Глава VIII — Джесс.

      Джесс зажмурился, скрипнув зубами. Жёсткая ткань штанов, насквозь пропитанная засохшей кровью, слиплась с кожей и напрочь отказывалась отходить от неё без боли несмотря на все прилагаемые усилия, а возможности размочить не предвиделось — вся имеющаяся вода находилась под строгой охраной и выдавалась порционно, лишь для того, чтобы утолить минимальную жажду.              — Можно обмочиться, — протянул Адек Йеленнель, заглянув ему через плечо. Джесс скептически вскинул бровь. — Что? Я просто предложил!              Будь они в Найитгхоре, он бы парировал этот непрошенный совет остроумной обидной шуткой, но сейчас лишь тяжело вздохнул, прекратив попытки добраться до раны, закрыл лицо руками и откинулся на жёсткий матрас, служивший постелью. У него больше не было права издеваться на Адеком. Этот мелкий придурок спас ему жизнь.              В дороге Джесс так и не успел приноровиться к своему новому статусу менкграита, а приказы всё ещё давались непросто — он постоянно сомневался и спрашивал совета у старших, но их нередко не было рядом, и тогда приходилось скрепя сердце полагаться на удачу и надеяться, что он не ошибётся и ничего не испортит. Удача упорно отворачивалась. Он всё портил.              Большинство солдат в его распоряжении были старше и опытнее, и ничуть не уважали ни своего непосредственного начальника, ни Йеленнеля, назначенного его заместителем, посмеиваясь с его попыток выглядеть важнее, чем есть, и напрочь отказываясь принимать его в свою компанию. С ними было тяжело. Он часто плакал от усталости и стыда, неся одиночный караул по ночам или накрывшись тонким одеялом с головой.              Ничего не получалось.              Он путал имена всех своих восемнадцати подчинённых, нередко ставя им смены подряд или вовсе забывая про кого-то на долгие дни, постоянно ошибался, отправляя одного и того же парня и дежурить на полевую кухню, и нести караул у границы лагеря, чем вызывал заслуженное недовольство и смешки бывалых вояк. Адек старался ему помогать, но был ещё младше и ещё неопытнее, а потому толку от его порывов было немного. Они не справлялись, а помощи ждать было не от кого.              Большинство менкграитов, отправившихся в составе армии госпожи Аксартдхатт, оказались такими же новичками, как и Джесс, бросая все усилия на то, чтобы не облажаться самим, и уж точно не могли выкроить время на поддержку брата, по несчастью. Обращаться к самой госпоже он не решался, справедливо полагая, что у той и без того дел больше, чем он может вообразить. И пусть с каждым днём тяжба управления чужими судьбами давалась ему всё легче, этого всё ещё было недостаточно. Джесс понял это, когда они пересекали первый Разлом в составе Очей.              Медленно продвигаться в абсолютной темноте, пока где-то на границе слуха чудится шёпот тысяч голосов, кожу режет сам воздух, а во мраке скрывается что-то настолько страшное, что смерть от клинка врага больше не кажется такой уж пугающей — это было выше его сил. Он старался следовать всем инструкциям, причём вполне успешно, но внутри кричал от ужаса и дрожал так, что стучали зубы.              Потом были бесплотные земли самого Восточного Ока, а в лагере начала заканчиваться вода. Стоило Джессу пожаловаться на сложность в распределении влаги, как Хонк — старый мерзавец, по чистой случайности приходящийся мужем Илле, — мигом поднял его на смех, заявив, что маленький менкграит сеет панику почём зря. Поганый ублюдок не упускал возможности опустить его и без того шаткий авторитет ниже уровня моря, словно о чём-то догадывался, но не решался признать этого вслух. Так или иначе, Хонку удавалось подпортить его жизнь там, куда не добрались его собственные ошибки, жажда, голод, усталость и недосып. По иронии судьбы именно память о его жене не позволяла Джессу окончательно расклеиться и пасть духом. Только слова Иллы и расшитая на удачу рубашка, подаренная ею перед расставанием, были причиной, по которой Джесс не остался в Разломе, покорившись голосам и смерти, которую они в себе несли.              На каждую едкую остроту Хонка он лишь паскудно улыбался, с трудом заставляя себя хранить маленький секрет, доверенный ему Иллой, и не использовать его в качестве тайного оружия. Удовольствие от неосведомлённости этого старого гада, тешило остатки его эго, вселяя лишь ему одному известное превосходство и причину, ради которой стоит выжить и вернуться домой.              «Я люблю тебя» — прошептала Илла, поцеловав его в последний раз, прежде чем он отправился на последнее же построение перед походом. Они прятались за колонной в одной из галерей, касаясь друг друга столь жадно, будто не верили, что встретятся вновь. Её красивые карие глаза искрились омрачённым счастьем, а в складке меж бровей залегла тихая печаль. На миг она прикусила губу и замешкалась, а потом прижалась к его груди и оборвала недолгое, но умиротворяющее молчание. — «Я жду твоего ребёнка»              И прежде, чем он успел осмыслить услышанное, грёбаный Адек Йеленнель показался из-за поворота и вынудил их отскочить друг от друга, а потом и вовсе разойтись, словно ничего и не было!              Джесс тогда плёлся вслед за новоявленным заместителем, совершенно не слушая его речь, пока в ушах звенело, а способность дышать будто бы вовсе покинула тело. Воздуха катастрофически не хватало, ноги сделались ватными, а в голове смешались эйфорическая лёгкость и небывалая тяжесть. В тот день он не запомнил ни слова из инструктажа и, пожалуй, именно этим подпортил себе карьеру. Впрочем… Какое ему теперь дело до продвижения по служебной лестнице?              Он станет отцом! Разве может быть хоть что-то прекраснее? — думал Джесс, оглушённый внезапной новостью. В тот день он верил, что наконец обретёт утерянный покой, а потом всё вновь покатилось Разлом знает куда.              Радость улетучилась в тот же миг, как его впервые уличили в глупости и бездарности. Джесс Кхаэрльмарель, туповатый придурок и безвольный увалень, позволивший погибнуть родной сестре получит на шею такую ответственность, с какой едва ли справится кто-то, многим лучше! О каком счастье отцовства может быть речь, если он был не в силах даже исполнять долг перед господством достойно? Как он планирует обеспечивать безопасность своего сына или дочери, если ещё не спас никого из тех, кто был ему дорог? Потерял Эдаркхатт, потерял Кордалейн, потерял Сафинеля… Не лучше ли будет вовсе погибнуть в этой войне и не портить жизнь невинному дитя?              Джесс корил себя за трусость, зная, что его долг перед Иллой и их ещё не рождённым ребёнком столь же непреклонен, как и долг перед господами. Даже если он не справится и будет отвратительным родителем, то всё равно обязан хотя бы существовать. Ему нельзя умирать, нельзя бросать тех, кто в нём нуждается, а значит придётся вернуться в Найитгхор и сделать всё, на что он окажется способен. И всё же, иногда, в особенно невыносимые минуты одиночества, внутренний голос молил его оборвать с прошлым и будущим все связи, нашёптывая о том, что Джесс не достоин быть счастливым, не заслужил иметь даже намёка на семью…              Больше всего он сожалел, что не сумел посоветоваться с Карлайдом перед отъездом. Отец не пришёл его проводить, а до того умело избегал даже случайных встреч и хуже всего было то, что Джесс прекрасно понимал, в чём была причина — конечно, Карлайд винит его в смерти возлюбленной и дочери, и именно поэтому не желает его даже видеть! Разве может быть иначе? На его месте он бы так и поступил. Отец имел на ненависть к нему полное право.              Тяжесть навалившейся ответственности, взявшей его в капкан, давила день и ночь, не позволяя вздохнуть полной грудью. Он должен был столько всего сделать, но в итоге вновь сглупил и теперь мог лишь терзаться муками совести. Надо было потребовать аудиенции у Карлайда, рассказать ему о положении Иллы и умолять позаботиться о ней! Что теперь с ней будет? Как она сможет справиться с трудностями совсем одна? Ей ведь больше некому помочь!              Джесс далеко-далеко, с трудом перебарывал панику, нахлынувшую после пересечения второй границы Очей, её муж рядом с ним — каким бы мерзавцем он ни был, Хонк защищал жену в меру своих сил, — отпускал липкие шуточки и совсем не планировал умирать, а подле неё остались лишь маленькие дети. Что если с Иллой что-то случится? Что если она так его и не дождётся, по тем или иным причинам?              Он боялся даже думать в этом направлении, но мысли то и дело срывались, мешая сосредоточиться на работе. Джесс ощущал своё бессилие всем телом, во время краткого отдыха зарываясь лицом в расшитую Иллой рубашку, давно потерявшую остатки её запаха, но хранящую тень вложенной заботы. Он должен был быть рядом с ней, помогать ей по дому, носить за неё тяжести и придумывать имя для малыша, но в той же мере оказался обязан идти по пустоши под палящим солнцем или сквозь жгучий мороз, нести вахту по много часов, храня сон своих подчинённых и товарищей, а потом бросаться в бой, делая вид, что готов умереть за благое дело, хотя это было не совсем так. Его разрывало надвое, перемалывало в труху, а всё, что он мог — собирать себя по кусочкам каждое утро, изображая подобие достойного раба, каким он не заслуживал зваться.              Джесс чувствовал себя настолько дерьмово, насколько вообще было возможно. Он жаждал обрести покой, пусть и через гибель, но всё ещё не имел на это никакого права.              Когда войско подобралось к Нокхфорту — жалкой на вид подземной деревеньке, с одним единственным зданием, возвышавшимся над песками пустоши, — госпожа Аксартдхатт объявила, что они должны взять на себя роль отвлекающего манёвра, пока армия Кханрейлира будет перевозить кхандхарды к столице Эвансфортов. Джесс собрал остатки сил и уверенности в себе, чтобы попытаться вселить боевой дух в своих солдат пламенной речью, а потом забился в угол палатки, дрожа от животного страха весь день кряду, пока солнце не закатилось, а госпожа не дала знак к наступлению. Он убеждал себя, что бой будет простым, что ничего ужасного не случится, но картины из недавнего прошлого затмевали зрение, лишь усиливая удушающую панику.              Кровь. Звон стали. Выпущенные кишки. Хруст костей. Страх. Снова кровь.              Джесс слишком ярко вспомнил всё, что случилось в том зале, в день, когда умерла Эдаркхатт. Он шагал на свою первую настоящую битву, не видя перед собой ничего, кроме алого марева, не слыша ничего, кроме пока что несуществующих предсмертных криков. Он думал, что справится, но опять ошибался.              Стоило вражеским отрядам, посланным на помощь из ближайших крупных городов, показаться на холме, Джесс понял, что не может сдвинуться с места. Сердце колотилось, как в часы его трансформации, норовя пробить дыру в грудной клетке, шум в ушах резал мозг, словно ножом, колени подкашивались, а паника захлестнула его с головой, не оставив никаких шансов на спасение. Он отрешённо наблюдал, как его подчинённые вступают в бой, так и не дождавшись прямого приказа, как госпожа Аксартдхатт выбивает двери, ведущие в подземный городок с помощью лезвий из кхаэрль-металла, как мальчишке в форме Эвансфортов, которому едва можно было дать тринадцать, распарывают горло, словно какой-то убойной свинье. А Джесс стоял посреди поля битвы и всё никак не мог вернуть контроль даже над дрожащими пальцами, из которых давно выпал клинок. Осознание сковавшей плоть беспомощности пришло быстро, но ничего не изменило. Он всё так же не мог пошевелиться, а бой не собирался заканчиваться.              Прямо на него двинулся громила в доспехах — менкграит, не иначе, — на ходу замахиваясь тяжёлым боевым молотом, грозившим вот-вот размозжить пустой череп Джесса. Он испугался так, что по щекам потекли слёзы, а в горле пересохло до тошноты, но в глубине души разливался странный покой и безразличие. Вот так он умрёт. Быстро и просто, не успев разочаровать ещё больше людей. Разве что Илла будет ужасно расстроена, но у неё есть Хонк, который ничуть не боялся битвы и с лёгкостью выкашивал вражеских солдат. С ней всё будет хорошо, а Джесс будет мёртв.              Он сумел закрыть глаза, но ожидаемого удара так и не последовало. Распахнув веки он с удивлением обнаружил, что из стыка лат громилы торчит кем-то мастерски пущенная стрела, а он сам безвольной грудой мяса валится на мокрый от крови песок. Джесс моргнул, дёрнулся в ломанной судороге и повалился на спину, беспомощно впившись взглядом в ночное небо. Страх вернулся, вытеснив смирение, и вновь проглотил его живьём, но сей раз, он нашёл в себе силы двигаться.              Джесс Кхаэрльмарель боялся смерти и ещё сильнее боялся подвести тех, то был ему дорог. Он должен выжить. Хотя бы попытаться, иначе его единственный ребёнок будет расти, зная, что его отец погиб трусом.              Какой-то мелкий, юркий гадёныш набросился на него, вдавив в землю всем телом, норовя всадить кинжал в горло, но Джесс вовремя перехватил его руку, без труда сдерживая атаку простого раба. Он, Разлом побери, всё ещё оставался менкграитом! Он не умрёт от рук какого-то идиота, который этого не понимает!              Неожиданно противник выхватил второй нож из сапога и полоснул его по ноге, прямо над коленом, вызвав прилив острой боли и злости. Джесс со всей силы толкнул его в грудь и со смесью ужаса и восхищения проследил взглядом за тем, как фигурка врага пролетает несколько метров, прежде чем напороться на пику с чёрным ободом, а потом на шее сомкнулись чьи-то столь сильные и крепкие руки, что он не смог оторвать их от себя, несмотря на все приложенные усилия. Воздух в лёгких закончился, а в глазах потемнело за секунду до того, как он разглядел за спиной якобы поверженного громилу-менкграита, который продолжал бороться за победу, даже с торчащей из груди стрелой.              Внезапно хватка ослабла и зрение вернулось. Джесс судорожно хватал ртом воздух, выползая из смертельных объятий врага, из глазницы которого торчал короткий клинок. Адек Йеленнель, такой хрупкий, невысокий, юный и залитый кровью с ног до головы, выдернул своё оружие из мёртвого тела и потащил Джесса в сторону от гущи сражения, прямо на ходу поднимая на ноги и подталкивая в импровизированное укрытие. Он окончательно потерял связь с реальностью и лишь сбивчиво шептал благодарности, заливаясь слезами и позволяя каждой мышце дрожать, напрягаясь до судорог.              Стыд за собственную беспомощность и трусость пришёл намного позже, в сторожевой палатке у входа в Нокхфорт, при попытке отодрать от кожи высохший слой ткани, покрытой кровью и песком. Джесс Кхаэрльмарель чувствовал себя настолько жалким, бесполезным и бессмысленным, что не находил в душе сил даже смотреть на своего спасителя, глотая слёзы, которые всё равно лезли наружу. Его мутило от боли и жажды, крошки давнего ужина то и дело подкатывали к глотке, губы дрожали, а сознание то и дело проваливалось во мрак, до ужаса напоминающий Вечную Ночь.              — Кхаэрльмарель, ты чего? — Адек беззвучно присел рядом, хмуря кустистые брови и обгрызая кожицу вокруг грязных ногтей. — Мы же победили!              — Победили… — эхом отозвался Джесс и отнял руки от лица, пристально вглядываясь в лицо Йеленнеля. Он хотел, чтобы его оставили в покое, хотел смутить Адека так, чтобы он больше никогда к нему не лез и, что важнее, больше не спасал его от заслуженной гибели. Он ненавидел свою жизнь, которую не заслуживал, а ещё больше ненавидел предательский инстинкт самосохранения, вынудивший его бороться за продолжение бесплотных страданий. — И сколько наших ради этого умерло?              — Из твоего отряда только двое, — помрачнев и отведя глаза, буркнул Йеленнель и повёл узкими плечами. — Но дело-то не в самом сражении, просто они… не успели сориентироваться!              — Потому что я замешкался! — голос сделал незапланированный кульбит, разом подскочив до неуместной высоты. Джесс рывком сел, буравя товарища пылающим от стыда и злости взглядом. — Два достойных человека мертвы, потому что я струсил!              — И вовсе нет! — Адек пододвинулся ближе, неожиданно вцепившись в ворот его рубахи и крепко встряхнув. — Они мертвы лишь потому, что были беспечными пьяницами, а если бы дело было только в тебе, то мы бы сдохли всем отрядом!              Джесс не нашёлся с ответом, ошеломлённо хватая ртом воздух. Йеленнель говорил лишь сухие факты, но чувство вины, вцепившееся в него с третьей стороны, вдобавок к переживаниям о долге перед Иллой и господством, не разжало зубы ни на миг.              Рывком оторвав руку Адека от себя, Джесс отвернулся, отполз в самый дальний угол жалкой постели, не желая более продолжать этот бессмысленный разговор. Ему хотелось лишь выспаться, провалиться в чудесный сон или благое забвение, перестать чувствовать вкус рвоты, крови и пепла на языке, забыться навсегда и отринуть все тревоги. Хотя бы на пару часов, прежде чем его кошмар продолжится.              — Кхаэрльмарель, — негромко окликнул Адек, продолжавший сидеть рядом, вместо того чтобы уйти на свой матрас и наконец заткнуться. — Я не знаю, что с тобой происходит, но… Ты должен собраться.              — А то я не знаю, — холодно прошелестел Джесс. Картинка перед глазами начала плыть вновь, вынудив повалиться набок и уткнуться лицом в вонючую жёсткую подстилку. Потревоженная рана на ноге заливала её кровью, но мысль пойти к полевому лекарю в голову даже не пришла. — Думаешь я не делаю всё, что могу?              — Нет, не делаешь, — сухо, но абсолютно искренне парировал Йеленнель. Джесс промычал что-то нечленораздельное в попытке протестовать, но отрицать правоту заместителя не смог. — Хрен знает, что тебе мешает, но разберись с этим, пока не сдох.              — А если и сдохну, что с того? — слова сорвались с языка и полились бурным потоком раньше, чем он успел их обдумать, но ресурса на сожаления о честности уже не осталось. — Какая разница? Вы и без меня нормально справляетесь! Я только и могу что рыдать, как девчонка, или гадить под себя! Только воду трачу почём зря…              Повисла пауза. Джесс не мог видеть его лица, но был уверен, что Адек жуёт губы, натужно соображая, чем крыть эту простую истину.              — Ты дурак что ли? — стоило ли ожидать от него что-то более вразумительное?              — А ты? — он повернул голову, бросив на Йеленнеля сумрачный взгляд исподлобья.              — Может и так, но я хотя бы нашёл причину не строить из себя хрен пойми что, пока все вокруг отдуваются! — Адек дёрнул подбородком, пожав плечами. — Думаешь всем станет легче, если ты помрёшь?              — А ты что, собрался плакать над моей могилкой? — меланхолично проворчал Джесс, перекатившись на спину и закинув руки за голову. — Поздравляю, придурок, ты там будешь единственным посетителем!              — У тебя она хотя бы будет, — Йеленнель нахмурился, подобрав под себя ноги. Было в его тоне что-то незнакомое и тоскливое, словно он распахнул душу ничуть не меньше Джесса. — А что останется после меня? После всех, кому не удалось родиться с деревянной ложкой в заднице?              — Память, — буркнул он, смущённо поджав губы. Шрамы на лице, оставшиеся со времён Резни в Зале, отчего-то начало саднить, как в первые дни. — Кто-то да будет вспоминать, каким ты был назойливым ублюдком.              — Я этого не хочу, — тихо произнёс Адек, отрешённо глядя в пространство. На по-детски мягких щеках заиграл румянец, а кончики пальцев бездумно тарабанили по коленке. — Я хочу, чтобы меня помнили героем, мужем и папашкой десятка детишек, а не тем, что я сейчас. А для этого нужно пережить эту войну, как бы трудно ни было.              — Поздравляю, — беспричинно едко прокомментировал Джесс, приобняв себя за плечи. — Как это относится ко мне и моей скорой кончине?              — Потому что тебя тоже будут вспоминать, придурка кусок! — Йеленнель рывком повернул к нему голову и стукнул кулаком по матрасу. — У тебя будет настоящая могила, и ты что, всерьёз хочешь, чтобы детишки к ней приходили сто лет спустя, а их мамаша рассказывала, мол здесь покоится Джесс Кхаэрльмарель, был менкграитом полторы луны и помер от меланхолии посреди пустоши да в луже мочи, так ничего и не сделав полезного? Серьёзно, Кхаэрльмарель? Туда ты свои привилегии пускаешь? Под дхарий хвост?              Джесс подавился воздухом, возмущённо вытаращив глаза. Да как он смеет судить о нём со своей колокольни? Адек понятия не имел, сколько всего на него навалилось и что ему пришлось пережить, прежде чем оказаться на самом дне!              — Не может быть, чтобы тебе не было ради чего жить! — продолжил Йеленнель, не дождавшись ответа. — Ты действительно собираешься оставить всё, просто чтобы не напрягаться лишний раз?              — Да какое тебе вообще дело?! — вспылив, выкрикнул Джесс и сжал ткань матраса в кулаке. — Чего ты ко мне прицепился?!              — Потому что ты мой друг! — горячо прошипел Адек, вскочив на ноги. — Ты был мне другом кучу лет, и я не хочу, чтобы ты умирал!              Джесс замер, с трудом переваривая услышанное. Он искренне считал, что Йеленнель для него не больше, чем просто знакомый, даже не думая о тех чувствах, которые тот к нему питал… Неужели все те разы, когда он смеялся над глупостью этого мальчишки, когда подставлял перед старшими, когда ни во что не ставил и откровенно смеялся над ним, Адек искренне верил, что такого проявление их дружбы? Как он мог этого не замечать?              — У меня не так много друзей, чтобы я ими разбрасывался, — хмуро пробормотал Йеленнель, скрестив руки на груди. — А из старших только ты…              — Я не… — Джесс сглотнул, сгорая от стыда. — Я этого не знал. Прости.              От мысли что он годами вёл себя, как самодовольный эгоцентричный ублюдок… как самый настоящий господин, которым он не был, на душе стало ещё хуже, чем раньше, хотя ещё минуту назад казалось, что отвратительнее быть просто не может. Вопреки стараниям Адека провалиться сквозь землю и умереть захотелось только сильнее.              — Да ладно тебе, Кхаэрльмарель, — он слабо улыбнулся, опустившись на матрас совсем рядом и потрепав Джесса по плечу. — Хватит сопли разводить! У тебя ведь есть твоя престарелая подружка, разве нет? Как её зовут? Ты не рассказывал, но раз уж собрался помирать, то чего теперь скрывать!              Тихий смешок сорвался с искусанных в кровь губ, утонув в захлестнувшей с головой тоске. Знал бы Адек Йеленнель, что в попытке его отвлечь, он лишь загнал Джесса глубже под тяжёлый полог болезненных воспоминаний.              — Я не могу этого сказать, — пробормотал Джесс, покачав головой. — У нас всё вроде как слишком… сложно. Да и ты мне, кстати, тоже имени своей подружки не называл!              — Правда? — Адек сконфуженно поёжился. — Я думал, что уже рассказал… Её зовут Арила! Она конечно из шлюшек, но это вообще не важно! Она очень хорошая и обещала, что будет за меня молиться, а я обещал, что вернусь домой и возьму её в жёны!              — Здорово, — уронил Джесс, отвернувшись и сделав глубокий вдох. Быть может Адек Йеленнель и оказался неплохим человеком, но ума в нём всё ещё было немного — как можно было поверить, что девица из нижнего города всерьёз согласиться выйти за простого раба, пусть и с фамильным именем? Впрочем, а так ли вообще важен ум? Больше всего зла ему причиняли именно умные люди… — Жаль, что ты нас не познакомил.              — Ещё познакомлю! — уверенно заявил Адек, вздёрнув подбородок.              — Ладно, — он ни капли в это не поверил, но сил на спор уже не оставалось. Джесс был благодарен Адеку за его пусть и провальную, но искреннюю попытку его поддержать, а потому не хотел заканчивать разговор на неприятной ноте. — Спасибо.              — Да не за что! — Йеленнель хлопнул его по руке и широко зевнул, после чего пополз к своему спальному месту. — Крепкий снов, Кхаэрльмарель!              — Крепких снов, — повторил Джесс и отвернулся к стенке, зажмурившись и накрывшись тонким одеялом. Сквозь смеженные веки и щели в тенте проникало восходящее солнце, а за пределами палатки шумел ветер и голоса дежурных. Контроль над телом ослабевал, позволяя мышцам расслабиться и погрузиться в долгожданный отдых, но вместе с этим ослабевал и контроль на собственным разумом. Джесс попытался не думать об Илле, но новый виток переживаний переехал его многотонной телегой.              Даже если он последует совету Адека и вернётся домой, как он сможет быть с Иллой и их ребёнком, если Хонк сумеет выжить? Вдруг он поймёт, что дитя не от него и убьёт жену за неверность? А если старого ублюдка ранят и отправят в Найитгхор раньше, чем завершится война? Джесс ведь ничего не сможет сделать! Как он сумеет спасти свою возлюбленную, единственного дорогого человека, кто у него остался?              Дерьмо… Вот ведь дерьмо!              Джесс накрылся одеялом с головой и крепко врезал себе по лицу, но это ни капли не помогло. Хотелось выть от безысходности и бессилия, пронизавшего саму его суть. Из-за него может умереть Илла, из-за него погибли Йеленна и Эдаркхатт, из-за него сестра никогда не сможет вырасти и спасти Новый мир от того беспросветного мрака, который последует за Революцией… Джесс Кхаэрльмарель пока что был виновен лишь в нескольких сотнях смертей, но уже очень скоро на его совести будут тысячи, если не десятки тысяч! Он не спасёт Иллу от жестокого мужа, не спасёт маленькую госпожу Кордалейн от Майлакхов, не спасёт никого, включая себя. Все, к кому он прикасался, погибали, всё, до чего он дотрагивался разрушалось. Джесс был ходячим проклятием для всех и каждого, и никак не мог на это повлиять! И хуже всего было то, что он продолжал выживать сам того не желая, его спасали все, кому не лень, не зная, какие беды принесёт этот бессмысленный героизм! То Карлайд, то Адек… А что, если и они умрут по его вине?              Джесс судорожно всхлипнул, но услышав шелест тента и звуки шагов был вынужден заткнуться и зажать рот руками. Йеленнелю приспичило что ли или их соседи вернулись с дежурства? Прежде, чем он успел обернуться и проверить свою теорию, кто-то стащил с него одеяло, а затем чьи-то крепкие руки выволокли его из постели за шкирку.              Ошеломлённо хлопая глазами, Джесс завертел головой, обнаружив двух крупных менкграитов из старой гвардии, служивших лично госпоже Аксартдхатт. Не проронив ни слова, мрачная парочка поставила его на ноги и потащила из палатки, крепко держа за оба локтя. Последним, что он увидел, прежде чем ослеп от яркого дневного света, был мирно посапывающий Адек.              — Что происходит? — голос дрожал от страха перед неизвестностью и полного непонимания происходящего.              Ему никто не ответил. Заспанные солдаты, несущие караул под открытым небом, поглядывали на него с любопытством, пока менкграиты вели его между палаток, словно какого-то преступника. Впрочем, он ведь таким и был! Ну конечно… Его трусость, недозволительная в военное время, не осталась незамеченной! Что теперь будет? Его казнят? Страха перед этим развитием событий не было. Джесс лишь хотел, чтобы всё закончилось побыстрее.              Оказавшись перед бетонной постройкой, хранящей вход в Нокхфорт, он облизнул высохшие губы и бросил взгляд на холм, где догорали трупы вражеских солдат. Столб чёрного дыма поднимался в чистое небо, а вонь жжёной плоти расползалась по лагерю, вызывая желание поскорее от неё скрыться. Не дожидаясь толчка в спину, Джесс шагнул в тёмный проём, двери от которого валялись на песке в нескольких метрах в сторону, и торопливо двинулся по узкой винтовой лестнице, ведущей в подземный город. Менкграиты следовали за ним по пятам, подталкивая в нужную сторону на развилках, словно две сумрачные тени.              Продвигаясь по коридорам деревеньки, Джесс чувствовал себя всё хуже и хуже. Все двери были выбиты, от тех, за которыми находился новый коридор, до тех, что укрывали жилые отсеки. Благодаря эху до слуха доносились всхлипывания и плач местных жителей, а вонь гниющего мяса отчего-то никак не пропадала. Проходя мимо большого разгромленного зала, некогда служившего кухней, он замешкался, заглянув во внутрь и застыл на месте, не решаясь вздохнуть.              В дальнем углу, неловко привалившись к стене, неподвижно лежала хрупкая девушка на пару лет младше Джесса. Платье, изорвано в лохмотья, а от подола и вовсе ничего не осталось. На смуглой коже темнели синяки. Лужа тёмной крови успела высохнуть. Даже с большого расстояния можно было разглядеть глубокую рану, рассекающую тонкое предплечье вдоль, а здоровая рука даже после смерти продолжала сжимать кухонный нож и крест, на который молились приверженцы Старой Веры.              — Шевелись, — низкий голос одного из менкграитов заставил вздрогнуть, как и ощутимый толчок меж лопаток. Джесс сглотнул и повиновался приказу, не обращая внимания на хромоту и боль в повреждённой ноге.              Он не хотел думать, что произошло в этом городе. Если наверху разразилось просто жестокое сражение, то здесь, на глубине, в мирной деревеньке, отгремел настоящий ад.              Солдат в чёрном на пути становилось всё больше, а взгляды из любопытных сделались осуждающими и презрительными, но Джесс больше удивился, обнаружив у себя перед носом закрытые двери. Один из сопровождающих остался с ним, а второй скользнул в запертое помещение, охраняемое дюжиной воинов.              Прошло не меньше минуты, прежде чем дверцы распахнулись, а старый менкграит втолкнул его в большой, по меркам крошечного городишки, зал, отныне превратившийся в командный пункт для захватчиков. У правой стены, вокруг длинного стола, столпились офицеры и менкграиты, а на левой… Джесс выдохнул сквозь сжатые зубы и оступился, не повалившись на пол лишь благодаря крепкой хватке провожатого.              Семнадцать тел были прикручены прямо к камню вывернутыми из стены металлическими арматурами. Большая часть, насколько можно было судить по изувеченной плоти, оказалась мужчинами, чьи лица были разбиты в сплошной фарш, с торчащими осколками размолотых черепов, а разобрать цвет одежду уже не представлялось возможным — кровь, сочащаяся из вскрытых брюшных полостей, залила всё. Внутренние органы свисали из страшных ран, зависнув над полом, словно причудливые гирлянды. Было удивительно и странно испытать облегчение, когда среди трупов не нашлось детей.              К горлу подкатила рвота, но Джесс сумел проглотить всё обратно, с трудом оторвав взгляд от изуродованных мертвецов и сосредоточившись на госпоже Аксартдхатт, восседающей у центра дальней стены, на импровизированном троне, сбитом из нескольких скамей. Менкграит подвёл его ближе и между ним и госпожой остались жалкие несколько метров. В какой-то миг яркие фиолетовые глаза, искрящиеся раздражением, встретились с испуганными, тёмно-голубыми, и Джесс вновь споткнулся, но на сей раз никто его не удержал, позволив рухнуть на пол и разбить подбородок.              Медленно встав на четвереньки и сгорая от позора, он поднял взгляд на госпожу, но её безупречное лицо выражало такую злость, что пришлось переключиться на тёмную фигуру рядом. Хонк наградил его паскудной ухмылкой и что-то торопливо зашептал на ухо госпожи, но та лишь закатила глаза и жестом приказала ему заткнуться и отойти к остальным.              — Ты обвиняешься в неисполнении служебных обязанностей и уклонению от долга перед господством, — сухо произнесла Аксартдхатт, склонив голову набок и пристально вглядываясь в его лицо. Шёпот и тихие разговоры за столом мигом смолкли. Никто не решался перебивать госпожу. — Это правда?              Джесс опустил голову и закусил губу до крови, стыдясь даже смотреть на неё. Госпожа доверила ему быть менкграитом, сочла его достойным этого титула, а он не оправдал её доверие, опозорив не только себя, но и её.              — Да, — тихо пробормотал он, шмыгнув носом и утерев кровь на подбородке рукавом рубахи. Переборов страх, Джесс всё же сумел взглянуть на госпожу и обнаружил, что Аксартдхатт удивлённо подняла брови, сложила руки на коленях и замерла, словно не ожидала услышать такой ответ.              — Ты… — она прокашлялась, расправив ткань нового, чистого походного одеяния, лишённого привычной длинной юбки в пол. — Ты признаёшься в озвученных преступления?              — Да, моя госпожа, — покорно подтвердил Джесс, выпрямив спину. Он знал, что виновен и был готов понести заслуженное наказание. Какой смысл бегать от правосудия? Быть может теперь, после признания, муки совести хоть немного ослабнут?              — В таком случае, по законам военного времени, тебе придётся расплатиться за свою ошибку, — госпожа встала со своего места и неторопливо спустилась по ступеням небольшого помоста. Должно быть всего два дня назад именно отсюда со своими поданными говорил городской менграит. Должно быть этим утром этот бедолага оказался первым из тех, кого распяли на левой стене. — Двадцать четыре удара плетью, менкграит Джесс. Готов ли ты принять наказание или тебе есть, что сказать в своё оправдание?              — Мне нечего сказать, госпожа      Аксартдхатт, — тихо выдавил Джесс, бросив на неё усталый взгляд. Он ожидал не меньше сорока, и от того чувствовал, что для искупления этого не достаточно.              — Как пожелаешь, — раздражённо дёрнув плечом, прошипела она и махнула рукой двум уже знакомым Джессу громилам. Те переглянулись, хмыкнули и без труда поволокли его к вбитому в пол металлическому столбу в центре зала.              Медленно стащив рубаху через голову, Джесс самостоятельно протянул руки к цепям, позволив менкграитам приковать его к столбику так, чтобы возможности увернуться или избежать ударов не осталось. Двадцать четыре плети. Это даже меньше, чем дают за воровство еды! Слишком мало, чтобы искупить смерти хотя бы двух его подчинённых… Почему госпожа его так щадит? Разве любой менкграит не способен вынести больше двух сотен? Почему никто не может судить его справедливо?!              — Моя госпожа, — заискивающий голос Хонка резанул по ушам. — Могу ли я воспользоваться поправкой о донесениях и самостоятельно наказать этого… преступника?              — Не можешь, — непреклонно отозвалась Аксартдхатт, обогнув Джесса по кругу и на миг оказавшись в поле его зрения и сверкнув опасной белозубой улыбкой. — Я сегодня ещё не наигралась с глупыми маленькими мальчиками…              Хлыст зашуршал по полу, вызвав мириады мурашек, разбегавшихся по обнажённой спине. Джесс не хотел закрывать глаза, но прямо перед ним были трупы, а смотреть на них без тошноты никак не получалось. Госпожа оказалась прямо позади и склонилась к его уху, защекотав кожу прохладным дыханием и выбившимися из косы волосами. Рана над коленом, принявшим на себя половину веса, вновь открылась.              — Тебе так нравится боль, малыш Дхшесси? — промурлыкала Аксартдхатт, перейдя на высокий язык. — Никогда не видела, чтобы кто-то её так жаждал. Кажется, любовь к острым ощущениям у тебя наследственное…              Удар настиг его столь неожиданно, что с губ сорвался предательский крик. Спину обожгло так, будто кто-то вылил на кожу расплавленный металл. Против собственной воли Джесс рванулся в сторону, на чистых инстинктах пытаясь освободиться и избежать следующего, но тот всё не следовал.              — Считай сам, менкграит Джесс, — холодно приказала госпожа, вновь обойдя его по кругу. — У меня всегда было дурно с арифметикой.              — Один, — прохрипел он, дрожа всем телом. Боль начала утихать, но будто ощутив это не хуже его, Аксартдхатт сразу же нанесла следующий. Джесс прикусил язык и сдержал крик, но из глаз брызнули слёзы. Он чувствовал себя униженным, но радость от возможности хоть и частично, но искупить вину оказалась сильнее. — Два…              Интересно, может ли он нарушить приказ госпожи? С тех пор, как узы Света связали их воедино, он не мог о таком даже помыслить, но теперь, когда сознание затуманилось болью, душевной и физической, это казалось почти реальным.              — Три! — его трясло, рот наполнялся кровью, колени дрожали, не в силах выдерживать вес обмякшего тела, но разум очистился, собрав из обрывков мыслей преступный, но столь желанный план. — Четыре…              Джесс просто хотел получить справедливое наказание за все свои грехи. Он был виновен в слишком ужасных вещах, чтобы отделаться ещё какими-то двадцатью жалкими плетьми. Из-за него гибли люди, из-за него всё пошло по одному месту, из-за него Илла осталась одна, из-за него отец не смог участвовать в войне…              — Четыре, — одними губами повторил Джесс. Госпожа приказала ему считать, и он не сможет увернуться от этого, но приказывала ли она считать по прядку? Нет. Хлыст вновь опустился на разгорячённую, ноющую кожу, а взгляд притупило алое марево. — Четыре.              Аксартдхатт остановилась, клоня голову набок. Джесс видел краем глаза, как на её безупречно-красивом, симметричном лице расплывается удивлённая, но понимающая улыбка. Удары вновь посыпались на него, слёзы катились по щекам, каждую клетку тела ломило от боли и напряжения, а с губ сквозь крик срывалось всё тоже число. Он мучительно желал, чтобы агония прекратилась, но столь же сильно жаждал получить по заслугам. Слабость давала о себе знать, трусость впитывалась в кожу вместе с потом и кровью, градом катящимися по спине, лоб горел, а сознание воспалялось. Джесс терпел столько, сколько мог, потеряв настоящий счёт на седьмой четвёрке, а в какой-то момент поддался инстинкту самосохранения и перескочил на пятёрку.              Джесс уже не помнил, сколько длилось наказание, сколько ложных чисел сорвалось с его языка. Госпожа подыгрывала ему без всяких вопросов, делая вид, что ничего не происходит. Иногда он срывался и перескакивал на следующую цифру, в надежде закончить боль, но быстро собирался с мыслями и вновь продолжал шептать одно и тоже, хотя крупная дрожь била его непрерывно, а штаны с задней стороны пропитались кровью целиком. Перед внутренним взором с каждым ударом вспыхивали страшные картины прошлого, напоминая, почему он делает то, что делает.              Распоротое горло Лэнка Сафинеля — его вина. Если бы он успел сориентироваться быстрее и предупредить наставника, тот бы не погиб. Йеленна и Эдаркхатт, нанизанные на стрелу, словно какое-то безумное канапе — его вина. Он должен был позволить стреле врезаться в собственную плоть и изменить траекторию её полёта. Илла, которая осталась одна, в опасном положении — все знают, как часто женщину умирают в родах, — которая может погибнуть от рук поганого старого ублюдка. Он должен был позаботиться о её защите, а ещё лучше вовсе держать хрен в штанах и не подставлять её перед обществом. Те двое парней, имён которых он даже не помнил — его вина. Сколько ещё они могли бы прожить, если бы он не стоял столбом, как самый последний трус? Кордалейн… Если бы только ему хватило мозгов наплевать на приказы и всюду следовать за ней! Что теперь с ней стало? Наверняка она пережила что-то в сотню раз хуже, чем какая-то порка. Сотни людей в зале, погибших во время Резни, от чьих тел ничего не осталось. Тысячи тех, кому только предстоит погибнуть из-за него. Девочка, убившая себя на разгромленной кухне — он мог бы не лежать пластом в своей палатке, а попытаться предотвратить бесчинства.              Всё это — его вина. Он заслужил наказание намного страшнее.              — Девять… — Джесс содрогнулся. Зрение и слух покинули его уже давно, а всё, что осталось, было лишь болью, ненавистью к себе и пылающей огнём кожей на спине. Он больше не пытался вырваться, обвиснув на оковах безвольным мешком костей. Под коленями скопилась лужа крови и рвоты, которую всё же не вышло сдержать. — Десять.              Он был слабым и жалким, совершенно бесполезным, но приносящим вред. Лучше было бы умереть прямо здесь от сотен плетей, чем продолжать позорить Карлайда и всё господство заодно. Джесс не сможет ничего исправить — он слишком незначителен, но сможет испортить всё ещё сильнее. Абсурдно и нелогично, но до боли правдиво.              Джесс не знал, продолжают ли менкграиты и офицеры наблюдать за ним, или давно потеряли к публичному наказанию всякий интерес, не знал, сколько прошло времени. Сознание меркло с каждой секундой, пробуждаясь лишь в те короткие мгновения, когда хлыст опускался на спину, мерно и беспощадно. Аксартдхатт больше его не жалела, используя всю доступную силу. Он считал и считал, путался в числах, перескакивал с двенадцати на десятку, а затем выдыхал «пятнадцать», окончательно потеряв связь с реальностью, но упорно избегая двадцати четырёх.              В очередной раз провалившись во мрак, Джесс на миг увидел сиреневую звезду и потянулся к ней, но вспомнив, что внутри живут призраки его преступлений, испугался и вынырнул в реальность. Холодный мокрый пол. Прохлада подземного города, кусающая открытые участки кожи. Жар, расползающийся по спине. Тишина, звеневшая в ушах. Металлические оковы, стёршие запястья в кровь. Усталость, безумная и всепожирающая. Чужая непреклонная воля заставила его прийти в чувства, лишь чтобы захватить разум. Он не мог ей перечить, как бы сильно не хотел.              — Напомни-ка мне, какое число идёт за двадцати тремя? — ледяной голос госпожи Аксартдхатт прозвучал не столько снаружи, сколько изнутри, словно он вновь оказался в Разломе. Джесс не хотел отвечать, но не мог противостоять прямому вопросу от той, чей Свет тёк по его венам.              — Двадцать четыре, — прошептал он. Джесс проиграл. Его глупый манёвр был пресечён в корне, и пусть количество полученных плетей в несколько раз превышало обещанное, он всё ещё держался за убеждение, что этого недостаточно.              Чьи-то холодные руки распахнули оковы, и он повалился на пол, не в силах даже дышать, но чужеродная воля всё никак не позволяла потерять сознание окончательно. Незримый поводок натянулся, удерживая его над пропастью пустоты, душил, но не отпускал. Джесс всхлипнул и с трудом сфокусировал взгляд на реальности.              Зал опустел, и только трупы на стене продолжали мерно гнить. С трудом подобрав под себя ноги, Джесс сумел сесть, задыхаясь от боли и жестокой хватки не озвученных, но действующих приказов. Слёзы покатились по щекам, скапливаясь на кончике носа и в складках губ. Ему хотелось домой, но того дома, который он помнил, в которым жил шестнадцать лет, больше не существовало.              — Доволен? — негромко поинтересовалась госпожа Аксартдхатт, элегантно опустившись на ступеньку, ведущую к самодельному трону. Достав из кармана трубку, она распалила её щелчком пальцев и сделала затяжку. — Понравилось?              — А вам? — хрипло выдавил Джесс, позабыв с кем и где разговаривает. Быть может его всё же казнят за дерзость?              — Вполне! — Аксартдхатт хлопнула в ладоши и рассмеялась, выдохнув облако сизого дыма, горький аромат которого смог перебить вонь разлагающихся тел. Джесс сумел сделать глубокий вдох, медленно вытащив ноги из-под задницы и с трудом сев нормально, подтянув колени к груди. — Но мне интересно, малыш Джесс, за что хоть я тебя порола?              Он быстро опустил глаза и попытался сглотнуть, но сухость во рту лишь обострилась. Возможности не ответить на вопрос попросту не было, Джесс даже не мог вообразить, что промолчит или солжёт, и от этого в груди разливался липкий страх. Он потерял какой-то незаменимый кусок собственной личности, самой своей сути, а в замет получил лишь кучу ответственности, к которой оказался не готов.              — Я виновен в большем количестве вещей, чем уклонение от обязанностей, — тихо произнёс он, дёрнув плечом. Спину мерзко защекотало от стремительно затягивающихся ран. Джесс не заслуживал столь быстрого исцеления. — Из-за меня умерло много людей.              — Это каких же? — госпожа хмыкнула, протянув ему трубку. Джесс неловко сделал затяжку и мигом раскашлялся с непривычки.              — Мои подчинённые, Йеленна и госпожа Эдаркхатт, менкграит Сафинель, — он перечислил лишь тех, кто первым пришёл в голову, опущенную ниже плеч. Всё, только бы не встречаться с Аксартдхатт глазами. Признаваться было тяжело, но солгать было бы в тысячу раз тяжелее. — Всё из-за меня.              Повисла пауза, такая отвратительная и неподъёмная, что казалось вот-вот разверзнется пол. Госпожа неторопливо изъяла из его рук трубку, вновь затянулась и звонко хихикнула, откинув голову назад. Джесс вжал голову в плечи, зная, что смех Аксартдхатт Кхаэрльмар едва ли когда-то предвещал что-то хорошее.              — А не насрать ли, дорогой?              — Что? — сердце пропустило удар от удивления. Он в упор не мог сформулировать из своего шока, возмущения и непонимания ни единой фразы, ошеломлённо глядя на госпожу. На полных губах играла беспечная ухмылка.              — Какое тебе дело, кто за тебя помер? — почти по слогам, словно для малого ребёнка пояснила Аксартдхатт. — Что с того-то?              — Но я клялся их защищать!              — Поздравляю, ты провалил клятву и должен понести законную кару, — она лениво расправила плащ, постучав мундштуком по подбородку. — К чему лить слёзы?              — Потому что это были мои близкие люди!              — Ой ли? — улыбка стала насмешливой. — Тебя прям распирало от нежности к моей внучке и её мамочке? Или быть может имена своих солдат ты помнишь? Ох, нет, дай угадаю! Сафинель был просто незаменимой фигурой в твоей жизни!              Джесс пристыжено замер, лихорадочно переваривая услышанное. Госпожа была права, но разве мог он просто взять и выключить всепоглощающее чувство вины?              — Я просто не могу так жить, — одними губами прошептал он. — Я не заслуживаю жить, когда мертвы ты, кто достоин больше.              — Так сделай себя достойным и прекрати ныть наконец! — Аксартдхатт раздражённо наморщила нос и рывком встала. — Ты можешь заслужить право на жизнь, как и любой другой раб, а можешь стоять столбом и всё портить! Это зависит только от тебя, потому что, смею тебя обрадовать, высших сил и судьбы не существует!              — Но… — Джесс зажмурился, чувствуя себя загнанным в угол. Она была права во всём, так права, что аргументов для спора не оставалось. Всё действительно было только в его руках, а он — законченный слабак и идиот, — ничего с этим не делал, и от того ненависть к себе лишь усиливалась. — Что я могу сделать? Я не способен управлять солдатами, я их подвожу… Я боюсь! Я так сильно боюсь битв, крови и…              Хлёсткая пощёчина оборвала его сбивчивое объяснение, обожгла щёку.              — А я боюсь, что стану первым макхи помершим от старости в ожидании, когда мой менкграит перестанет оправдывать свою дурость, — ледяным тоном прошипела Аксартдхатт. — Если трясёшься от войны, то мог бы сказать об этом до трансформации, а теперь либо исправляйся, либо я подвешу тебя в компанию к этим!              Она мотнула головой в сторону изувеченных трупов.              — Если бы я знал, как это исправить… — сглотнув ком в горле и вздрогнув от страшного зрелища, пробормотал Джесс.              — Тебе очень повезло, дорогой, — язвительные нотки перемешались с жутким угрожающим эхом в низком мурлыкающем голосе. — Я знаю. Вставай.              Ноги дрожали и не держали вес, но крюк из связи Света рванул его за пупок и заставил вскочить несмотря на бессилие и адскую боль в разодранной спине. Покачнувшись, Джесс сделал несколько заплетающихся шагов назад и ухватился на столб, к которому ещё недавно был прикован. Аксартдхатт неторопливо последовала за ним, опасно ухмыляясь и остановилась на расстоянии вытянутой руки.              — Ты самое жалкое существо, что я видела в своей жизни, — констатировала она, неожиданно выхватив короткий кинжал, ранее покоившийся на поясе. — Я хочу проверить, возможно ли сделать из тебя что-то лицеприятное! Назовём это вызовом…              Джесс испуганно замер, хватая ртом сухой сладковатый воздух, но вместо того, чтобы ударить его клинком, госпожа протянула его рукоятью вперёд.              — Тебе очень повезло, менкграит Джесс, потому что сегодня одного кретина из моей личной охраны пришлось казнить за неуместные шалости с местными мелкими шлюшками, — Аксартдхатт указала глазами на одно из тел на стене, отличие которого от прочих было невозможно заметить из-за степени повреждений. — Боюсь, у меня не остаётся выбора, кроме как назначить ему замену!              Джесс едва не рухнул на пол, подумав, что это повышение может понести за собой ещё больше сложностей и ответственности. Да они что, все издеваются что ли?! Он прямым текстом сказал, что умеет только всё портить, а его толкают вверх по служебной лестнице, словно какого-то героя!              — Нет! — он не узнавал собственный хриплый голос, в который было вложено столько сил. Одно простое «нет», далось сложнее, чем весь путь, который он проделал ранее.              — Нет? — переспросила госпожа Аксартдхатт. Прекрасное лицо дёрнулось, словно от удара, а угольные брови сошлись на переносице. Она вновь заговорила, и от её спокойного тона стало страшнее, чем от всех трупов, что он видел. — Тебе так хочется умереть, Джесс Кхаэрльмарель, что ты смеешь мне перечить? А как именно? Наверное, очень мучительно, чтобы точно расплатиться за свои грехи, а?              Он сумел лишь кивнуть, вызвав новый смешок, напряжённый и жуткий, отозвавшийся вибрацией в костях. Джесс на секунду удивился странному ощущению, но сразу за недоумением пришёл страх. Вибрация всё усиливалась, набирала обороты, обращалась в боль, тупую и пульсирующую, совсем незаметную на фоне ноющей спины, но совсем скоро сделалась столь невыносимой, что ему захотелось разодрать себе грудь и выцарапать её источник, но тот оказался недосягаем. Агония затронула не что-то конкретное, не кожу, не мышцу, не орган и не кость, а разливалась внутри каждой мельчайшей частички тела. Джесс Кхаэрльмарель весь, с ног до головы, состоял из боли, от которой невозможно было спрятаться.              Они с чарующей сиреневой звездой поменялись местами. Теперь именно она проникла в него, а не наоборот, обжигала, резала, тормошила каждый кусочек плоти, добираясь даже тех уголков, о существовании которых он раньше не мог догадываться. Слишком поздно Джесс понял, что именно с ним происходит, слишком поздно осознал свою ошибку. Корчась на полу и силясь ногтями содрать кожу со всех доступных мест, — лишь бы площадь, поглощённая болью, сократилась, — он вспомнил обо всех историях, что ходили среди рабов. Народ шептался о тех менкграитах, что отказались выполнять приказ и в наказание были испепелены Светом, что даровали им господа. Самая ужасная, самая жестокая и болезненная смерть, какая может настигнуть менхи. Та самая смерть, что теперь пожирала его. Медленная. Мучительная. Беспощадная.              Джесс знал, что таким образом можно умирать сутками напролёт, что агония не прекратится, пока его повелительница не пожелает. Он может страдать десятки и десятки дней кряду, моля о конце, но тот не наступит…              — Хватит! — он не услышал своего крика, но надеялся, что тот дошёл до ушей госпожи. — Пожалуйста!              — Отчего же? — едко осведомилась Аксартдхатт. Боль утихла, но лишь до той степени, чтобы он мог слышать и понимать её слова. — Ты же так хотел умереть? Разве я не нашла тебе самый лучший способ?              — Пожалуйста… — бездумно взмолился Джесс, осознав, что не желает такого конца. Это была пытка, способная растянуться на годы. — Всё что угодно только не это!              — Не слишком ли часто ты меняешь мнение, мой дорогой? — ледяным тоном поинтересовалась госпожа, заставив Свет вскипятить его кровь ещё раз, куда сильнее, чем раньше. Джесс застонал, забился головой о пол, в надежде остановить кошмар, но контроль Аксартдхатт над его сутью не позволил отключиться. — С чего бы это?              — Я буду вам служить, как пожелаете, с сделаю всё! — он был готов самолично убить ещё хоть сотню невинных младенцев, лишь бы больше никогда не испытывать этой боли, лишь бы забыть о ней, как о страшном сне. Чувство вины обратилось в ничто перед столь чудовищной карой, которой не заслуживал ни один из живущих. — Пожалуйста, пусть это закончиться! Пожалуйста!!!              — Всё, что я попрошу? — негромко прошептала Аксартдхатт, опустившись рядом с ним на корточки и почти ласково погладив по голове. Джесс затаил дыхание, захлёбываясь в рыданиях. Он так сильно хотел остановить эту пытку, так сильно скучал по времени, когда единственной болью была лишь порка… — Даже забыть о своих дуростях?              — Да! — его трясло, мозг варился прямо в черепной коробке, а вся мораль, все табу, впитанные за годы жизни растворялись в жаре Света. — Всё, что угодно!              — Даже убить кого-то беззащитного не бездействием, а своими руками? Скажем, маленького сына местного менграита? — вкрадчиво промурлыкала госпожа, схватив его за нижнюю челюсть и заставив глядеть прямо в глаза. — Или быть может, изнасиловать его дочурку? Ей как раз лет тринадцать… Может стать твоей женой, если я не прикажу тебе трахать её кинжалом, конечно!              Джесс застыл. Каждый вдох смешивался с болезненным хрипом, кровавая пена пузырилась на губах при выдохе, а голова шла кругом. Свет в теле угасал, позволяя мыслить сравнительно ясно. Остатки его совести умоляли отказаться, но отзвуки худшей боли, что существовала в мире, оторвали ей голову и бросили в ноги госпожи, способной одной мыслью вернуть агонию обратно. Джесс понял, что больше не может держаться за понятия добра и зла, когда в любой момент с ним может случиться что-то подобное, не в силах винить себя за чужие смерти, когда собственная может оказаться столь ужасающей. Плевать кто и как умрёт, лишь бы с ним больше такого не происходило!              — Да.              Аксартдхатт разразилась громким хриплым смехом, на мгновение вернув его в Зал в день Резни, когда она также смеялась посреди кровавой пыли. Похлопав его по щеке она выпрямилась во весь рост и пихнула носком сапога в бок, заставив торопливо встать на четвереньки. Уже без приказа, а по собственной воле Джесс вцепился в полы её плаща и приложил их ко лбу, сбивчиво шепча благодарности.              Осознание на что он согласился, пришло слишком поздно. Впрочем, это было не важно. Боль закончилась, не оставив после себя даже тени, а это самое главное. Дети местного менграита ему никто, а пережить такую агонию ещё раз он не захочет, даже если совершит всё упомянутое госпожой, которая брезгливо выдернула ткань из его рук и презрительно фыркнула.              — Задание первое, оно же урок послушания. Я хочу, чтобы ты принёс сердце, палец и зуб с каждого трупа. Мы выдвигаемся к Эвансфорту через семнадцать часов, так что поторопись, если хочешь успеть поспать! — она расхохоталась, силой вложив нож в его дрожащую руку. Фиолетовые глаза сверкали пугающим лихорадочным блеском, напоминая о безумии, сокрытом в глубине её зрачков. — Пока не сделаешь, не выйдешь!              — Моя госпожа… — жалобно пискнул Джесс, но Аксартдхатт уже неторопливо шагала к дверям.              — Не будь бабой, менкграит Джесс! — не оборачиваясь, выкрикнула она. — Я тебя даже в пол силы не прочесала!              — Но госпожа! — он задрожал, не зная, благодарить её за пощаду и сравнительно безвредный приказ, или ненавидеть за всё остальное.              — Поздравляю с назначением, дорогой! — взмахнув рукой, Аксартдхатт остановилась у самых дверей и на миг повернулась к нему. Озорная улыбка осветила её лицо, а голос сделался доверительным. — Открою тебе маленький секретик, мой мальчик! То, что ты чувствовал, зовётся Светом. Таков он есть не только для тебя, но и для меня, и для всех, в ком он живёт в полной мере, и именно таковым его чувствуешь, когда направляешь. Я тебе даже завидую — приятно, наверное, иметь возможность не ощущать его постоянно с самого рождения, а?              Госпожа усмехнулась на прощание, не дождавшись от него ответа. Дверь захлопнулась.              Он остался в пустом зале, наедине с шоком от её слов и семнадцатью телами, которые предстояло потрошить. Сознание уплывало тем быстрее, чем дальше от него уходила госпожа, на чьей силе воли и приказах он держался и мыслил.              Семнадцать часов.              Семнадцать тел.              Семнадцать секунд до того, как он понял, что помощи не будет и отключиться не выйдет. Джесс завыл и разрыдался, словно новорожденный ребёнок и точно также, как малые дети, пополз к стене с трупами. Не важно зачем он будет это делать. Главное, что он выполнит приказ и больше не ощутит той яркости Света, с которой все господа молча и без жалоб живут всю жизнь.              Ни об Илле, ни об их нерожденном дитя, ни о вине перед всем Новым миром он уже не помнил.