Глава XIII — Джесс.

      Джесс Кхаэрльмарель начинал забывать собственное имя, лицо, иногда даже возраст и смысл жизни, сводившейся ныне к существованию без будущего, прошлого и конца. Он больше не видел разницы между сном и явью, попросту не улавливая точки перехода — закрывал глаза, а через мгновение открывал с лёгким удивлением обнаруживая, что для всех вокруг миновали часы. Еда и питьё стало не желанием, а лишь ещё одним делом, которое он должен был выполнять, чтобы не умереть.              Госпожа запретила ему умирать.              Джесс боялся пытки Светом так сильно, что не мог даже помыслить о том, чтобы покончить с собой. Он был уверен, что как бы быстро ему не удалось провернуть задуманное, кара обрушится на него в последний миг и обратит освобождение в бесконечную агонию, когда секунды тянутся, как дни. Об этой особенности он догадался не сразу, но осознав, что все его муки в действительности никогда не длились и пяти минут, ужаснулся ещё сильнее.              Да, госпожа Аксартдхатт не остановилась на первом применении худшей ипостаси своей власти над ним. Она пытала его снова и снова, каждый раз, когда он мешкал или допускал ошибки. Каждый раз, когда ей казалось, что Джесс возвращается в меланхолию или просто выглядит недостаточно заинтересованным во взятии очередного городка с применением всех известных миру военных преступлений. В следующей битве после захвата Нокхфорта, он вновь застыл, опять разрыдался, как жалкая сучка, не в силах сдвинуться с места, не говоря уже о том, чтобы убить кого-то или защищаться. Госпожа не стала терпеть подобной слабости. Её Свет жёг его вены, плавил и опалял кости, заставлял кровь сворачиваться прямо в жилах, до тех самых пор, пока страх перед пыткой не сделался сильнее страха битв.              На новое сражение он уже шёл в слезах от ужаса при одной мысли, что он её подведёт. Клинок в руках вихлял, поддаваясь судорожной дрожи, охватившей всё тело, но впервые со дня Резни, вошёл в живую плоть врага. Джесс кричал даже громче поверженного противника, снова и снова вгоняя меч в уже неподвижного солдата Эвансфортов, пока его не оттащил Адек. Лишь тогда он очнулся и увидел, что от убитого им человека осталось только кровавое месиво из вывернутого мяса, располосованного не хуже закусочной нарезки. Так с той поры и повелось — он едва мог вступить в бой, а добравшись хоть до кого-то был уже не в силах остановиться.              Чужая смерть стала для него залогом жизни без боли. Только так можно спастись от агонии и дотерпеть до следующего дня.              Вместе с простыми рабами он собирал трупы в кучи, прежде чем сжечь или скормить боевым хортшам, а потом неизменно отправлялся к госпоже. Джесс смотрел, как пытают до смерти менграитов и чиновников, смотрел не моргая, до тех пор, пока глаза не вспыхнут болью от сухости, затем и сам становился на их место с той только разницей, что ему умереть было не суждено. Каждый день Аксартдхатт находила в его поведении недозволительные вольности и ошибки, за которыми следовало наказание.              Каждый день Джесс терял свою треклятую человечность.              Он был не в силах сожалеть и сочувствовать сквозь пелену собственных страданий и усталости, не мог даже вспомнить какого это — жертвовать собой ради кого-то ещё. Все чувства сводились к желанию выжить и не испытывать боли, и на этом фоне меркло всё остальное. Уже не важно, как он страшился бессмысленного насилия и ненавидел жестокость, главным стало то, что в ту или иную секунду не он был их объектом.              Сейчас он лишь убивал, чтобы не оказаться убитым, но позже ему придётся пытать, чтобы самому избежать пыток. Так говорила госпожа.              Совсем изредка, пожалуй, не чаще, чем раз в несколько дней, Джесс находил возможность забиться к себе в палатку, накрывался тонким покрывалом с головой и прижимался к вышитой Иллой рубахе. В эти краткие мгновения он почти физически ощущал её присутствие рядом, вспоминал, каким счастливым было проведённое с ней время, а потом осознавал, что предавал все эти светлые моменты, каждый раз, когда творил худшее, на что способен человек. Каждый раз, когда он прикасался к аккуратным стежкам, всё впитанное зло покидало разум и оборачивалось муками немногим легче тех, что приносил Свет. Стыдом и виной.              С огромным трудом и просто нестерпимыми терзаниями совести он возвращался туда, откуда начинал. Собирал осколки прошлого и прошлого себя, захлёбывался в ужасе от содеянного и увиденного, но лишь для того, что через пару часов сломаться снова. Госпожа Аксартдхатт не знала, как именно ему удаётся вновь и вновь сбрасывать путы её жестоких уроков, а Джесс молчал, зная, что если лишится этой спасительной соломинки, то уже никогда не станет прежним, даже если всё закончиться и пройдёт много мирных лет.              Он хотел оставить себе крошечную лазейку для становления тем беззаботным и глуповатым Джессом, какого любила Илла, и боялся потерять эту возможность почти также сильно, как и кары от рук госпожи. Даже если его сын или дочь никогда не узнают, кто именно являлся их отцом, он желал, чтобы друг семьи Джесс Кхаэрльмарель запомнился этому ребёнку весёлым и добрым человеком, а не больным на голову сломленным ублюдком, бахвалящимся количеством павших от его клинка. Ну, кем-то вроде Хонка.              В тот миг, когда Джесс увидел кхандхарды ему впервые показалось, что всё может кончиться в самое ближайшее время. Имея такое страшное оружие в своём распоряжении, Кхаэрльмары просто не могут затянуть войну! Совсем скоро они победят, совсем скоро он вернётся домой и забудет обо всём пережитом, как о кошмарном сне! Эвансфорт не выстоит против госпожи, а за ним падёт и Магкхаст и тогда…              К моменту начала штурма, он не спал уже двое суток и едва стоял на ногах, но вера в скорый конец страданий и память об Илле не позволяла упасть лицом в песок.              Вместе с остальными менкграитами он остался на холме, забившись под стенку одной из палаток и дрожа всем телом. Парадоксально, но находясь вдали от госпожи, Джесс испытывал колючую, кусающую грани сознания тревогу, похожую на волочащийся попятам, неожиданно ослабившийся поводок, хлеставший по пяткам. Будто бы он был не на своём месте, будто бы совсем рядом притаилась опасность, а приказа наброситься на неё первым всё не поступало. С трудом глотая последние капли воды из фляги, лишь раззадоривающие пересохшее горло, он мечтал только о той секунде, когда сможет заснуть не думая о тяготах следующего дня.              А потом вновь началась битва.              Джесс чувствовал себя не просто измотанным, а лишённым последних сил, уходящих на то, чтобы дышать. Каждая часть тела ходила ходуном, грудь никак не заполнялась воздухом на полную, где-то в середине позвоночника родилась и расширялась неподъёмная тяжесть, а перед глазами вспыхивали и гасли разноцветные пятна. Каждый шаг давался такими усилиями, будто какой-то шутник привязал к его ногам по «мясорубке». Широкий клинок, уже затупившийся в многочисленных сражениях, медленно поднимался, по ощущениям веся с пол тонны, а Джесс никак не мог заставить себя кинуться на напавших со спины Майлакхов, отрешённо замерев посреди лагеря и ожидая, когда кто-нибудь его потревожит. Голова кружилась. Ночной мороз цеплялся за одежду, умоляя поддаться ветру и отступить куда-то очень-очень далеко, само небо с мириадами звёзд, раскрашенных газовыми облаками, манило лечь наземь, обещало сделаться самым лучшим и мягким одеялом из всех возможных.              Старший менкграит что-то кричал ему прямо в ухо, волоком и пинками подталкивая к вражеской армии, а он всё надеялся, что небо опустится на него и придавит так, что никто не сумеет выковырнуть Джесса обратно в этот отвратительный, утомительный мир.              — Я иду, — прошелестел совсем чужой голос, в котором вовсе не читалось усталости. Джесс уже с пару дней как научился говорить вот так, вызубренными ровными интонациями, скрывая чувства. Это был полезный навык. — Ещё одну минутку пожалуйста.              Товарищ поглядел на него со смесью удивления и непонимания, но всё же кивнул, нахмурившись и отступив. Оставшись совсем один, посреди паники солдат, готовящихся к обороне, Джесс выдохнул и прикрыл глаза всего лишь на секунду. Он больше не за кого не отвечал, больше не был скован ответственностью за чью-либо жизнь кроме своей и это хоть немного, но снимало груз с плеч. Вот бы всю жизнь так.              Шум торопливой, но уже запоздалой подготовки к сражению, грохот рушащихся в дали стен, и воинственный клич врагов перемешались, сделались совсем незначительными, но дыхание и стук сердца оглушали. Джесс не хотел снова биться, не хотел опять кого-то убивать, не хотел подвергать свою жизнь опасности. Больше всего на свете он жаждал остаться в этом коротком покое, который мог быть прерван в любое мгновение, больше всего желал сбежать так далеко, как унесут ноги. Он и сбежал бы, не будь на шее незримого поводка госпожи, способной уничтожить его даже на расстоянии.              …Но что если он сбежит, а потом вернётся? Никто ведь не уследит за ним в такой суматохе. Никто не узнает. Госпожа не узнает. Он просто переждёт один единственный бой, это ведь не трусость, если во всех предыдущих он участвовал? Рядом некому его заставить и не его вина, что никто его не контролирует!              Джесс заслужил передышку, заслужил хоть раз не видеть ужаса войны. От его отсутствия ничего не измениться, он лишь один единственный незначительный мальчишка, который точно не способен в одиночку переломить ход сражения!              Даже раньше, чем он успел довести мысль до логического конца, левая нога самостоятельно шагнула назад, а затем её примеру последовала и правая. Слишком близко оказались вражеские знамёна, слишком остро несло кровью, потом и смертью. Он просто больше не мог сталкиваться со всем этим снова! Только не сейчас, только не сегодня!              Двигаться пришлось быстро, тратя последние силы, дабы не выделяться из толпы, судорожно носящийся по лагерю. Джесс сделал вид, что забыл что-то важное в палатке, так удачно расположенной с самого краю, и нырнул под тент. Сердце билось в безумном аритмичном темпе, сдавливаемое лёгкими, лихорадочно наполнявшимися сухим ледяным воздухом, а осознание, что именно он собирался сделать, пришло только сейчас, но отступаться было не только поздно, но и страшнее, чем становиться предателем.              Прислушавшись и поняв, что солдаты уже бросились на перерез врагу, оставив лагерь позади, Джесс вылез с другого конца палатки и невольно ужаснулся той тьме, в которую была погружена пустошь за пределами лагеря и огней высоких городов. Даже заострившееся после обращения зрение с трудом различало кочки, холмы и камни, не говоря уже о песчинках. Набрав в грудь побольше воздуха он принялся карабкаться на гряду, успокаивая себя тем, что вовсе не бежит от схватки, а просто занимает выгодную позицию для наблюдения и обязательно присоединиться к товарищам, если дела пойдут совсем не в их пользу.              Джесс должен быть хорошим рабом, идеально вышколенным, безупречным. Не просто должен, а обязан, учитывая все его грехи и ошибки, но… Он просто больше не мог. Быть безукоризненным просто, когда вокруг мирный город, любимая женщина, друзья и добрая маленькая госпожа, которая всегда прикроет, но теперь, это сделалось выше его сил. Джесса уже не хватало, он был слабее, малодушнее и глупее, чем требовалось, и ничего не мог изменить, даже с жестокой помощью госпожи. Он упорно цеплялся за прошлую жизнь, за тот покой и счастье, кое давно потерял, противился изменениям и страшился их слишком сильно.              Чтобы стать идеальным рабом на войне, нужно потерять человечность, лишить жизни себя и других всякой ценности, забыть о сочувствии ни на минуты пыток, а навсегда. Джесс видел тех, кому это удалось, видел каждый день и боялся стать таким же. От мысли, что однажды он начнёт гоготать над предсмертными муками врагов, радоваться призывному гулу маркханкха, забавы ради хватать за грудь невинных девушек из захваченных городов и сетовать на то, что господа никак не отдадут приказ о казни пленных, ему становилось дурно, но всё вокруг убеждало его, что это единственный путь. Либо так, либо сделаться бездумным механизмом без малейших желаний и чувств вообще, а отвергнуть не только жалость, стыд и страх, но и любовь, с надеждой на счастье, он тоже не мог.              Джесс не знал, как и кем ему быть, пока война не закончится, но хуже этого только то, что он больше не мог оставаться уверенным в самой возможности её конца и в том, что его застанет. Он всё ждал и ждал толчка свыше, чего-то, что даст ему подсказку как терпеть эту худшую главу своей жизни, снимет с его плеч последние крохи ответственности и дарует освобождение, но в голову не приходило даже примерной картины того, что могло разом его изменить и сделать настолько правильным и удобным, чтобы его проедание припасов стало заслуженным.              Внизу развернулось жестокое сражение, в котором солдатом удавалось отстоять лагерь и не позволить врагу оттеснить силы Кхаэрльмаров к городу, сомкнув кольцо. Дальше и левее, за холмом, пылали пробитые, дымящиеся стены Эвансфорта. Джесс, скрытый мраком, встревоженно наблюдал за происходящим, борясь с бессмысленным уже стыдом. Броситься на помощь он всё равно не сумел бы, не находя достаточно сил, а изнывать от переживаний находясь в полной безопасности, казалось глупым даже ему.              Внезапный грохот и крики заставили рывком повернуть голову. Песок под ногами отчего-то разошёлся, поддавшись далёкой вибрации и Джесс неуклюже плюхнулся набок, упустив меч, укатившийся куда-то в темноту. Лихорадочно поднявшись на четвереньки он сощурился, вглядываясь в ночь, и не смог выдавить ни единого звука, когда наконец сообразил, что случилось. Менее чем в полусотне метров от него, кхандхарда перевалилась через холм и безжалостно давила врагов, вместе с союзниками. На долю мгновения Джесс решил, что Майлакх перехватил управление и отправил «мясорубку» на помощь своим людям, но среди размолотых мертвецов было слишком много жёлто-красных флагов. В этом месте Кхаэрльмары наоборот терпели поражение, а войска Верховных грозили прорваться сквозь окружение, а значит…              Джесс удивился тому, как спокойно воспринял сделанный вывод. Конечно, госпожа Аксартдхатт не стала бы мелочиться, ради победы. Ничего необычного. Подумаешь, мёртвые подчинённые.              Его самого это настоящее военное преступление едва ли впечатлило, только по затылку разлилось краткое, подлое облегчение от осознания, что Адек находился в другой стороне. То были воины господина Кханрейлира, а их Джесс совсем не знал. Он не мог заставить себя злиться на госпожу, лишь испытывал лёгкую тоску, одновременно с тем понимая, что те рабы всё равно бы погибли, пусть и от клинков.              Он хотел встать, но усталость придавила его небосводом, оставив лежать на холодном песке и глядеть на звёзды. Ресницы казались липкими и с каждым морганием, расцеплять их становилось всё труднее. Джесс осознавал, что не должен засыпать, что обязан хотя бы сделать вид, что эта ночь была для него столь же трудной, как и для остальных, но глаза закрывались сами собой. Он не заметил, как сполз в самый низ гряды, набрав в ботинки и штаны кучу пыли, и даже сигнал к окончанию сражения стал лишь звоном колокольчиков в чарующем сне.              Там была Илла. Там был дом.              Чужой сапог со всей дури врезался прямо в печень. Веки разомкнулись, воздуха катастрофически не хватало, а поток брани оглушал, не позволяя сходу разобраться в реальности. Старый менкграит с седеющими висками материл его всеми известными миру дрянными словами, волоча по песку за ворот. Хлопая ресницами, Джесс лихорадочно вертел головой, не понимая, как и когда оказался у подножья разрушенных стен.              — Поганец малолетний! — рычал Тэйлок, которого было тяжело узнать сквозь гримасу ярости. — Мы тут думаем, как твой обгаженный зад хоронить, а он прикорнуть вздумал! Вот госпоже доложу, ты погоди!              Госпоже. Аксартдхатт Кхаэрльмар. Той, кто выбьет из него весь дух, заставит вновь молить о смерти, вскипятит и выжжет кровь в венах своим могучим Светом. Джесс с трудом осознал, чего ему будет стоить этот сон длинной в пару часов.              Смущение заливало кожу, распаляло до красна, не глядя на холод. Замешательство уступило место обжигающему осознанию вины, полному пониманию своей преступной трусости, граничащей с дезертирством. Джесса скрючило сильнее, чем от ударов, к горло подкатила горькая тошнота, а желание покончить с жизнью вновь воспрянуло духом, запустив острые ядовитые когти прямо в мозг.              Стыдно. Как же ему было стыдно!..              После того, как его принудительно отряхнули и привели в относительно приемлемый вид, Джесс был вынужден тащиться вслед за Тэйлоком, не отпускавшим его в сторону не на шаг, втянув голову в плечи и боясь даже пикнуть. Разгромленный город, смрад горящих трупов, фабричного дыма и страха, купола церквей Старого Бога и тёмные бедноватые коридоры местного дворца пролетали мимо него, почти не отпечатываясь в памяти. Он не смел поднимать глаз, выслушивая всё никак не иссякающий поток ругани, с трудом передвигая ноги, несущие его навстречу ужасному наказанию, но когда госпожа действительно оказалась совсем рядом, Тэйлок внезапно умолчал о его преступлении и пустился в сухой, никак не затрагивающий Джесса отчёт.              Мышцы во всём теле то и дело непроизвольно и лихорадочно сокращались, заставляя то дёргать ногой, то судорожно сжимать трясущиеся пальцы, то нервно массировать лоб. В ушах шумело, ужас иссушил его до капли, протиснулся под кожу, расползаясь иррациональным беспочвенным зудом. Хотелось бежать вновь, но на сей раз без плана вернуться.              Госпожа Аксартдхатт улизнула в гостевые покои, большинство менкграитов разошлись по своим делам, а Тэйлок навис над ним, скрежеща металлическими зубами. Вид у старика — едва ли ему перевалило за пятьдесят, но Джессу и такой возраст у раба казался почтенным, — был столь угрожающий, что в голову так и лезли мысли о том, чтобы просто провалиться сквозь пол.              — Почему ты не сказал госпоже? — негромко и почти риторически спросил Джесс, ощущая странное подобие смирения. Его наказанием сделалось вопросом времени и рычагом давления, который могут использовать в любой момент, но вместо тревоги по этому поводу пришло желание скорейшего разрешения. Пусть его хоть насмерть запытают, лишь бы не мучиться неизвестностью слишком долго. Всё уже решено.              — Я скажу, когда это будет уместно, — холодно процедил старый менкграит. — В отличие от тебя, я думаю о благе господ.              Слова Тэйлока ударились о Джесса болезненной, колючей и совсем незаслуженной пощёчиной. Это ведь была ложь. Он думал о господах постоянно и даже больше, чем все остальные! Просто его волновало не только то, как им угодить! Джесс каждый день вспоминал о Кордалейн, переживал о ней намного более искренне, чем те, кто вовсе её не знал, постоянно беспокоился об отце, несмотря на уверенность в его ненависти к сыну, жаждал удовлетворить все требования своей госпожи! Не его вина, что на деле приносить пользу не получалось!              — Я не спал, — сквозь зубы процедил Джесс, с трудом выблёвывая откровенное враньё. — Песок осыпался, и я ударился о какой-то камень головой.              — Ну разумеется! — Тэйлок развёл могучими ручищами, шагнув вперёд и вынудив его прижаться спиной к стене. Морщинистое лицо старшего менкграита расплылось в едкой усмешке. — А какого хера ты там делал история умалчивает!              Хотелось дать ему по роже, но ещё больше тянуло врезать самому себе. Так или иначе Тэйлок был прав, от начала и до конца. Он действительно сбежал, по-настоящему стал преступником, пусть от его действий и не вышло вреда.              — Я струсил, — медленно, почти по буквам выдавил Джесс. Часть стыда и вины схлынуло, как только утихло эхо сказанных слов. Быть может он и не озвучил всю правду, но хотя бы сознался в самом главном. — Такая история.              Седеющие брови сошлись на переносице, широкий рот приоткрылся, а карие глаза чуть расширились, но за считанные секунды Тэйлок вернул лицу невозмутимое выражение, скрестив руки на широкой груди.              — Приятно знать, что ты умеешь быть честным, Кхаэрльмарель, — негромко пробасил он. — Но это не значит, что я умолчу о твоём дезертирстве.              Джесс кивнул и отвернулся, подпирая плечом двери покоев. Старый менкграит заявил, что если он только попробует улизнуть и уклониться от обязанностей по защите госпожи — как будто она в ней нуждалась, видят Святые, — то сдохнет даже раньше, чем Аксартдхатт Кхаэрльмар узнает о его преступлении, после чего удалился, строго поглядывая на солдат исподлобья.              Он не верил, что госпожа действительно его казнит, отчего-то будучи уверенным, что всё так просто не закончится. Менкграитов никогда не убивают посреди войны, их держат на службе выжимая до капли, а уже потом, когда наступают мирные времена, судят и вешают, либо за ошибки, отдалившие победу, либо за само нахождение на стороне проигравших. Джесс малодушно надеялся, что после того, как Кхаэрльмары станут Верховным домом, о его позорной слабости позабудут или, быть может, Карлайд вступится за него и приговорит к какой-нибудь простой, но тяжёлой работе в самой дальней деревеньке. Тогда он увезёт с собой Иллу, попрощается с Адеком, к тому моменту наверняка заслужившим высокий чин, и доживёт свои дни, распоряжаясь бытом пары сотен безграмотных сельчан, а потом попытается наладить переписку с маленькой госпожой, если та сумеет выжить и сохранит малейшую тень их былой привязанности.              Если всё обернётся именно так, и Джесс сохранит свою человечность, то это станет самой лучшей наградой. Он будет далеко от макхи и их жестоких игр, далеко от тревог и опасностей. Тогда, он окажется в покое и сумеет стать счастливым.              Жаль, что Джесс Кхаэрльмарель страдал хроническим невезением и в его случае, самый лучший расклад всегда оставался недостижим.              Из-за двери выскользнул смутно знакомый раб и на ходу оповестил, что госпожа вот-вот приступит к расправе над захваченными Эвансфортами, после чего умчался докладывать обо всём другим менкграитам. Когда Джесс точно также носился по коридорам, передавая приказы, ему жилось в сотню раз лучше.              Будучи перед собой честным, он сознавал, что предпочёл бы никогда не становиться менкграитом, не делаться важным и ответственным, а оставаться просто… Джессом. Туповатым, привилегированным мальчишкой, кровью от Света господина и ничего более. Жаль, что время уже не повернуть вспять, как бы сильно не хотелось. Придётся жить эту жизнь, о которой он так мечтал совсем недавно, да тешить себя надеждами, что закончится либо она в целом, либо худшая её часть.              Менкграиты и офицеры собрались в бурлящую, торопливо переговаривающуюся кучу, рассыпаясь в добродушных удивлениях причудам госпожи Аксартдхатт, делясь последними новостями и бахвалясь подвигами во время захвата города, а Джесс всё так же стоял в стороне, втянув голову в плечи и ощущая себя до неловкости лишним. Даже его ровесники, обращённые позже него, уже влились в работу и искренне наслаждались новым статусом, но он всё никак не мог влиться в это чужое, слишком серьёзное общество, где не было места нерешительности, ошибкам и неуверенности.              Тэйлок косился на него, предупреждающе поджимая губы, а остальные будто бы и не замечали, то ли не зная о его позоре, то ли просто забыв о существовании. Вопреки жажде покоя, сменившей былые мечты о признании, грудь кольнуло полузабытой болью от очередного подтверждения бессмысленности его бытия. Никто не обнаружит пропажу, если он умрёт. Даже Илла узнала бы не сразу.              Джесса словно вовсе не существовало. Пожалуй, оно и к лучшему.              Госпожа протиснулась сквозь окружившую её толпу рабов и раздражённо зашипела, призвав всех отцепиться и заняться своими прямыми обязанностями. На миг её горящие, особенно яркие сегодня на фоне покрасневших белков, фиолетовые глаза впились в лицо Джесса, и он с трудом выдержал этот взгляд, вытягивающий из самой глубины его плоти и разума все тайны и мысли. Жестом она приказала ему следовать за собой, а Тэйлок будто в издёвке подтолкнул его меж лопаток и не убирал руку на протяжении всего пути до обеденного зала, где должна была состояться расправа.              Стыд отступил, но лишь потому, что растворился в страхе перед грядущим наказанием. Одновременно боясь надвигающейся боли и желая поскорее покончить со всей этой безумной историей, Джесс едва поспевал за широким шагом Аксартдхатт, слегка повеселев лишь на те доли минуты, в которые госпожа бранила старого менкграита за ошибку в именовании Джоханны Эвансфорт. Впрочем, сразу за этим до него дошло, что теперь Тэйлок не просто жаждал справедливости, но и оказался разозлён, и всякое облегчение улетучилось. Тяжесть в груди прогрызла путь к горлу, обвиваясь удавкой, воздуха вновь не хватало и разговор с ожидавшим дочь Кханрейлиром он напрочь прослушал.              Оказавшись в столовой, Джесс первым делом заскользил по стене в самый дальний угол, страшась привлекать внимание и даже толком не разглядел пленных, зацепившись лишь за улыбающееся лицо бывшей Владыки. Интересно, какого это, быть одним из немногих менхи, уравненных в правах с господами?              Прежде ему не доводилось видеть Эвансфортов, и он отчего-то думал, что те отличаются от простых рабов не менее разительно, чем макхи, но ошибался. Джоханна оказалась самой обычной старой женщиной, не уродливой, но и не красивой, и спутать её с женой любого богатого менграита Кхаэрльмаров было совсем нетрудно.              Госпожа вновь о чём-то спорила с отцом, а Джесс едва улавливал суть, силясь слиться с обстановкой и сделаться невидимкой. Кажется, что-то про неправильное число присутствующих пленников и месть…              — Менкграит Джесс! — ледяной тон Аксартдхатт выдернул из забытья и на миг ему показалось, будто Тэйлок уже всё разболтал, но в действительности его только отправили сопровождать Кханрейлира в какой-то миссии. Сжав руки в кулаки в попытке скрыть дрожь, Джесс неуклюже поклонился и торопливо зашагал вслед за господином, соображая, куда и зачем они идут.              Напряжение напрочь убивало знание высокого языка и смысл законченного разговора ускользал от него, вместе с памятью о конкретных произнесённых словах. Незнакомые коридоры путали замутнённое сознание ещё хлеще, эхо от стука сапог заполняло череп, выливаясь в бесплотные рвотные позывы, виски болели, а страх снова брал верх, не позволяя расслабиться даже рядом с добрым старым господином.              — Будь сдержан, — устало приказал Кханрейлир, поднимаясь по узкой убогой лестнице. — Ни к чему пугать детей.              — Детей? — встревоженно переспросил Джесс и до крови укусил внутреннюю поверхность щеки, стараясь привести себя в чувства. Исполняемый приказ явно был важен, раз уж в его исполнении участвовал господин, и уж точно требовал большой сосредоточенности.              — Тебе не сказали? — с нотками раздражения и злости уточнил Кханрейлир, но Джесс понял, что эмоции господина обращены не на него. — Моя дочь хочет, чтобы дети, едва обученные письму, поглядели, как будут убивать их бабку!              Он не нашёлся с ответом, ошеломлённо глотая сухой, смрадный воздух дворца. Конечно, нельзя осуждать и обсуждать решения госпожи, но такая бессмысленная жестокость вгоняла в тоску и отвращала, не делая поблажек на вражду, пролегающую между ним и домом этих малышей.              У двустворчатых дверей, ведущих в покои на самой вершине башни, дежурило с полдюжины солдат. Глядя на такую охрану, мысль о том, что вояки сторожат всего-навсего кучку сопляков, приходила в голову самой последней. Склонившись в низком, почтительном приветствии, рабы Кхаэрльмаров расступились, а один из них торопливо отпер замки на сковывающих ручки цепях, позволяя попасть вовнутрь.              Электрического освещения не было, как и по всему дворцу — какие-то важные механизмы и проводка повредились при штурме, — а тусклые огни свечей уступали по яркости даже Свету господина. В небольшом зале, не то приёмной, не то гостиной, их встретил квартет солдат, старательно поглощавших пищу, поданную местной служанкой с красными от слёз глазами и трясущимися пальцами. Джесс невольно нахмурился, но заметил в углу менкграита Наэнну и выдохнул, порадовавшись, что бедная девчонка не осталась наедине с кучкой уже подвыпивших придурков.              — Мой господин, — женщина поднялась с кресла и размашисто поклонилась, ухитрившись не пролить ни капли вина из бокала. По ширине плеч она могла бы обставить даже Джесса, а по сопротивлению к алкоголю любого мужчину-менкграита. — Что-то случилось?              — На ужине требуется присутствие всех членов дома Эвансфорт, — сухо пояснил Кханрейлир, тактично опустив причину и источник приказа.              Наэнна поджала тонкие губы и кивнула, проведя новоприбывших по сумрачному залу к незаметным за нагромождением стеллажей и гобеленов дверям, после чего потянулась к ручке, но господин остановил её жестом и коротко постучал. На добрую минуту повисла непродолжительная, но отчего-то тяготящая тишина, а потом по ту сторону кто-то двинулся, зашелестела ткань и раздался тоненький, неразборчивый шёпот.              — Войдите, — высокий женский голос дрогнул, хотя в нём явственно читались попытки скрыть волнение. Наэнна отворила двери и отступила, негромко, но яростно отчитывая подчинённых за недостойное поведение перед очами господина.              Джесс очутился в просторной спальне, обставленной в светлых тонах, скорее детской, чем предназначенной для взрослого — по полу всё ещё были разбросаны игрушки, а на тумбочках и столе лежали книги с картинками и корявые рисунки. Однако первым в глаза бросилось совсем другое. У широкой постели с балдахином и цветастыми гирляндами тёмным, остроугольным, враждебным и неуместным пятном высилось кресло на колёсах, вроде тех, какие обычно используют совсем-совсем старые господа, когда теряют силы к ходьбе.              У письменного стола, загораживая собой постель, напряжённо замерла молодая женщина в красивом, но простом платье, ничуть не скрывавшем выпирающий живот. Джесс отвёл взгляд, убеждая себя, что просто не хочет смущать незнакомку, но на самом деле прекрасно сознавая истинную причину расползавшегося по телу смятения. Она напоминала ему об Илле. Конечно, они совсем не похожи — госпожа Эвансфорт была невысокой, тонкой и хрупкой, с острыми чертами и светлыми волосами, но округлые карие глаза, встревоженно следившие за каждым движением незваных гостей, оказались точь-в-точь, как у его возлюбленной. Джесс сглотнул, подумав, что его собственное дитя родиться немногим позже, чем у этой госпожи.              — Чего вам нужно? — выпрямившись, холодно процедила женщина.              — Вам не о чем беспокоиться, Энеймма, — мягко произнёс Кханрейлир, приподняв пустые руки в знак добрых намерений. — Мне лишь необходимо, чтобы вы с вашими маленькими господами, сопроводили меня на ужин.              — Пир в честь вашей победы? — едко выдохнула госпожа Энеймма от возмущения шагнув навстречу опасности, но быстро опомнилась и закусила нижнюю губу. — К сожалению, я не смогу выполнить вашу просьбу, господин Кхаэрльмар, мой сын…              — Я знаю, — прервав её, Кханрейлир поморщился и опустил глаза. — И это не просьба.              Молчание затянулось. Женщина судорожно вздохнула, едва задавив всхлип, подняла сцепленные до белых костяшек руки к груди, обвела поблёскивающим паникой взглядом комнату и рывком отвернулась. Тонкие пальцы перескочили на спинку стула, унимая дрожь сильной хваткой, красивое лицо скрылось, а узкие плечи едва часто вздрагивали.              — Мама? — куча одеял и подушек на кровати зашевелилась и только тогда Джесс заметил две крошечные фигурки, затерявшиеся в ворохе тканей.              — Всё хорошо! — почти спокойно, разве что с лёгким надрывом, выдохнула Энеймма, вновь обернувшись к врагам. Стоило её лицу оказаться вне поля зрения малышей, как бледные брови мигом сдвинулись, а ободряющая улыбка исчезла. — Мы пойдём познакомимся с господами, а потом снова спать. Это не обсуждается!              Одна из маленьких головок закивала, но другая осталась неподвижной. Госпожа Эвансфорт отступила в сторону, и Свет Кханрейлира выхватил из сумрака детские лица. Тоненькая девчушка лет шести сонно зевнула, протёрла карие глазёнки и спустила на пол босые ноги, позволив матери поправить помятую, явно непредназначенную для сна одёжку и зашнуровать ботиночки. Светлые волосы пушились, выбиваясь из растрёпанной причёски, а во взгляде на удивление не было страха, один только интерес. Джесс изобразил приветливую улыбку, хотя ему скорее хотелось плакать от осознания, куда и зачем он сейчас потащит этого несмышлёного ребёнка.              По лицу господина пробежала тень, рождённая понятными причинами, затрагивающими и Джесса. Малышка была совсем ненамного старше Эдаркхатт, но в отличие правнучки Кханрейлира, имела все шансы вырасти. Хотя… Нет, даже Аксартдхатт Кхаэрльмар не пойдёт на убийство невинного дитя!              Другой ребёнок, мальчик, если судить по стрижке, казался ещё младше сестры из-за малого роста, но более оформленные черты лица говорили об обратном. Из постели он выбрался с помощью Энейммы, кривясь от незаметного глазу источника боли, когда мать подхватила его под руки и усадила на кресло с колёсиками. Даже сквозь рубаху и плотные штанишки были заметны выпирающие кости и сухие, почти синюшные, будто бы лишённые крови пятна на коже, рассказывающие о тяжёлой болезни лучше любых слов.              — Что надо сказать господину? — с заметным трудом выдавливая ласковый, непринуждённый тон, спросила Энеймма и привычным жестом накрыла мальчика утеплённым пледом.              — Здравствуйте? — предположила малышка, неотрывно пялясь на Кханрейлира, но сдалась под взглядом матери и поправилась, изобразив подобие поклона. — Очень рада представиться, ваша светлость! Мне зовут Джулана, а вас?              — Кхан-рей-лир, — памятуя о том, как сложно давались менхи звуки высокого языка, произнёс господин, печально улыбнувшись уголком губ. — Я тоже рад с вами познакомиться, госпожа Джулана.              Девочка зарделась и гордо выпрямила спинку, очень довольная столь официальным обращением, а сердце Джесса сделало кульбит и ухнуло куда-то в пятки. Это было просто невыносимо! Он что, должен делать вид, что ничего страшного не произойдёт? Какой толк с этого представления, если через четверть часа жизнь Джуланы Эвансфорт раз и навсегда омрачится трагедией?!              — Энван? — Энеймма обратилась к сыну, поправляя плед у его шеи, но вместо ответа и вежливого приветствия мальчишка оттолкнул её руку и рывком вскочил на ноги, которые едва его держали. Пошатываясь из стороны в сторону, малыш нахмурился и потянул сестру назад, себе за спину. В тонких ручках-палочках поблёскивал короткий ножик для писем, перескакивающий с Джесса на Кханрейлира, но отнюдь не дрожащий. Синюшные губы плотно сжались, а впалые глаза сверкали гневом и пониманием.              — Господину надо сказать, пусть катится в Разлом! — хрипло зашипел Энван, увёртываясь от попыток матери отнять нож. Энеймма взглянула на Кхаэрльмара с ужасом, отчаянием и мольбой. Она знала, чего могло им стоить такое поведение, но была уже не в силах что-то изменить. — И скажи своему громиле, чтобы не трогал маму и Джун! Ясно?!              Джесс не сразу сообразил, что речь про него. Всё-таки «громилой» он себя пока не ощущал, справедливо полагая, что становиться им на семнадцатом году жизни рановато.              — Никто их не тронет, — запротестовал Кханрейлир, жестом приказав Джессу отойти подальше, к дверям. — Ни твоей маме, ни тебе с сестрой ничего не угрожает. С вами мы с моей дочкой хотим лишь поговорить.              От того, как беззубо была подана правда, хотелось что-то разбить или кого-то ударить, но Джесс только сжал челюсти в бессильной злобе. Энеймма воспользовалась замешательством сына и выхватила из его рук ножик, отшвырнув в другой конец комнаты. Энван не устоял на ногах и неловко плюхнулся обратно на кресло, продолжая сверлить врагов ненавидящим, диким, как у зверька, взглядом.              — Простите… — прошелестела госпожа Эвансфорт опустошённо смотря в пустоту, будто уже смирилась с тем, что столкнётся с карой. — Он ничего не понимает.              — Я всё понимаю! — яростно крикнул мальчик и сразу же закашлялся, но продолжил говорить сквозь жуткие хрипы. — Это ты не понимаешь! Они нас убьют! Нельзя никуда идти!              — Молчи! — не выдержав, рявкнула Энеймма, затравленно поглядывая на Кханрейлира, который демонстративно смотрел в сторону и делал вид, что ничего не слышит. — Если кого-то убьют, то только из-за твоего поведения!              Неизвестно, сколько ещё бы продлилось это противостояние, но в краткой тишине раздался жалобный всхлип. Джулана, растеряв всю непосредственную весёлость, жалась к материнской юбке, настойчиво дёргая ткань и беззвучно умоляя обратить на себя внимание. Джесса замутило окончательно, жажда сбежать усилилась, а смотреть на эту душераздирающую картину и дальше, казалось просто невозможным.              — Мой господин, — выдавил он, не зная, куда деть руки. По выработанной привычке они норовили лечь на подаренный отцом кинжал, но такой жест напугал бы детей ещё сильнее. — Нам пора идти. Госпожа Аксартдхатт… расстроится, если еда остынет.              — И то верно, — негромко согласился Кханрейлир. — Пожалуй, стоит поспешить, если мы не хотим расстраивать Сару.              Энеймма сжалась, отрывисто кивнула и покатила кресло, шепотом выговаривая сыну все свои весьма обоснованные претензии. Видя, как тяжело беременной женщине даётся такой вес, Джесс как можно менее угрожающе предложил свою помощь, на которую она согласилась далеко не сразу, настороженно глядя на его оружие и нижнюю рубаху в следах застарелой не отстиранной крови. Осознание, что его боятся, что в нём видят жестокого, злого человека, ударило даже больнее, чем ожидание наказания. Джесс ещё не успел привыкнуть быть важным и главным в чужих глазах, как уже сделался страшным и внушающим опасность. Это было неправильно. Он совсем не желал таким становиться, но похоже, всё давно решили за него.              Одними губами Кханрейлир прошептал приказ приглядываться за детьми и зашагал рядом с Энейммой. Джесс вздохнул, надеясь, что всё закончится быстро и молча последовал за господином, напряжённо вслушиваясь в приглушённый разговор. Взрослые старались не беспокоить мальцов, но в отличие от них, его уши с недавних пор улавливали больше, чем было доступно простым менхи.              — Я бы хотел пообещать вам, что всё будет хорошо, но не могу давать никаких гарантий, — прошелестел Кханрейлир. — Это не в моей власти.              — Я понимаю, — выдохнула Энеймма, торопливо оглянувшись на детей. — Я слышала о том, что случилось в Найитгхоре… Мне жаль.              Господин не ответил, лишь медленно кивнул. Джесс едва сдерживал желание всё бросить и забиться в самый дальний угол этого поганого дворца, только бы не видеть, что случиться в обеденной зале. До него наконец в полной мере дошло, что никто, включая Кханрейлира, не мог твёрдо сказать, что эти дети с их матерью переживут встречу с Аксартдхатт. От несправедливости происходящего и грядущего хотелось блевать, но он был вынужден толкать грёбаное кресло и краем глаза следить, чтобы маленькая Джулана не отставала.              …Того и гляди опоздает на свою казнь! Экая выйдет оказия!              Джесс имел смутные представления о законах, по которым живут приверженцы Старой Веры, но даже его знаний хватало, чтобы сознавать всю отвратительность и неправильность ситуации. Религия Эвансфортов не позволяла женщинам занимать ответственные посты или становиться важнее мужчин — разумеется, это не относилось к кровным представителям высокого дома, — а значит, Энеймма не могла быть виновна ни в чём. У неё попросту не было никакого влияния, даже слова против сопротивления Кхаэрльмарам, она сказать бы не смогла, но всё равно теперь должна была пострадать за чужие действия. В голове не укладывалось, как так можно… Сама суть Джесса умоляла его что-нибудь сделать, что-то изменить, но и у него отсутствовал выбор. Как и госпожа Эвансфорт он мог лишь ждать, когда кто-то другой решит его участь.              — Хватит пялиться! — зашипел Энван, протянул руку и дёрнул сестру за волосы. После того, как Джесс спустил его транспорт по лестнице, мальчик явно разозлился ещё пуще, наверняка чувствуя себя униженным, как и любой юноша на его месте.              — Ну, а что? — пискнула Джулана, утерев высохшие сопли под носом. — Он же красивый!              Джесс невольно расправил плечи и слегка покраснел от такого внимания, но секунду спустя осознал, что речь не о нём. На своего конвоира детишки поглядывали изредка и с заметным опасением, не говоря уже о том, чтобы восхищаться.              — Он старый! — продолжал ворчать малец. — И злой, как все Кхаэрльмары!              — Ненамного старше мамы! — запротестовала Джулана, но сникла под насмешливое фырканье брата и залилась краской. — Дурак!              Джесс хотел было объяснить, что, во-первых, макхи выглядят намного моложе истинных лет, а во-вторых, господин Кханрейлир вовсе не злой, но быстро сообразил, насколько это будет неуместно.              — Сама дура, — хмуро парировал Энван и отвернулся, старательно делая вид, что сестры для него больше не существует, хотя после столь храброй и самоотверженной попытки её защитить, в это не верилось от слова совсем. — Вот и выходи за него, раз такая глупая… Будешь отлично смотреться среди врагов господина Дхаскара, если они тебя не убьют!              Джулана обиженно скуксилась и вновь начала шмыгать носом, а потом и вовсе побежала жаловаться к матери, напоследок показав брату язык. Джесс почувствовал себя хуже некуда, вспоминая, что в далёком детстве почти также ссорился с маленькой госпожой, неизменно выслушивая наставления отца, когда Кордалейн ябедничала. Удивительно, но даже будучи совсем маленькой, она никогда не рассказывала о его проделках Корвейлиру или Аксартдхатт, словно понимала, что тогда одним выговором он не отделается.              Тоска по лучшему и единственному другу стала очередной неподъёмной плитой на плечах, тянущей на дно незримого озера, где дышать было нечем, тьма не расступалась, а надежды на спасение не предвиделось. Кордалейн бы понравилась маленькая Джулана…              В дальнем конце коридора замаячил вход в обеденную залу, ноги сделались ватными и ломкими, зрение помутилось и появилось навязчивое, удушающее чувство, что хуже быть просто уже не может, но когда двери распахнулись Джесс понял, что никогда так не ошибался. Тэйлок шагнул к госпоже Аксартдхатт и что-то ей зашептал.              Открытие дня. Хуже быть может всегда.              Всё казалось липким, сапоги отрывались от пола с трудом, воздух оседал в лёгких отвратительной горькой слизью, одежда вдруг начала сковывать движения, ладони вспотели, а зрение и слух никак не могли сфокусироваться, расплываясь, расслаиваясь на абстрактные пятна и шум. Едва сумев различить приказ господина, Джесс подкатил кресло с мальчиком к столу и попятился, отрешённо наблюдая, как рабы выносят два новых стула, а Джоханна Эвансфорт истерически дёргается в цепях, захлёбываясь в рыданиях до кровавой пены на губах. Фиолетовые глаза Аксартдхатт впились в его лицо двумя зазубренным сверлами, проникая в самую глубину, а он всё смотрел в сторону, в надежде, что его не станут наказывать прямо сейчас, на глазах у поверженных врагов. Госпожа растянула губы в жутком оскале, отвернулась и принялась неторопливо изучать новоприбывших, не снимая с безупречного лицо угрожающей улыбки. Энеймма сидела неподвижно, уперев взгляд в стол и незаметно для большинства сжимая руки детей.              — Это какая девка сейчас у Данира, если он предпочёл её тебе? — промурлыкала Аксартдхатт, ноготком подцепив подбородок женщины и вынудив глядеть на себя. — Ну давай, рассказывай, только между нами девочками!              — Богатая, — ровным, ничего не выражающим голосом, прошелестела Энеймма.              Госпожа залилась лающим смехом, рывком оттолкнувшись от кресла и сделав полукруг по залу, подобно играющему с добычей зверю. На миг она замолчала, бросила на Джесса многозначительный взгляд и выпрямилась, непринуждённо оправив платье. Он похолодел от медленного, но такого логичного осознания. Аксартдхатт не накажет Джесса простой пыткой. Она слишком довольна победой, чтобы мелочиться и прибегать к скучным методам, а значит… Нет. Пожалуйста, ну нет!              — Просто очаровательно! — восторженно пропела госпожа и вновь хихикнула, метнувшись к столу. Только тогда Джесс заметил, что один из пленных был уже мёртв, растекаясь по блюдам остывшей кровью. — Ханни, дорогая, хорошего же сынишку ты воспитала!              — Данир делает всё на благо господства! — яростно захрипела Джоханна, плюясь кровавой слюной. — И он не отдаст тебе ничего за детей этой шлюхи!              — Правда? — заинтригованно уронила Аксартдхатт и обернулась к Энеймме. — Ты у нас действительно шлюшка? Впрочем, не отвечай, судя по твоему щенку он самый настоящий Эвансфорт! Весь в папашу, а?              Энван нахмурился, в силу возраста не понимая укола, но ощущая вложенную в слова издёвку, а маленькая Джулана тихо плакала, пугаясь каждого движения источающей опасность незнакомки. Энеймма молчала, игнорируя выпад, но не сознавала, что лишь сильнее распаляет Аксартдхатт, жаждущую реакции. Джессу хотелось прервать этот поток изящных унижений, но страх за себя и за то, чем может обернуться малейшая новая ошибка с его стороны, перевешивал жажду справедливости. Кханрейлир, словно ощутив его порыв, пришёл на помощь.              — Сара, хватит, — твёрдо произнёс он, ухватив дочь за предплечье. — Делай, что должна и заканчивай это… представление.              — Ну, папочка, мы же только начали! — пародируя детский голос, протянула Аксартдхатт, вырвав руку и облокотившись на один из стульев с пленными. — Так нечестно! Совсем никто не умер, что я скажу Уэйлу?              Кханрейлир замер, оценивая риски, и всё же отступил. Джессу тоже хватило мозгов догадаться, что чем сильнее он будет пытаться тормозить безумства госпожи, тем больше она разозлиться. Уж лучше весёлая Аксартдхатт Кхаэрльмар, чем гневающаяся.              — Как тебя зовут, солнышко? — прищурившись, госпожа скользнула за спину детям и коснулась плеча девочки. Энеймма задрожала, но продолжала молчать.              — Джу… Джулана, — выдавила малышка, всё крепче цепляясь за мать и отодвигаясь от Аксартдхатт. — Рада… быть представленной!              — Какая ты воспитанная, Джулана! — ласково произнесла госпожа, переведя глаза на Энеймму. — Должно быть мамочка очень хорошо с тобой занимается! А что папуля? Как думаешь, солнышко, он тебя любит?              — Я… — Джулана испуганно сжалась, в поисках поддержки смотря на брата и маму. Даже Кханрейлир удостоился умоляющего взгляда, но смог лишь отвернуться и сосредоточиться на тихом разговоре с менкграитами. — Я не знаю. Папа очень хороший.              — А твоя бабуля утверждает, что он вас с братишкой совсем не любит! — продолжала гнуть своё госпожа, переключившись на Энвана. — Что на это скажешь ты, мой дорогой… истинный Эвансфорт? Как много вы с сестрёнкой для него значите? Достаточно, чтобы он сильно-сильно расстроился, если я вас убью, или всё же нет?              — Отец любит Джун, — прошептал мальчик, стойко выдержав хищный взгляд и с заметным трудом выпрямив спину. — А я всё равно скоро умру.              Аксартдхатт удивлённо мигнула и чуть отступила, с интересом всматриваясь в неподвижное лицо Энейммы. Стоило ей отвернуться, как Энван торопливо вытер глаза рукавом и вновь застыл, решив, что никто не увидел его манёвра. Джесс не выдержал и попятился, привалившись к стене и едва стоя на ногах.              — Интересная выходит история, — озадаченно выдохнула Аксартдхатт. — Один бесперспективный сынок, одна поехавшая матушка, одна нелюбимая жена и одна дочурка сомнительной ценности… Что же получается? Никто во всём грёбаном Эвансфорте для нашего папули неинтересен? Быть может, тогда стоит его поджечь ко всем дхарам, что скажете?              — Джулана важна для Данира, Энван тоже, потому что способен дожить до брачного возраста, — совсем тихо, без эмоций, подала голос Энеймма. В глубине карих глаз, таких же, как у Иллы, тускло мерцало смирение. — Его вторая жена ждёт ребёнка, но срок слишком мал, чтобы на что-то рассчитывать.              — И что ты мне предлагаешь, красавица? — игриво хихикнув и склонив голову набок, поинтересовалась госпожа.              — Я не имею ценности, — будто бы не услышав её слов, продолжила Энеймма, пустым взглядом буравя залитый кровь стол. Каким-то чудом ей удавалось сидеть так, чтобы Джулане был не виден труп менграита. — Я уже рожала мертвецов, я не важна. Если вы хотите кого-то убить, то лучше меня. Данир заплатит за детей, если поймёт, что вы действительно способны лишить их жизни. Я это обещаю.              — Ты думаешь, я прислушаюсь к твоему мнению? — Аксартдхатт негромко хмыкнула, но её улыбка погасла, приобретая нервозные, дрожащие контуры. — Как опрометчиво.              — Убей и эту дрянь, и её выродков! — яростно выкрикнула Джоханна, от чьего голоса Джесса уже воротило в самом прямом смысле слова. — Давай! Ты всё равно ничего не получишь!              Кханрейлир расправил плечи, облегчённо усмехнувшись, да и Джесс осознал, что слова старухи произвели прямо противоположный задуманному эффект. Госпожа мигом сбросила мрачный вид, рассмеялась и покачала головой, а отходя от Энейммы и вовсе потрепала маленькую Джулану по курчавой светлой макушке.              — Ханни, услышь меня, — на ходу отстучав по столу задорный ритм гимна, она склонилась к самому лицу бывшей Владыки. — Что бы ты не сказала, я сделаю всё наоборот! Мы уже побеждаем и любая потеря, которой это мне будет стоить, совершенно незначительна по сравнению с твоим разочарованием!              — Мне плевать! — зашипела старуха. — Свидимся в аду, так и знай!              — Сильно сомневаюсь, — промурлыкала Аксартдхатт. — По официальной версии у рабов нет души, ты не забыла?              Джоханна выплюнула поток грязных ругательств, а после перешла на дребезжащий, истерический визг, от которого у Джесса разболелась голова. Он сползал по стене, уже не в состоянии выносить это зрелище, а предстоящее наказание больше не казалось чем-то ужасным. Более того, как только он отмучается, ему позволят отдохнуть! Спустя столько кошмарных дней!              За безопасность Энейммы с детьми он почти не переживал, но не столько от клятвы госпожи всё делать на зло Джоханне, сколько от собственной усталости. Как бы стыдно и отвратительно не было в таком сознаваться, но его больше не хватало на активное сочувствие. Джесс валился с ног, едва фокусировался на происходящем, страдал от жажды, голода и недосыпа, вкупе с чувством вины за свою трусость и видят Святые, при всём этом уже не мог тревожиться о чужой судьбе также искренне, как раньше.              Да, эти дети не заслуживали ничего дурного, но и он в своё время не заслуживал тоже! Тогда, в день Резни, Джесс ещё не сотворил ни одной ошибки, но это никого не интересовало, когда все вокруг пытались его убить… Нет, он не допустит расправы над малышами, но и заламывать руки сейчас не станет, потому что эмоции на войне обходятся чересчур дорого.              Слишком долго длился этот день, слишком много всего произошло и вот-вот собиралось произойти, а от него больше ничего не зависело. Осознание собственной незначительности и беспомощности тянуло прямиком в староверский ад.              Звон пощёчины, которую госпожа отвесила Джоханне, привёл его в сознание и заставил торопливо выпрямиться. Удивительно, но никто не обращал внимания на его пошатывания, катящийся градом пот, горящие краснотой щёки и слезящиеся глаза. Джесс оставался невидимкой для всех вокруг, будучи всего лишь одним из многих рабов.              — С кого бы начать нашу игру… — задумчиво пропела Аксартдхатт, явно наслаждаясь ужасом тех, кто сидел за столом. Менграиты Эвансфортов дрожали, шептали молитвы своему Богу и в целом выглядели так, будто в любой момент были готовы умереть от напряжения, и Джесс их очень хорошо понимал. — Кто-нибудь хочет оказать содействие моим войскам?              Четверо пленников переглянулись и зашевелились. Медленно, под яростные протесты своей Владыки, они подавали хриплые, нетвёрдые голоса, наперебой рассказывая, чем могут помочь Кхаэрльмарам. Госпожа слушала их очень внимательно, кивала и задавала уточняющие вопросы, а после заткнула всех разом, вскинув руку.              — Отлично! — констатировала она, хлопнув в ладоши, и широко улыбнулась, внушая доверие удовлетворённым выражением прекрасного лица. — Мои вы маленькие предатели! Так славно примыкать к победителям, да?              Один из вызвавшихся менграитов нахмурился, а Энеймма осторожно, почти неуловимо развернула Джулану к себе и прижала к груди, спрятав её лицо. Джесс был так вымотан, что заметил в голосе госпожи опасную, злую радость, одним из последних.              — Сидите думаете, что обеспечили себе безопасность? — вкрадчиво прошептала Аксартдхатт, непринуждённо откинув подол тонкого платья. Блеснули клинки в портупеях, скрытых под расшитой юбкой. — Что, теперь-то вам точно ничего не грозит? Может кто-то даже решил, будто станет управлять господством вместо старой доброй Ханни?              — Госпожа Кхаэрльмар, — нервно сглотнув, выдавил наиболее сообразительный менграит. — Мы вовсе не думали ни о чём таком, лишь хотели заслужить в ваших глазах право на жизнь!              Аксартдхатт тонко улыбнулась, но яркие глаза уже заледенели.              — Ну, в этом вы все мастера, — процедила она, негромко хмыкнув. Джесс понял, что уже слишком поздно и никакие уговоры не помогут. — Майлакхи, Эвансфорты, я… Как разница под кем ходить, не правда ли? Так у вас менхи заведено?!              Джесс зажмурился, но это не спасло его от рвотного позыва, спровоцированного отвратительным, хлюпающим звуком, с которым кинжалы из кхаэрль-металла вонзились в плоть. Зазвенела посуда, перевёрнутая рухнувшими на стол, безжизненными телами. Какой-то мужчина вскрикнул, Энеймма сдавленно всхлипнула, а переливчатый смех госпожи сделал какофонию звуков совсем невыносимой. Джесс распахнул веки, но мигом об этом пожалел. Энван смотрел прямо перед собой, на распростёртый труп, из пустой глазницы которого вытекал перемолотый мозг. Карие глаза мальчика расширились, заполнив половину худенького бледного лица, синеватые губы дрожали, а по впалой щеке катилась одинокая слезинка.              — С предателями мы разобрались! — радостно сообщила Аксартдхатт, бросив короткий предупреждающий взгляд на отца, а потом… пылающие фиолетовые точки сфокусировались на лице Джесса и сощурились. — По крайней мере с твоими, моя дорогая Ханни.              Против собственной воли он заскользил вдоль стены к выходу, поддавшись инстинкту самосохранения, но крепкая хватка Тэйлока на плече пригвоздила его к месту.              — Перейдём к тем, кому не хватило яиц даже на то, чтобы попытаться побороться за свою жизнь, — продолжила госпожа, не сводя глаз с Джесса. — Трусам, то бишь… пока тоже только к местным. Посмотрим, хватит ли вам смелости хотя бы закончить свои жалкие жизни достойно!              Джесс не знал, относилась ли последняя фраза к нему, но пульс заведомо бил все рекорды частоты. Дыхание надломилось, вдохи мешались с выдохами, обрывались на половине, виски гудели, глаза перепрыгивали с одного объекта на другой, но ничего не удавалось рассмотреть чётко. Быть может он умрёт прямо сейчас, и всё только потому, что он позволил себе проспать пару часов в неправильное время.              Вот такая цена у ошибок, если ты раб госпожи Аксартдхатт.              Пара вышколенных солдат обходили стол, ослабляя цепи семи менграитов. Перед каждым стоял наполненных доверху бокал крепкого вина. От каждого тянуло смертью.              — Кто первый? — восторженно наблюдая за реакцией пленных, произнесла она. От искреннего, почти детского интереса в низком голосе и крупных ярких глазах по спине продирался жуткий холодок. — Давайте, мальчики! Кто-то должен стать добровольцем, чтобы остальные увидели, как именно умрут!              — Что… это за яд? — с трудом выплюнул сухопарый мужчина в некогда светлых одеждах. Искажённое животным страхом лицо было усеяно капельками крови сидящих по обе стороны от него мертвецов. — Быстрый или медленный?              — Мне тоже не терпится узнать! — радостно сообщила госпожа, рывком отбросив со лба угольные пряди.              — Канаванн, пейте! — дрожащим тоном, выкрикнул другой мужчина. — Раз вам так интересно!              — Да! — согласился третий. — Почему бы вам не стать первым, а?              Менграиты загалдели, призывая беднягу Канаванна, уже пожалевшего о своих словах, сделаться подопытным. Аксартдхатт внимательно следила за перепалкой, поддакивая толпе, а с её полных губ не сходила весёлая усмешка. Сложно было представить, какое наслаждение ей доставляла эта игра, обнажающая все пороки таких изнеженных, богатых и совсем недавно счастливых людей, оказавшихся в критической ситуации. Джесс смотрел на неё исподлобья, гадая, осознаёт ли госпожа, что любой менхи на их месте вёл бы себя точно также.              Легко рассуждать о храбрости и самоотверженности, когда во всём Новом мире лишь три вещи могут тебя убить, когда выше тебя лишь возлюбленный муж, да кучка равных по силе и могуществу врагов. Господа ожидали от рабов несвойственного им безумного героизма, но не понимали, что он является исключением, а не правилом, похожим на патологию или особый, насквозь больной склад ума, лишённый самосохранения.              Джесс лично видел, как много солдат трусят и скорее изображают подобие действий на поле битв, а кто-то, как и он, не мог принудить себя даже к этому. И это обученные воины, а что уж говорить о простых, привычных к покою менграитах! Разве можно смеяться над их паникой и желанием спасти свою жизнь пусть и на лишние пару минут? Аксартдхатт считала их жалкими и получала удовольствие от их страданий, но будь она сама обычной рабыней, то сумела бы хранить выдержку, как Энеймма?              Глядя, как госпожа Эвансфорт предлагает свою жизнь в обмен за жизни детей, один из которых заведомо обречён, как скрывает от Джуланы весь ужас происходящего и незаметно успокаивает Энвана, Джесс понимал, что ему никогда не стать столь же смелым, как эта женщина, прежде даже не знавшая войны. Да и Аксартдхатт, наделённой немыслимыми привилегиями, готовившими её к причинению жестокости с самого рождения, тоже с ней не сравниться. Макхи никогда не окажутся в тех же обстоятельствах, на которые обрекают рабов, никогда не поймут, какого быть букашкой в чужих глазах и сохранять при этом подобие достоинства.              Джесс впервые осознал чудовищную несправедливость Нового мира в полной мере. Он мог бы родиться господином, если бы случайность легла иначе, и никогда не оказаться в шаге от смерти за естественный страх. Будь Энеймма и её дети господами не по названию, а по сути, никто бы не посмел обращаться с ними таким образом. Если бы Аксартдхатт Кхаэрльмар росла с осознанием своей лёгкой смертности, то не смогла бы так играть с чужими жизнями, а родись Кордалейн рабыней… Никто бы за неё не боролся.              Собственный Свет, его наличие или отсутствие, решал буквально всё. От судьбы, до самосознания и ценностей. Этого не изменить, пока всем правят макхи, только потому, что они макхи. Слишком могущественные, слишком страшные и слишком… привычные. Едва ли найдётся хоть один раб, который сможет сбросить оковы вдалбливаемых с детства установок о святости и неприкосновенности господ, и пойти против них, но ещё меньше вероятность, что родиться тот, кто сумеет убедить в необходимости перемен остальных.              Аксартдхатт неторопливо подплыла к нему, ласково улыбнулась и вручила бокал. Джесс поднял на неё глаза и на долю секунды ему показалось, что уготовленная смерть была наказанием не за побег с поля боя, а за его нынешние, кощунственные мысли о необходимом равенстве господ и рабов. Конечно, этому не бывать. Никто не изменит тысячелетний порядок вещей и даже пытаться бессмысленно, пока Свет макхи столь ярок, что может уничтожить сотни менхи за считанные секунды, как и поступил Карлайд в день Резни. Джесс глуп и труслив, и пока господа правят этим миром, такие качества будут не естественными для любого человека, а преступными, заслуживающими порицания и смертной кары.              Несчастный Канаванн всё же поддался на уговоры и осушил свой бокал, замерев в ужасе и ожидании подступающей гибели. Джесс улыбнулся уголком губ, сообразив, что смерть будет медленной и крайне мучительной, зная госпожу.              — Это приказ? — тихо уточнил он.              — Считай, что так, — промурлыкала Аксартдхатт. — Выполнишь или снова попрёшь все правила?              Джесс поднёс вино ко рту и сделал большой глоток, зажмурившись и стараясь не плакать. Горький и крепкий северный алкоголь заполонил пустой желудок, вскружил голову и стало почти не страшно. Минуты тянулись долго, а госпожа всё смотрела на него, будто бы ожидая мольбы о пощаде, но так их и не получала. Джесс знал, что больше не может сопротивляться порядку, согласно которому, его жизнь навеки в чужих руках. Он устал бороться, выбился из сил в попытках увернуться от своей судьбы, что ему не принадлежала.              Пусть всё будет так, как хотят господа. Свободы не существует, если твоя кожа не сияет во мраке, лицо не прекрасно до уродства, а жизнь не длиться столько, сколько ты пожелаешь. У Джесса Кхаэрльмареля нет прав на личную волю, он может лишь подчиняться чужой через страдания и сопротивление или же принимать её, как должное, и находить умиротворение в покорности.              Джесс слишком устал, чтобы выбрать первый путь.              Становилось всё холоднее, конечности немели, картинка перед глазами плыла, извивалась цветными пятнами. Должно быть, так и начиналось действие таинственного яда. Интересно, как скоро ему будет больно? Через четверть часа или раньше? Неважно. Он всё равно узнает о наступлении агонии за пару минут, потому что Канаванн выпил вино первым.              Шли минуты, улыбка Аксартдхатт делалась всё шире, а звонкие смешки срывались с её губ всё чаще. Остальные менграиты пытливо всматривались в лицо более храброго товарища, выискивая признаки подступающей смерти, но никак не находили и от того переживали только сильнее. Джесса продолжительность действия отравы тоже начинала напрягать не на шутку.              — Итак, мальчики! — весело произнесла госпожа, склонив голову набок. — Кто-то ещё собирается пить или прежде все предпочтут дождаться кончины нашего смелого друга?              — А так можно? — нервно выдавил тучный мужчина.              — Конечно, дорогой, мы никуда не торопимся! — хихикнув, подтвердила Аксартдхатт и шагнула к столу. Задорная, даже заразительная улыбка с её лица не исчезала. — Так что? Умрём сами лишь после чужой смерти? Все согласны?              Менграиты переглянулись и закивали. Канаванн выглядел так, будто его вот-вот стошнит, но более не смел подавать голоса. Джоханна Эвансфорт опять разразилась бессвязными ругательствами, но на сей раз терпения у госпожи не хватило, и она приказала Тэйлоку заткнуть старуху, затолкав той в рот кляп.              — Поздравляю, ребята! — уронила Аксартдхатт и лениво потянулась. — Вы все конченные трусы!              Изящным взмахом руки, она отправила тонкий клинок в полёт. Кхаэрль-металл блеснул в свете факелом, смертоносным блеском распорол горло Канаванна и вернулся в ладонь владелицы с такой скоростью, что на лезвии толком не осталось крови. Все замерли, Джесс судорожно втянул носом воздух, а Кханрейлир, устало привалившийся к стене, покачал головой. Малыш Энван не выдержал и закрыл уши руками, зажмурившись и раскачиваясь из стороны в сторону в беззвучном плаче. Энеймма прикусила губу, а Джоханна затряслась в безумном, сдавленном смехе, которому вторил звонкий хохот Аксартдхатт.              — Это несправедливо! — выкрикнул всё тот же тучный менграит. — Мы так и не поняли, что за яд!              — Ты, кретин, не понял кое-чего поважнее, — с трудом успокоившись, отозвалась госпожа. — Во-первых, правила игры меняются так, как хочется мне! А во-вторых…              — Яда не было, — прошелестел Джесс. Осознание поразило его, подобно удару молнии, прошило с ног до головы и заставило глупо, совсем неуместно хихикнуть. Он был прав с самого начала, когда предположил, что не убив его раньше, Аксартдхатт не убьёт его и сейчас. Вино наливали из одного кубка, а значит, менграиты тоже оказались вне опасности! — Это лишь проверка!              Не только для него, но и для этих несчастных. Джесса тестировали, дабы узнать, способен ли он не повторять ошибок и учиться на них, а менграитов… Ради чего? Тот, кто сыграл на руку госпоже, всё равно погиб! В чём, Разлом побери, вообще был смысл?              — Менкграит Джесс у нас идёт на повышение! — снисходительно хмыкнула Аксартдхатт и опустилась на импровизированный трон во главе стола, точно напротив Джоханны. — Того и гляди мне больше не придётся за него краснеть!              — Я не понимаю! — надрывно крикнул заплаканный молодой мужчина. — Что вы делаете?! За что?! Я ничего не сделал, я!..              Повинуясь жесту госпожи, Тэйлок припечатал сорвавшегося менграита об стол, лишив его способности столь же громко выражать протест в дальнейшем. Откушанный при ударе кончик языка вывалился изо рта бывшего владельца вместе с целой лужей густой тёмной крови и парой резцов.              — За то, что вы решили, будто способны противостоять Кхаэрльмарам в целом и лично мне, — терпеливо пояснила Аксартдхатт. — Перейдём к сути. Ваш покойный сородич доказал, что достоин быстрой и безболезненной смерти. Вы — нет, поэтому по окончанию нашего очаровательного застолья, вас ждёт знакомство с Детьми Разлома. Они крайне дружелюбны и изобретательны, вопреки всем стереотипам!              Крики и мольбы полудюжины мужчин слились в один душераздирающий вой.              — А теперь, когда все всё поняли, а дорогая Ханни сообразила, что сдохнут все, кроме тех, кому она этого желала, я могу перейти к самому приятному, — когда голос госпожи вновь зазвучал в тишине, Джесс начал жалеть, что в его кубке не оказалось яда. Он слишком хорошо осознавал, что его наказание не закончиться на дурацкой иллюзии скорой смерти. — Менкграит Джесс!              Повинуясь натянутому незримому поводку, он оторвался от стены и невольно приблизился к столу. Аксартдхатт раскинулась в своём кресле, неторопливо вливая в горло разведённый спирт прямо из бутыли и приветствуя его смертоносной улыбкой пустынной кошки. Он вновь готов был бежать, но теперь не мог этого сделать, потому что могучая сила Света, связавшего их с госпожой, не позволяла даже прикинуть пути отхода.              — Вынь кляп у нашей щедрой хозяйки, — промурлыкала она, махнув бутылью в сторону Джоханны.              Джесс покорно зашагал в указанном направлении, каждой клеточкой кожи предвидя надвигающийся чудовищный приказ. Дрожащими руками развязав тряпку на затылке старухи, он был удостоен одобрительной улыбки Аксартдхатт и кровавого плевка от Владыки Эвансфорт, решивший отправить кляп в его сторону перед потоком дежурной брани. Отчего-то болезненнее всего ощущались взгляды Энейммы и Энвана. Он сознавал, что любое его действие останется в их памяти навеки, окончательно утвердит его в их глазах, как жестокого мясника. Даже то, что Джулана уткнулась в плечо матери и не могла стать свидетелем его будущего поступка, не приносило особого облегчения.              — Попрошу внимания, — горячим, почти возбуждённым тоном, выдохнула Аксартдхатт и к ужасу Джесса, проследила за направлением его зрачков. — Всеобщего.              Энеймма шумно сглотнула и сжала челюсти, умоляюще всматриваясь в лицо своей мучительницы, но госпожа оставалась невозмутимой, и более того, многозначительно указала взглядом на Тэйлока, готового исполнить любое, даже самое грязное поручение. Торопливо утерев блестящее от пота лицо ладонями, жена Данира Эвансфорта коснулась спины дочери и вынудила малышку поднять голову, прижав к себе так, чтобы Джулана не могла отвернуться. Тонкие пальцы перебирали светлые прядки, силясь успокоить ребёнка, но толку от этого было мало, а крови вокруг слишком много.              — А теперь менкграит Джесс убьёт нашу бабулю, — вкрадчиво прошептала госпожа, отставив бутыль и подавшись вперёд. — Я хотела сделать это сама, но знаете… Иногда смотреть приятнее, чем участвовать.              Джесс вздрогнул, но всё же потянулся к отцовскому кинжалу, вспоминая, чего стоит неповиновение приказам.              — Не так! Ножом и я могу всё сделать! — нетерпеливо прервала его Аксартдхатт, сжав край столешницы. — Вы оба слишком часто вели себя, как безмозглое зверьё, поэтому убивать и подыхать будете также! Вперёд, дорогой, используй всё, что дано тебе природой на своё усмотрение! Хотя одно правило… Удушье чересчур банально.              Слова обретали смысл в его голове непозволительно долго и ещё дольше Джесс пытался понять, не шутит ли госпожа часом. Впрочем, никаких надежд на то, что этот приказ лишь новая игра не оставалось. Он просто силился отсрочить неизбежное так далеко, как только возможно.              Мысли текли рубленными отрывками, когда воспалённый разум всплывал в океане замешательства и страха, делая судорожный глоток.              Убить Джоханну Эвансфорт голыми руками. Она старуха. Достаточно будет просто ударить во всю силу, дарованную Светом. А если она не умрёт от одного удара? Ему что, придётся забить старую безоружную женщину до смерти, прямо на глазах её внуков? Нет. Надо ударить один раз и закончить всё быстро. Он не силён в анатомии. Торс отпадает. Голова — самое важное в теле. Нужно бить в голову. Даже если она не умрёт разом, то потеряет сознание и не сможет сопротивляться. Ей будет не больно.              Фиолетовые глаза внимательно следили за каждым его движением, малейшим сокращением мышц на лице, вздохом и взглядом. Аксартдхатт всё чаще ёрзала на одном месте, заметно теряя терпение и каждый шорох её юбки казался Джессу уколом клинка.              — Простите, — тихо прошептал он, уловив в потоке ругани старухи краткую паузу.              Джоханна замерла и обернулась, впервые за всё время посмотрев на него совершенно осмысленно и здраво. Что бы не случилось с её умом, в этот крошечным миг старая, склочная женщина обрела то, что когда-то потеряла. Тёмные глаза мигнули и увлажнились, а окровавленные губы сложились в кривую, сардоническую усмешку.              — Бог простит, — одними губами прошелестела она. — А я нет.              Джесс сжался, замешкался, но в груди вспыхнула знакомая боль, вызываемая лишь усиливающимся давлением Света. Его время вышло.              Зрение вдруг исказилось, помутнело и обрело иллюзорное подобие взгляда со стороны. Будто бы не Джесс замахивался, умоляя силу внутри хоть раз сработать на пользу ему, а не во вред, словно не его пальцы впивались в жёсткие волосы старухи, а мышцы в руке горели от вложенной мощи. Это не он. Это просто не мог быть он. Кто-то другой, но не он. Джесс Кхаэрльмарель — идеальный раб, хороший человек, отличный друг, весёлый собеседник и шутник, мастер рассмешить господ, да сыграть задорную мелодию, подогрев её песней. Он не бежит с поля боя, не пугает детей, не лжёт товарищам и не убивает беззащитных стариков. Это всё — не по-настоящему. Джесс бы так не сделал. Он просто спал, видел кошмарный сон и должен был проснуться.              Свет в жилах вспыхнул невиданной ранее силой, сделался оружием, страшным и уже не поддающимся контролю.              С огромным опозданием влажных треск и омерзительное хлюпанье долетели до ушей. Ещё позже до слуха добрался тоненький девичий визг, в котором было столько страха, сколько не мог испытать ни один взрослый. В одном этом крике сосредоточилась чья-то сломанная раз и навсегда картина мира, душа, убитая задолго до смерти тела. У менхи нет души — самая грязная ложь Церкви Света. Это не рабы лишены духа от рождения, это господа убивают его в них.              Джесс опустил глаза. Ладонь горела, пронзённая осколками раздробленного черепа. Ошмётки мозга мешались с кусочками кости, плавая в горячей, липкой крови. Уродливое месиво обвивало его руку, всё ещё с огромной силой вдавливаемую в стол, которые не треснул, лишь от того, что был сделан из металла. От головы Джоханны Эвансфорт, от её личности и жизни ничего не осталось. Как и от Джесса Кхаэрльмареля.              Всё, чем он был, кем считал себя, разваливалось подобно песчаному замку, утекало сквозь окровавленные пальцы. Он уже переживал это много раз, но раньше ему удавалось собрать все осколки и вылепить Джесса заново, вернуть всё обратно, долго и болезненно вставляя кусочки личности на законные места, а теперь… Он опоздал. Всё уже исчезло, разбилось вдребезги и не подлежало восстановлению. Единственная пойманная на лету частичка прошлого себя, связанная с Иллой, Кордалейн и отцом, всеми, кого он когда-либо любил, казалась издёвкой. Зачем она в этой опустошённой черноте? Какой с неё толк? Напоминать о том, что он больше не заслуживает близости с ними?              Сам фундамент, на котором зиждилось его сопротивление жестокости, его принципы, слабость и жалость, крошился и разлетался в пыль. Джесс всё стоял и смотрел на кровавую кашицу, некогда бывшую человеком со своими страхами, болью и желаниями, и сдвинулся с места лишь тогда, когда Тэйлок отпихнул его плечом.              Аксартдхатт хлопала в ладоши и хвалила его так, как никогда раньше, Джулана ревела, захлёбываясь в слезах и никак не реагируя на попытки матери её успокоить, рабы Кхаэрльмаров неторопливо выволакивали пленников из залы, повинуясь приказу госпожи, но всё это будто бы происходило в иной, параллельной Джессу вселенной. Он силился осознать, чем стал теперь, когда больше не мог продолжать быть тем, кем себя считал и помнил. Что он такое? Может ли кто-то описать его со стороны, высказать всю правду без утайки, чтобы он знал, кто ныне такой менкграит Джесс Кхаэрльмарель? Нужно ли его бояться всем окружающим? Должен ли он принимать чужой страх, как нечто естественное? А что с жестокостью? Сделалась ли она полноправной его частью, заполнив дыры на тех местах, где раньше покоилось сочувствие и миролюбие?              Госпожа назвала его самым славным рабом из всех, кого ей доводилось видеть. За то, что он чудовищным образом убил беззащитную старуху. Это хорошо? Ему теперь надо этим гордиться? Джоханна Эвансфорт была их врагом, но она же была и обычной женщиной, прожившей непростую жизнь — Джесс смутно помнил, что Данир оказался единственным из семи её детей, пережившим юность. Заслуживала ли она такой конец?              Неважно.              Существовал лишь приказ, выполненный им безукоризненно, главным была только воля господ, приведённая в действие его руками. У Джесса больше не было своего мнения, своего взгляда на мир. Не могло быть. Как он может судить о чём-то или ком-то, если не в силах даже осознать самого себя?              Бессмысленно.              Джесс обратился в ничто, имеющее размытое представление о том, что где-то есть люди, дорогие ему. Кто он такой? Какая к дхарам разница… Пусть это решают за него, пусть другие скажут, кем он теперь должен быть, пусть окружающие назовут смысл его жизни, а потом направят делать то, что сочтут нужным. Джесс уже ничего не хотел. Ладно, может быть он всё же желал, чтобы его близкие остались в порядке, но какой в этом толк, если все они так далеко, и он ничего не может для них сделать? Его порывы и стремления неисполнимы, так стоит ли о них вспоминать? От него ничего не зависит. Он может лишь быть орудием в чужих руках и его переживания ничего не изменят. Каковы его мысли?              Незначительно.              После всего этого дерьма он должен отдохнуть, чтобы и дальше оставаться хорошим рабом. Не потому что хочет спать, вовсе нет. Это необходимо, чтобы больше не совершать идиотских ошибок, чтобы отныне не подводить тех, кого он любил.              — Мы можем уйти? — хриплым шёпотом выдавила Энеймма, когда в столовой больше не осталось никого, кроме Кхаэрльмаров, их рабов и трёх Эвансфортов. — Всё закончилось?              Её слова эхом отозвались в гудящей голове Джесса, готовой вот-вот разорваться следом за черепом бывшей Владыки. Всё кончилось? Он получил своё наказание, выучил урок, изменился так, как хотела госпожа Аксартдхатт. Всё должно закончится… Джоханна Эвансфорт мертва, как и было необходимо, Дхайшер Майлакх в плену, пусть и почему-то не убит, столица господства пала, а остальные территории не продержатся долго... Всё ведь уже кончилось, да?              — Для этой поехавшей дуры, — промурлыкала Аксартдхатт, поднявшись с кресла и отбросив волосы с искажённого злой радостью лица. — Да.              — Сара, ради все Святых! — раздражённо воскликнул Кханрейлир, оторвавшись от стены и двинувшись наперерез дочери. — Сколько ещё рабов должно погибнуть, чтобы ты остановилась?              — Все, чья смерть не повредит переговорам! Все, до единого! — непреклонно и яростно прошипела она. Господин отшатнулся, не рискнув прикасаться к её руке и растерянно замер посреди столовой. Джесс с трудом осмысливал услышанное, борясь с рваным, истерическим дыханием. — Вот так, папочка! Надо было думать, прежде чем запрещать мне убивать Майлакха!              — Я ничего тебе не запрещал, — глухо произнёс Кханрейлир. — Лишь объяснил, почему его жизнь ценна для Корвейлира, а ты согласилась.              — Разумеется, ведь я уважаю решения Уэйла, даже если они идиотские! — голос госпожи возвысился, сорвавшись на крик. Она за считанные секунды растеряла сытое удовлетворение от смерти старого врага и вновь злилась, даже пуще прежнего. — Но от кучки местных рабов моему мужу не горячо и не холодно! А я буду просто счастлива поглядеть, как они все подыхают!              — Просто потому, что они рождены в Эвансфорте? — обречённо уточнил Кханрейлир, низко опустив голову.              — Просто потому, что они единственные, кого я могу убить здесь и сейчас, не испортив наше Восстание! — Аксартдхатт разъярённо ударила сапогом об пол. — Это так тебя удивляет и возмущает? Я что, никогда так не делала раньше? Ах, погоди! Может мне стоит мирно горевать у себя в палатке, прямо как ты, вместо того, чтобы мстить тем, кто поддерживал нашу смерть?!              — Почему ты перекладываешь вину с Дхаскар Майлакха и его прихвостней на тех, у кого нет права голоса?! — Кханрейлир повысил голос, впервые на памяти Джесса говоря столь громко и яростно.              Медленно и от того жутко по лицу госпожи расползалась дрожащая, нездоровая улыбка. Узкие плечи задрожали в истерическом смехе.              — А почему мне нельзя? — вкрадчиво прошелестела она, шагнув к отцу и вынудив его попятиться. — Майлакхи занимаются эти веками, но стоит Кхаэрльмару поступить также, то всё? Затмение — виноват Кардейкхад, а не четыре Майлакха, дети его родителей! Кирмейнтт спятила и сожгла пару сотен рабов — виноват вовсе ты, раз не предотвратил! Её сынок сдох — Карраттаки! Дхаскар развязывает войну, а потом говорит всем, что ответственность на грёбаной соплячке Кордалейн!              — Сара пожалуйста! — выкрикнул Кханрейлир, уже вжимаясь в стену.              — Что «Сара»?! — клинок из кхаэрль-металла пропорол каменный пол, словно мягкое масло. Джесс потянулся руками к лицу, в надежде закрыться от всего мира, но мерзкая кровавая слизь так отвратительно мазнула по щеке, что он был вынужден остановиться и продолжать смотреть. — Неужели я не могу считать местный сброд виновными во всём?! Это такое страшное преступление!? Или всё можно только Майлакхам?!              Кханрейлир шагнул вперёд, остановившись в считанных сантиметрах от дочери и коснулся её плеча, силой развернув. Бледное, безупречно симметричное залитое Светом изнутри лицо, вдруг начало казаться старше, чем обычно, догоняя истинный возраст.              — Ты вольна делать всё, что захочешь, госпожа Аксартдхатт, — тихо произнёс он, обогнув её и направившись к дверям. — Можешь стать второй Дхаркхессейн, если пожелаешь, можешь разрушить этот город до основания, а потом все господства за ним, и будешь права, в каком-то смысле. Не мне тебя судить за то, что я сам когда-то творил.              — Вот как? — убийственным тоном выдохнула она, но всё же нахмурилась, всматриваясь в спину отца в лёгком замешательстве. — Какая милость с твоей стороны!              — Не надо язвить, — поморщившись, уронил Кханрейлир, на миг замерев рядом с Джессом и послав ему сочувствующий взгляд. — Просто помни, что тебе потом жить в том мире, который ты создаёшь. Если мы победим, то тебе разбираться с нехваткой рабов, тебе объяснять своим подданным, как де они должны любить новых Верховных, когда они бесчинствовали и убивали их знакомых и близких.              — Не если, а когда! — почти жалобно, совсем по-детски выкрикнула Аксартдхатт, топнув ногой. Полные губы дрожали, а клинки на поясе и бёдрах ходили ходуном. — И не мели чуши! Никто не любит господ, независимо от их поступков!              — Но если мы проиграем, — не обратив внимания на её слова, продолжил Кханрейлир. — То все твои действия обернуться против тебя.              Господин коротко обернулся через плечо в последний раз, негромко вздохнул и взмахнул рукой, призывая рабов распахнуть двери, а когда те захлопнулись за его спиной, Джесс ощутил, что потерял последнюю надежду на изменения. Кханрейлир больше не станет спорить с дочерью, не станет пытаться прерывать её жесткость. Его можно понять. Он устал и смирился, точно также, как и его правнук.              — Трус! — яростно выплюнула Аксартдхатт, обращаясь уже к пустоте. Кинжалы воткнулись в железо концентрированной бессильной злостью. — Предатель! Тоже мне, умник нашёлся! Это тебе надо беспокоиться о последствиях, когда мы победим, и я расскажу Уэйлу обо всём твоём дерьме!              Госпожа зарылась пальцами в волосы и задрожала. Лающий смех, обрастающий вокруг тонкого тела эфемерной бронёй, стих нескоро, лишь в ту секунду, когда малышка Джулана вновь всхлипнула. Аксартдхатт медленно выпрямилась и обвела лицо ладонями, а пылающие фиолетовые глаза, объятые покрасневшими белками, сосредоточились на последних сидящих за столом людях.              — Понравилась сценка? — хрипло выдавила она. Энеймма вздрогнула, отняв ото лба сплетённые в молитвенном жесте руки, а Энван даже не шелохнулся, замерев подобно крошечному зверьку пред взором дхары. — Есть какие-то вопросы?              — Вы сказали, что умрут все, чьи жизни не имеют значения, — негромко, почти по буквам прошептала Энеймма. — Сейчас, да? Раз уж Джоханна больше не узнает, что её желание исполнится…              Аксартдхатт звонко хихикнула и неторопливо перевела взгляд на Джесса.              — Да, дорогая, — тихо, пугающе спокойно подтвердила она. Фиолетовые глаза встретились с тускло-синими, прищурились и блеснули Светом, заточённым за расширившимися зрачками. — Подойди.              К кому это было обращено? Не-важ-но. Всё уже решено.              Энеймма встала из-за стола, ломанным движением распрямив спину погладив детей по щекам. Ноги её явно не слушались, но она продолжала двигаться навстречу смерти с яркими радужками и божественно прекрасным лицом, несмотря на страх, застывший в глазах мёртвой стеклянной тенью. Она была храбрее, чем все, кого он когда-либо видел. Намного храбрее его.              — Менкграит Джесс, — позвала Аксартдхатт и ниточка в его позвоночнике, связывающая мозг с телом, натянулась, хлестнула по сердцу и оборвалась.              Всё должно было кончиться, когда он сломался в последний, как ему казалось, раз. Закончиться, когда он отнял чужую жизнь, не в бою, не в попытках спасти собственную, а просто так, следуя безумному приказу. Почему это всё никак не кончалось? Чем он это заслужил? Чем Энеймма это заслужила?              Джесс на миг зажмурился, согнулся пополам, дрожащими липкими пальцами касаясь висков и скул, соскребая ногтями кажу на щеках и лбу, а губы разошлись в немом крике. Ему хотелось исчезнуть, раствориться не внутри, а снаружи, перестать существовать, умереть, пропасть, развалиться на куски, размазаться по стенам кровавой пылью, но… Уже не важно, чего ему там хотелось.              Сапог с влажным треском оторвался от залитого кровью пола, тело переместилось на четверть метра, рот заполнился горькой желчью. Не отрывая взгляда от дрожащих рук, он приблизился к госпоже и даже не заметил, что прокусил губу до самого мяса и снёс на ходу один из стульев.              «Я хочу, чтобы всё кончилось» — за окном светлело небо. Рассвет, который вместо нового дня приносил только новый кошмар. — «Совсем всё закончилось»              — Веришь или нет, но я тоже, — он споткнулся и чудом устоял на ногах, поняв, что неосознанно произнёс постыдную истину вслух. Отчего-то в голосе Аксартдхатт не находилось издёвки или злорадства, лишь искреннее желание поскорее отделаться от этой ночи. — Но это всё — только начало.              Джесс обречённо кивнул, рукавом утерев лицо, прежде чем поднять глаза. Госпожа отступила, опустила голову и отошла в сторону, отрешённо наблюдая, за развернувшимся действием. Энеймма замерла в метре от него, глядя в пустоту и перебирая ткань свободной юбки. Маленькая Джулана вновь расплакалась и соскочила со стула, рванулась к матери, захлёбываясь в слезах, но резко отпрянула и забилась в угол, когда двери вдруг отворились.              — Сара, я… — Кханрейлир остановился, ошеломлённо замолчав на полуслове в попытке переварить увиденное. — …Хотел сказать, что погорячился.              Голос обесцветился, поблёк до мертвенного шелеста, оканчивая фразу. В светлых глазах вспыхнуло понимание и разочарование, не укрывшееся и от Аксартдхатт, которая мигом вздёрнула подбородок, поджала губы и расправила плечи, растеряв всё спокойствие и уравновешенность. Чего бы не хотел добиться господин, его присутствие лишь всё испортило.              — Последний штрих, — едко процедила она, скрестив руки под грудью. — Будь так добр, не мешай менкграиту Джессу выполнять его долг.              Повисла тишина, столь тяжёлая, что звёздное небо на её фоне, казалось тонкой, полупрозрачной простынкой. Всхлипы девчушки заглохли. Краем глаза он заметил, что Кханрейлир опустился на корточки рядом с Джуланой и силился хоть как-то её успокоить или просто отвернуть от матери, но малышка упорно выворачивалась из хватки, не переставая глядеть назад через плечико. Энван всё также не двигался и уже не вытирал скатывающиеся по щекам слёзы.              Лучи утреннего солнца проникли через множество слоёв стекла, рассеялись в дыму, но всё же высветили красивое лицо Энейммы, окрасив и кожу, и волосы золотом. Тёмные глаза сфокусировались, воткнулись в его собственные двумя спицами, пронизавшими череп, отражающими смесь боли, ненависти и ужаса, которым было не суждено сделаться словами или действиями. Она не хотела умирать, хотя и смирилась со своей кончиной. Джесс жаждал смерти, как единственного доступного покоя, но смел кривить рожу, когда ему снова и снова выпадал шанс на жизнь. Почему погибнуть должна она, а не он?              Несправедливо.              — Вы можете гарантировать, что моих детей никто не тронет? — тихо спросила Энеймма, в последний раз взглянув на сына и дочь. Ей не дали даже попрощаться с ними, как следует. — Что вы их не тронете?              — Не тебе ставить условия, дорогая, — хмыкнула Аксартдхатт.              — А я и не к тебе обращаюсь, — ледяным и жёстким, совсем непривычным тоном, отозвалась Энеймма, сдвинув тонкие брови.              Джесс недоверчиво моргнул. Она спрашивала его? Того, кто не в силах решать даже своё будущее? Какой бред! Если следующий приказ госпожи обяжет его лично казнить малышей, он даже пикнуть не сможет, а выполнит всё в точности, как должен!              — Я не могу давать обещаний… — прошелестели его губы чужим, сухим и шершавым голосом. Чужие пальцы обвили кинжал на поясе и выдернули из ножен, чужие глаза горели от сдерживаемых слёз. — Простите.              — Вы можете, — искренне, с пугающей уверенностью возразила Энеймма, будто бы знала больше, чем все остальные. — Так что?              — Вам страшно, и поэтому вы сошли с ума, — мягко пояснил Джесс, но в карих, позолоченных радужках ни на каплю не поубавилось этой жуткой убеждённости. Она ждала его ответа, веря, что он способен на что-то повлиять, словно не замечая обстоятельств, не слыша его слов. Конечно, она напрочь лишилась рассудка, не вынесла осознания грядущей смерти и всех страшных событий, но осуждать её за это было нельзя. Джессу ничего не стоило подыграть иллюзии, созданной воспалённым разумом этой несчастной обречённой женщины, так сильно и жестоко напоминавшей ему об Илле. Он не мог её спасти, не мог спасти её детей, но был в состоянии даровать ей покой, пусть и на краткие последние минуты. — Хорошо. Я клянусь, что буду защищать вашу кровь.              Он не понял, почему именно этими словами дал ложное обещание, но это перестало иметь значение, как только Энеймма улыбнулась. Печально, светло и одиноко, совсем как Илла. Аккуратным, изящным движением, она поправила волосы, стряхнула невидимые соринки с помятого платья, расправила юбку и шагнула к нему. Джесс едва заставил себя стоять на месте и не пятиться.              — Старый Бог проявит к вам милость, сир, — Энеймма взглянула на оружие в его руках и вскинула брови, напоминая, что его следует поднять. Джесс повиновался. — У вас должно быть великое будущее.              Бред и бессмыслица душевнобольной! Это неправда. Он умрёт таким же, как сейчас — разбитым, раздробленным в клочья, запутавшимся, сожалеющим и незначительным. Исчезнет, оставшись лишь именем на табличке у статуи Аксартдхатт Кхаэрльмар, забытым и не имевшим никакой важности. Неужели она этого не понимает? Даже для безумца это должно быть очевидно!              — Могу я узнать ваше имя? — мягко поинтересовалась Энеймма, кончиками пальцев подтолкнув его руку к своей груди. — Для молитвы.              — Джесс Кхаэрльмарель, — сам не зная зачем, ответил он.              Кончик отцовского кинжала впился меж рёбер, напротив её сердца, углубляясь медленно до жестокости. Непозволительно медленно, но он не мог заставить себя давить сильнее. Пришлось сделать шаг вперёд, придержать тонкую фигурку, изломленную беременностью за спину, будто бы собираясь закружить его в танце.              — Красивое имя, — улыбнувшись в последний раз, выдохнула Энеймма. — Похоже на «да» в среднем языке…              Что-то негромко треснуло, клинок резко ушёл вглубь и не позволил ей закончить, довести мысль до конца. Зрачки, утопающие в золоте, расширились, губы беззвучно зашевелились, а ровный лоб покрылся десятком морщин. Ей было больно, но лишь пару мгновений. Впрочем, Джесс корил себя и за них.              На лице Аксартдхатт не появилось ни намёка, на радость, скорее болезненное и запоздалое осознание реальности. Она лишь дёрнула подбородком, поплотнее обхватила свои же плечи, торопливо развернулась и зашагала к выходу, утянув за собой всех остальных слуг и менкграитов. Джесс осторожно опустил обмякшее тело на пол и зажмурился. Мало было ему убийств, так он ещё и разочаровал госпожу! Да чтоб его в следующей же битве!..              Он не успел довести мысль до конца.              — Джулана! — Кханрейлир с трудом поднимался на ноги, но было уже поздно.              За спиной зашелестела ткань, застучали по плитам тонкие ботиночки на лёгких ногах. Джесс окаменел не смея открывать глаз. Шажки зазвучали совсем рядом, слабый ветерок коснулся вспотевшего лба, запах цветов и молока заполонил ноздри. Он хотел умереть, хотя сознавал теперь, что каждый такой порыв — чёрная неблагодарность и преступление, своего рода трусость, худшая их всех.              Если Старый Бог Эвансфортов, карающий, жестокий и всемогущий, всё же есть, то он просто обязан наказать Джесса за всё, что он сегодня сотворил и сотворит потом. Любым способом, но просто обязан, а иначе никакой справедливости в Новом мире, не существует и в помине.              — Мамочка?