Глава XIV — Раил.

      Дыхание утихло, едва колыхая грудь, сердце слабо, неторопливо вздрагивало за рёбрами, не позволяя крови застыть в венах, но не более. Мышцы потеряли всякое движение, глаза не бегали за смеженными веками, слух угас. В его мире, в Последнем Пристанище это звалось сном, той вещью, которой стоит заняться, когда завершаешь всю работу. Если не приносишь пользу, то не делай ничего. Спи. Минутами, часами или днями.              Чисто технически Раил не нарушал правил. Нигде не сказано, что сознание во сне должно пропасть целиком, а не теплиться размытым маревом в самой глубине тела.              Ладно, он совершил одну ошибку. Если разум не занят решением насущных вопросов и не погружено в забвение сна, то следует молиться, а он… думал о том, как счастлив быть рабом Матери и Хозяйки. Это тоже своего рода молитва. Раилу нечего стыдиться.              Он был искренне рад исполнить поручение и привести Ей дитя из вне. Он в восторге от возможности вновь вернуться в Её владения и служить так, как следует, выбиваясь из сил и отдаваясь Ей духом, умом и телом. Он получал наслаждение от нахождения при Ней, от взглядов и слов, каких был удостоен, от права являть лицо своё и видеть Её, таковой, как Ей угодно. Раил бесконечно, бескрайне благодарен Хозяйке за право продолжать быть Её Раилом, не первым и не последним, но важным и отмеченным в его миссиях и дарах. Он так счастлив, так преисполнен эйфорией, так безудержно обязан Ей за опасности, что ждали его на пути по ту сторону, незнакомые, непознанные даже описанием, не опытом, за силу в противостоянии сомнениям, вложенным в него речами маленькой лже-госпожи с уродливо-красивым лицом и сладким голосом самого Забвения, за лишение всех приступных дум пред очами Её, за… За всё. Пусть будет так, ибо придирчивость и детали удел Её, а не Раила.              Должно было покаяться за смутные, непозволительные мысли, не только те, что касались его там, вдали от лучей Её истинного Света, но и те, которые пожирали его и сейчас. Раил был недоволен количеством работы, смел выказывать тоску по разговорам, ветрам и отвратительной свободе, а изредка и вовсе позволял себе больше, чем мог по праву. Это зло. Он раскаивался во всех своих грехах, молил о прощении и наставлении, потому что нет чести выше, чем являть собой Раила на службе у Хозяйки. Он бы не променял свою суть ни на что, какими бы сомнениями и мыслями не терзался в прошлом.              Всё позади. Раил счастлив быть Её рабом.              Ни в коем разе он не подумает о том, когда Хозяйка покидает Пристанище в своей борьбе с Тьмой и Забвением, не посмеет выследить перемену постов на пути от Сердца, до верхней земли и солнца, не коснётся своими размышлениями Кор… Дитя из вне, и тем более не позволит Раилу молить о Забвении чудовищ, обращаясь не к Матери, а к Старому Богу. Это не его путь, он давно от него отказался и больше туда не вернётся.              Раил не спал, как обязано, лишь от того, что вся его суть тянулась к Ней.              Глаза открылись сами собой, поддавшись отвратительному, тягучему давлению стыда и… Нет, он не боялся, поскольку ничего страшного не думал и не делал. Просто слегка запутался. Тусклый зеленоватый свет в его отсеке, таком же крошечном, как и у любого раба Хозяйки, казался почти чужим. Будет очень непросто вновь привыкнуть к этому прекрасному, божественному освещению, после таких уродливых лучей жёлто-красного солнца, тошнотворно дурманящих огней звёзд всех известных цветов, нездорово тёплых ламп в городе-над-землёй и серебристому — как слюна, как плесень, как холодный металл с его смертельными свойствами, как всё самое неприятное в мире, — сиянию девчонки, которое он наблюдал так долго. Ещё сложнее дастся смирение с такими рационально распределёнными, безупречно экономичными и комфортными в своей тесноте размерами этой комнаты, где он провёл половину от последних десяти лет, когда в голове так свежи воспоминания о безумных масштабах помещений в домах по ту сторону, столь чрезмерных и от того бессмысленных, и бескрайних просторах пустоши, где не было стен и рамок на многие-многие километры.              Как хорошо снова оказаться дома, как славно опять иметь возможность касаться рукой потолка, даже не вставая на цыпочки, как здорово ощущать узкие границы не только в мозгу, но и перед глазами. Просто восхитительно. Редкий, мать его, восторг.              Раил соскользнул с койки, на ходу натягивая маску. За дни, проведённые вне Пристанища, он успел соскучиться по постоянному давлению на кожу лица, по искажению звуков голоса и дыхания, по ощущению скованности мимических мышц и, конечно же, по чувству одинаковости со всеми и вся. Его любимое, родное целомудрие. Никто не увидит, что он хмурится или кривится, никто не узнает о его радости, пока он не покажет, никто не поймёт, что он думает или как реагирует. Это же хорошо, да? Да. Разумеется, да. Всё лучше, чем светить своим лицом перед каждым встречным, пуская любого незнакомца в самое личное и сокровенное, что у него есть. Как только люди с той стороны живут, зная, что все подряд могут узреть их красоту или уродство, их мысли и чувства, направление взгляда или возраст? Какая глупость. Маски необходимы любому праведнику.              Он не должен был шататься по коридорам сейчас, когда у него нет никаких дел, но разве грех, что он желает эти дела сыскать? Раил не устал и может сделать что-то полезное. Даже то, что Она его не звала, не отменяет благости его порыва. Раил обязан находиться при Хозяйке как можно чаще, такого его предназначение и применение, так что всё в порядке. Он лишь хотел увидеть Её ещё один раз, удостовериться, что у Неё нет никаких к нему вопросов и задач.              У Неё. Хозяйки и Матери. «Она» — это его повелительница, а не грёбаная светящаяся девица, именно так и никак иначе.              Раилу не интересно, как Кор-да-лейн себя чувствовала, не обижалась ли не него, была ли всем довольна или какие эмоции испытывала, находясь в Сердце. Ему совершенно точно не было до неё и её будущего никакого дела, ему было однозначно наплевать на эту обманчиво невинную, очаровавшую его своими чарами, вложившую в разум сомнения и любопытство, жуткую тварь, ибо всё, что его волнует — Она, а не она…              Вот ведь какая оказия. Слишком легко запутаться. Если однажды такое случится, то он будет не виноват и ошибётся лишь по случайности, а не из умысла.              В жизни, душе, теле и мозгах Раила может быть только одна женщина — Хозяйка. Так было со всеми Раилами до него, так будет со всеми Раилами после, и тем более, так всё происходит и с ним. Он был рождён, чтобы служить ей безраздельно, не думая и не заикаясь о любой другой, ибо сама мысль о иной женщине худшее из возможных преступлений, потому что он не простой раб, а тот единственный, чей смысл главный существования в любви к Ней во всех проявлениях. Многие поколения его предков, сотни и сотни лет кряду составляли пары и плодились, лишь чтобы он однажды стал Раилом, избранным из многих мальчиков и единственным названным этим именем — тем особым именем, которое может носить лишь один человек в поколение. В этом его суть, таково его предназначение, а значит, он должен забыть об этой девице.              Он уже забыл, потому что был хорошим и достойным Раилом, как и все его предшественники. Он делал всё правильно и даже не думал о глупостях, вроде какого-нибудь побега, или ещё чего в том же духе… Как же он счастлив быть рабом Хозяйки! Как чудесно будет исполнить свой долг! В конце концов, главное в Раиле — это не поручения и миссии, посланные Ею, а нечто большее. Это — Она сама.              Шагая по пустынным в этот час коридорам, таким неотличимым на первый взгляд, но до боли — конечно же светлой и почти приятной, — привычным, он силился остановить шум в голове, которого не было раньше. Теперь, после того, как Раил так долго слушал чужие речи и так часто говорил сам, мысли обросли воображаемым звуком и драли череп изнутри. Об этой частичке того абстрактного нового, что он привнёс с той стороны Разл… Забвения, он сожалел чаще всего, упорно игнорируя то, что в моменты слабости ему даже нравился гомон толпы.              Долгая-долгая лестница — подъёмник требует слишком много ресурсов, — предвещала знакомый коридор и крошечную дверь — защита, всего лишь защита от врагов, от чудовищ, что никогда не навредят той, ради кого жил Раил, — для преодоления которой с каждым днём было всё сложнее падать на колени. Не от того, что там, в городах-над-землёй, он впервые познал само понятие об унижении, а от того, что ему было стыдно открывать свои грешные мысли нараспашку. Не за чем тревожить Хозяйку его мимолётными сомнениями, кои он давил в зародыше и уж точно не позволял расцвести в истинный план. Маска легла на законное месте, лишив его последней линии защиты, обнажив там, где было необходимо, но так не хотелось…              Он счастлив быть рабом Её, бесконечно благодарен за право быть Раилом. Он любит Её всем своим существом и никогда не разочарует, во всей своей жизни не предаст.              Его встретил зал, не имеющий стен, но лишь для тех, кому не дано зреть сквозь Тьму. Для Раила Сердце всегда было светлым, ограниченным и пустым, заполненным Хозяйкой в большей мере, чем предметами, расписанным тысячами лет его бытия, переплетёнными так, словно всё случилось в единый миг. Разум любого раба не приспособлен для осознания истинного тела Матери, но каким-то странным образом, он понимал всё, а Она понимала, что он отличался от остальных. Как и любой другой Раил до него, чья плоть переплетена с Её Светом в большей степени, чем чья-либо ещё.              В каком-то смысле он был скорее Хозяйкой, чем самим собой.              Он мог бы найти Её даже с закрытыми глазами, безошибочно выбирая самый кратчайший путь, но сегодня в этом не было необходимости. Раил улыбнулся, против воли и логики, торопливо зашагав вдоль ряда колонн, не в силах даже повернуть головы и выцепить серебряную точку краем глаз. Его тянуло, как на верёвке, душило и рвало на две неравные части, одна из которых заранее заливалась эйфорической, должной влюблённостью и восхищением, а вторая размазывалась по внутренней поверхности черепа тупыми ударами страха и совсем непозволительного, греховного отвращения. Хрустальная стена за троном, обычно остававшаяся незамеченной, сияла зеленоватым маревом, бьющим с той стороны, создавала иллюзию присутствия Её в самом зале.              Хозяйка никогда не покидала Сердца, но изредка удалялась от его простора, вынужденно уделяя время плотским делам. Заставать её за этим не дозволялось никому, кроме Раила и самых доверенных рабов, вовеки заточённых на самой глубине Пристанища и лишённых права проходить через крошечную дверцу, надевая маски. Это льстило. Должно было льстить, по крайней мере.              Тайный проход, залитый Светом, напоминал ему о собственном рождении, смутно увиденном когда-то давно. Запах озона и благовоний уже не перекрывал спирт, древность и сладковатое разложение.              Любовь — не просто обязательная или выработанная долгом, даже не такая, в которой она сам себя убедил, а внушённая, вложенная чужой волей насильно со стороны, подобно страху, что испытывали преступники, когда Палачи-Натаилы готовили орудия казни, — задавила последние остатки сознания, разлилась под кожей, раскрошила его настоящего в крошку, вылепила единого Раила, перемешав со всеми предыдущими. Сотни и сотни прожитых бездумно лет поглотили в своей массе воспоминания о городах-над-землёй, о Кордалейн, о свободе и солнце, выдавили их объёмами информации. Раил уже не тревожился ни о чём, и даже грехи его были погребены под миллионами часов, проведённых при Ней.              — Я не звала Раила, — прозвенел такой мелодичный, чарующий, изливавшийся святостью и хрусталём голом. Никому, кроме него не дано было слышать его настоящим, никто больше не мог уловить в нём эмоций и чувств, погасших, растопленных временем, но всё ещё существующих.              Она не спрашивала, не желала услышать объяснений, ибо знала их и так. Разум рабов Хозяйки для Неё даже больше, чем отрытая книга, а пред Ней, в каких-то десяти шагах, и вовсе теряет всякое таинство. Каждая мысль, каждая секунда, отпечатавшаяся в памяти, каждое чувство и движение — уже Её, частица в океане, неотличимая от прожитых Ею лично. Миллионы некогда существующих людей, приклонившихся пред Матерью, миллиарды лет их сложенных вместе жизней, весь опыт и знания — уже Её. Рабы и Хозяйка стали единым целым, одним механизмом, продолжением Её воли.              Иногда Она позволяла ему коснуться всех этих чужих воспоминаний, погружала его в марево отгремевшего прошлого и мерно текущего настоящего, подобно тому, как купают ребёнка, когда-то для развлечения, но чаще дабы очистить, вымыть грязь не с тела, а из головы. Вопреки всему Раил любил эти моменты. Он мог узреть лица своих родителей, которых никогда бы не нашёл среди тысяч рабов, мог отринуть личные тяготы, затерявшись в чужих, мог стать запоздалым свидетелем краха великих цивилизаций. Потеря пары собственных дней ничто, по сравнению с таким даром, с возможностью взглянуть в лицо самому Забвению в той точке, когда оно было порождено и позже, когда стало утробой всего нового и страшного, что есть в мире.              — Пусть подойдёт.              Раил повиновался даже раньше, чем звук долетел до его слуха, пал на колени и ринулся к Ней, не глядя на тусклые в Её Свете вспышки приборов, на колбы величиной в три человеческих роста, на инструменты, куда более уместные во владениях Натаилов. Он так любил Её, что мог бы умереть, убить или снять с себя кожу своими руками и пасть в кипящее масло, если бы это являло собой её самое мимолётное желание.              Во всём мире, во всех своих ипостасях и прошлых жизнях сотен себя, Раил не видел ничего и никого прекраснее Хозяйки. Сила звезды, могущество божества, знания тысячи лет, сосредоточенные в красоте десятков Её лиц, что сливались в его памяти в одно. Она была искусством, живой-мёртвой статуей, без всего лишнего, без жира, костей, мышц и органов, служащих простым смертным убогим костылём там, где Она шла сама, не опускаясь до помощи плоти. Чистый Свет, чистая энергия и рассеявшийся по ним нечеловеческий разум.              Она была всем и ничем, повсюду и более нигде. Больше, чем кто-либо до Неё.              Раил прижался лбом к кончикам её пальцев, обжигающих, горящих пламенем малого солнца, затерявшегося вне системы, вдавливаясь грудью в острый бортик купальной чаши, не чувствуя боли и влаги, лишь благодать, снизошедшую до него самой возможностью и правом этого действия. Губы дрожали, складываясь в улыбку, шум в ушах пропускал лишь Её голос, глаза не фокусировались ни на чём, кроме Её тела, скрытого блёклым, полупрозрачным покрывалом жидкости, заменявшей воду. Хозяйка взглянула на него пустым, уже лишённым интереса тоном, откинула голову на тоненькой шее, но всё же позволила остаться коротким беззвучным приказом, сделав самым счастливым рабом по всём Пристанище.              — Раил хотел сбежать? — на миг его взору явился оставшийся в далёком прошлом румянец на Её щеках, давно забытое тепло того первого тела, разложившегося в ничто, некогда частое и живое биение сердца.              Это было так странно. Говорить. Отвечать. По ту сторону он мог позволить себе это с кем угодно, а здесь была лишь Она, а он был единственным, кто знал речь вне молитв.              — Да, — легко признал Раил, положив подбородок на ледяной кафель. Всякая ложь покидала его тело, растворялась и даже желать её он больше не мог. — Раил думал об этом.              — И почему же? — Хозяйка медленно выпрямилась, приблизившись к нему. Она была способна сама найти ответ, но Ей нравилось слышать его из первых уст.              — Ему казалось, что с той стороны, Раил может добиться большего, — пояснил он, хихикнув старой глупости. — Но потом он подслушал речи вашей маленькой женщины и понял, что без такого же греховного Света, как у неё, он останется рабом и там, но рабом без Хозяйки. Это слишком бессмысленно.              Беззвучный смех мазнул по его щекам призрачным бризом, тёплым, как в утренней пустоши, едва распалённой солнцем. Он больше не нуждался в этой иллюзии свободы, ибо и пустошь, и ветер, и небесное светило было заключено в Ней.              — Зачем ему было становиться… так называемым господином?              — Раил не собирался им становиться, — мягко возразил Раил, ощущая полною благость от правды. Конечно, он не мог врать, даже не хотел. Он говорил всё то, во что верил.              …Или то, в чём сумел себя убедить.              Любовь и искренность сдавили его мозг вновь, выталкивая логику и все его тайны, сокрытые даже от самого себя, слабая сладкая боль замутила сознание, обрекая его раствориться в Ней. Раил щурился от удовольствия, толком не понимая, что происходит вокруг, сколько времени обволакивает его бытие здесь, в самом сердце Сердца, и с какой целью он когда-то тратил так много времени, раскалывая разум надвое. Рядом была Она, а всё остальное казалось неважным, пустым и лишённым смысла в корне.              — Раил чего-то хочет? — в перезвоне миллионов колокольчиком читалась усталость и странная тоска, глядящая сквозь ткань времени и незнакомых воспоминаний белым рубищем, блеском холодного мёртвого металла, сияющим и бьющимся в цепях кровотоком Забвения, первозданного ещё и новорожденного.              — Раил хочет никогда отсюда не уходить.              Она нахмурилась в треске раздражения, и на долю секунды в голове Раила что-то щёлкнуло, растворилось, разгладилось и стало цельно. Любовь стихла. Ожил страх.              Внутренности сковал лёд, к горлу подкатила тошнота, мысли — свои, настоящие, не сломанные и живые, — обрушились на плечи потоком, тяжестью сотен тонн, расплавленным металлом обожгли глаза изнутри, а снаружи зрачки палило яркостью Её Света. Он согнулся, с трудом сдерживая рвотный позыв, продиктованный смрадом формалина, перемешанного с пыльным облаком мёртвых кожных частиц, навязанный видом безжизненного тела, изломанного десятками искривлённых неловких воспроизведений от оригинала. Дыхание оборвалось на полу вдохе, хлопнуло в лёгких, проглоченное ужасом и ничтожностью, от коей больше не находилось защиты в благодарности и смирении. Раила затрясло, зашатало из стороны в сторону, когда нити воспоминаний, родных и чужих, перепутались, ударились в стенки черепа в попытках разойтись, в поиске тех, что принадлежали ему.              Связь с Ней натянулась, едва не оборвалась, хлестнула по позвоночнику пружиной, болезненно медленно возвращая его в срединное состояние, меж растворением и отторжением. Виски ломило. Он отвернулся, сжимая голову обеими руками, чтобы хоть немного уравновесить чудовищное давление изнутри.              Иногда Она делала так. Отпускала. Возможно, чтобы посмотреть, как далеко он уйдёт, о чём подумает или как себя поведёт, а возможно, чтобы вспомнить, какого увидеть что-то, что не являлось частью Её. Он знал, что Она забывала, как это ощущалось, что не находила утешения даже в Забвении, обращённая всем, к чему прикасалась. Нет, второе куда как менее вероятно. Она не одна, не единственная в своём абсолюте, в величии и бессмертии, в божественности и власти.              — Чего Раил хочет? — даже обращённое вовне его лицо было для Неё видимым и понятным. Для Хозяйки не существует стен и ракурса, и даже расстояние весьма условно.              …Или он пока не отходил так далеко, чтобы Она не смогла до него дотянуться?              — Раил хочет поглядеть на конец пути, — выдавил Раил, обняв колени. Связь укреплялась, пожирала его вновь, но всё же позволяла делать обрывочные вдохи, отделённого от предыдущих Раилов мнения. над поверхностью океана, коим была Она. — Ему это нравится.              — Почему?              — Раил больше не может убивать сам, — не задумываясь, ответил он. — Он скучает по смерти.              — Тебе нравилось… заканчивать чужой путь? — изредка Она спотыкалась, путалась в выдуманных Ею же словах, расстановке и понятиях, забывалась в бескрайних воспоминаниях и говорила так, как сказала бы тысячу лет назад, обнажённая в первом из лиц.              — Да, — уронил Раил, силясь сфокусировать взгляд хоть на чём-то. — Раилу казалось, что он почти, как господин. Что он больше, чем Раил.              — Ты не хотел быть Раилом?              Плохой вопрос. Дурная правда, что всё равно сорвётся с языка или вспыхнет в сознании, ответив громче всяких слов. Он солгал или промолчал бы, если бы мог, но такой возможности не представлялось, если рядом была Она.              — Раил хотел быть кем-то другим, но это прошло, — торопливо выдавил он, ощущая, как разум распарывают грубым лезвием, перетряхивают в поисках истины. — Сейчас… он хочет быть вами.              Хозяйка дрогнула удивлением, достаточно нейтральным и удовлетворённым, чтобы покинуть его голову в большей степени. Раил невинно улыбнулся, осознавая, что смог произнести правду, в том её особом, расплывчатом, свободном для интерпретации виде, какой обеспечивал его безопасность.              — Глупыш, — ярчайшее зеленоватое сияния полыхнуло смехом, таким древнем, что эхо его слышалось до рождения Забвения. — Ты уже я.              Он расплылся в восторженной гримасе и прижался к купальной чаше, позволив любви вновь заполонить череп доверху. Конечно, Она была права, ибо каждый рождённый в Пристанище, не более, чем часть Её самой, подобно мельчайшей клетке плоти или бьющемуся атому истинного, безграничного тела. Раил — одна из многих составляющих Хозяйки, заведомо больше Она, чем он, лишённый самого понятия «я».              Время рассыпалось в крошку, закрутилось штормом, путая мириады песчинок-секунд, обдало его блаженством и счастьем, столь же могучим, сколь и искусственным, словно плоть Её. Важность потерянных мгновений утонула в удовольствии от бытия при Хозяйке, позволив лишь страху пред расставанием дрейфовать по волнам, что текли без всякой логики, обвивали со всех сторон, обрушиваясь и на макушку. Она позволяла ему говорить о мыслях, пусть даже самых грешных и застарелых, заросших рубцами, позволяла касаться своей кожи, пергаментно-сухой, бугристой от едва движимой крови, но такой желанной и безупречной в её мёртвом, застывшем, как в камне, великолепии, позволяла осыпать себя поцелуями и ласками, которых даже не могла ощутить рассыпавшимися нервами, что иссохли за ненадобностью. Раил знал, что все его старания бесполезны, но тешил себя тем, что только так он может выразить всю свою любовь, благодарность и привязанность, раз уж великих свершений ему не дано сотворить.              В такие минуты, он жаждал раствориться в Ней целиком, не оставить от себя ничего, даже памяти, которую можно было бы передать грядущим Раилам, чтобы никогда не покидать Сердца Её, не возвращаться к смутным сомнениям и мимолётным, не способным сбыться желаниям, что тревожили его многие годы. Он умолял не отторгать его, не бросать, не оставлять в половинчатом одиночестве, чтобы сделаться Ею не на лживых словах полуправды, а по-настоящему, кричал о том, что такого его единственной стремления, но, как и раньше, как и все предыдущие Раилы, получал отказ.              Подобно всем предшествующим дням, своим или принадлежащим кому-то другому с тем же именем, ныне он вновь покидал Её, как только переставал приносить пользу, заключённую в убогой симуляции ощущений и эмоций, оставшихся для Неё далеко позади и теперь едва касавшихся Её разума тусклыми тенями, отброшенными слабой плотью, со всеми процессами, ей свойственными. Подобно всем предыдущим разам, Раил замирал на доли мгновений, прежде чем покинуть святую комнату, сердце Сердца, сознавая, что стоит ему сделать шаг, часть мыслей и воспоминаний за ним не последуют.              Некоторые вещи Хозяйка предпочитала оставлять за закрытыми, замурованными дверьми, и вовсе не собиралась доверять их сохранность какому-то рабу, пусть и Раилу. Потеря многих часов, десятков оброненных слов, проглоченных тайн, что открывала Она только ему, пугала и тревожила более любых непростительных дум. Сейчас он должен был сделать шаг и позабыть о том, что станется с господствами, когда граница Забвения падёт, о том, какая судьба ждёт Кор-да-лейн Кха-эрль-мар, о долгих беседах со Старым Богом, что велись незримо для всех и каждого, о смехе и слезах, исторгнутых Ею до того, как лица Её сменились впервые, и о многом другом.              Раил пересёк черту, зажмурившись и сжавшись, рухнул в пустоту незнания и забытья, ощущая, как воспоминания отрываются от него зеленоватыми нитями, оседают в Ней, чтобы опутать его по возвращении или вовсе пропасть навсегда.              Судорожный вздох слетел с губ, эхом оттолкнувшись от стен зала, видимых только ему и ударил в голову набрав мощь вибрацией, выработанный ритм ходьбы сбился, едва не свалив его с ног, а отзвуки прикосновений ещё теплились на ладонях, губах и языке. По щеке скатилась одинокая, остывшая уже слезинка. Он дотронулся до неё кончиками пальцев, лишённых привычных перчаток, соскрёб с коже и рассмотрел, силясь понять, над чем плакал, но в голове было пусто. Как обычно. Так, как и должно.              Болезненное сожаление замедлило шаг, растянуло муки разрыва с Хозяйкой, но уж точно никак не связалось с отвратительной серебряной точкой далеко за колоннами. Кажется, он хотел что-то рассказать девчонке, что-то очень важное и касающееся её напрямую. Пересохшие губы растянулись в сардонической улыбке. Неважно, что он там хотел, если этого не желала Она.              Раил знал, что не может тащиться ещё медленнее, что должен двигаться по прямой, и разумеется, не собирался нарушать правил, но горшки с зеленью и колонны так неудачно вырастали на его пути, что волей-неволей приходилось тормозить. Также, необходимо смотреть перед собой и не отвлекаться на виденные тысячи раз красоты Сердца, но вот незадача — он глядел на обставленные для девицы извне покои в первый раз, а потому должен был удостовериться, что всё в порядке.              Она — конечно, другая, не Та, кому посвящены его мысли, любовь и сама суть, — спала, мирно и тревожно одновременно, как спали все с той стороны. За закрытыми веками трепетали глазные яблоки, наверняка следившие за ожившей фантазией, недоступной ни одному рабу Матери, дыхание, пусть и мерное, казалось слишком частым для отдыха, а тело и вовсе шевелилось. Иногда, разумеется до своего покаяния, Раил хотел испытать этот неправильный и чересчур утомительный сон.              До того, как выстрадать прощение Её, он часто желал глупостей. Стать Ею, но не в том смысле, как был обязан, как желали предыдущие Раилы, а в другом, по сей день сокрытом и до ужаса грешном — обрести такое же величие, столь же могучую силу, те же возможности и способности, каких нет более ни у кого. Он не лгал, когда уверял себя, что вовсе не хочет становиться, как эта девчонка или её родичи, ибо бытие господином, казалось ему недостаточным. Он жаждал стать больше, чем господин, жаждал быть Ею или кем-то вместо Неё, жаждал получит всё, чем Она распоряжалась… Раил не хотел быть господином. Он хотел быть Хозяином.              Богом, не Старым, но Новым.              …Но это всё в прошлом. Он уже пожалел об этом. Отвернулся от глупости и греха.              Когда над его головой сменяли друг друга солнце и луна, в окружении многоцветных звёзд и радужных облаков, Раил часто потакал дурным мыслям, а изредка и вовсе обращал их в поступки. Он позволял себе говорить, как Кордалейн, как все заблудшие люди в её — не Её, лишь пока не Её, — землях. Раил, тот, кто должен был пуще всех прочих блюсти заветы и правила, именовал себя «я», будто имел на то какой-то право, хотя чтобы быть «я», нужно обладать особенными качествами, неповторимыми никем и никогда в прошлом и будущем, а он…              Он был никем. Частью Хозяйки и то неполноценной. Одним из многих Раилов, никак неотличимый от всех, кто был до него и будет после. Пустышкой. Рабом, что не достоин иметь неповторимое имя, не заслуживал называться «я», как и все рабы мира, все живые создания, кроме Неё.              Раил был ходячей бессмыслицей, говорящим бесправием, дышащим предметом, пока оставался Раилом, вернейшим и самым важным винтиком в механизме Её истинного тела, пока служил Ей, пока находился в зоне Её власти, а у той возможно и вовсе не находилось границ… Но также многие думали и о зале Сердца, хотя в действительности стены существовали. Быть может он тоже просто пока не может узреть края Её влияния?              Усмехнувшись он вновь пал на колени, минуя крошечную дверцу. Все его мысли и рассуждения лишены толка, ибо он уже позабыл о всех дурных поползновениях, пришедшихся на период его забытья, да к тому же эти грязные желания неисполнимы, если он не сбежит, а от этой идеи Раил давно отказался и покаялся в самом её рождении в его голове. Чтобы перестать быть рабом, нужно оказаться на другом конце мира, заручиться немалой поддержкой извне, защититься самому и защитить тех, до кого дотянется Она его руками. Сбежать невозможно физически.              Раил надел маску.              …А он, разумеется, не совершит и попытки побега. Конечно же. Абсолютно точно даже не попробует.