Глава XVI — Кханрейлир.

      — Ты убьёшь детей?              Сара не ответила.              Кханрейлир выпустил изо рта облако густого дыма и слабо улыбнулся, передав дочери трубку привезённого из дома кальяна. У него уже не было сил изображать из себя вечную оппозицию, бороться за права пленников и врагов, наставлять молодых на путь истинный и задавать больше вопросов, чем требовалось по делу. Он устал. Пусть остатки его былой энергии лежат на самой глубине души, пока не потребуются в критический момент, а растрачивать их на бессмысленные споры, лишь сильнее раздражающие Аксартдхатт он отныне не собирался. Однажды он будет нужен своей девочке, но не сейчас и не в качестве нудного морального компаса.              Когда он узнал, что случилось в Найитгхоре в дни его отсутствия, внутри что-то надломилось и трескалось с каждым часом всё глубже, хотя Кханрейлир прекрасно понимал, что ничего не мог бы изменить. Он стар и медлителен, пусть это и не заметно по холёному молодому лицу, и едва ли сумел бы перенаправить десятки стрел в той суматохе, как не сумел бы и остановить Карлайда от резни и поймать Дхаскара Майлакха. Даже Кордалейн он не смог бы спасти, ведь сидел бы в проклятом зале, вместе со всеми.              Глупо было винить себя за то, чего он не застал, но Кханрейлир винил, по старой привычке.              Он делал всё, чтобы предотвратить новые трагедии, чтобы ничего подобного больше не происходило, но в итоге лишь портил всё ещё сильнее. Согласился заменить внука на посту управляющего кхандхардами, хотя знал, что справится хуже него, приглядывал за кровью от его Света, хотя понимал, что не властен над судьбой Джесса Кхаэрльмареля, старался оберегать невинных, хотя это и приводило к ещё большему урону. Долгие десятки дней Кханрейлир пытался исправить всё, от себя зависящее, но теперь перестал, осознав, что приносит больше вреда, чем пользы. Его усилия напрасны, так стоит ли их прилагать?              Сара справлялась сама, своими методами и не без ошибок, но справлялась. Всё что от него требовалось — не мешать.              Кханрейлир почти не питался, предпочитая оставлять еду и воду рабам, куда сильнее в ней нуждавшимся, не оставался на одном месте слишком долго, не желая подталкивать разум к тревогам долгим бездельем, и едва спал, опасаясь, что может случайно поддаться искушению и покинуть оковы плоти. Хватит с Кхаэрльмаров одного уходящего! У Карлайда имелись веские причины, чтобы забиться в дальний угол родного дворца и странствовать по незримым краям мира, а он был лишь вечно недовольным, страдающим попусту стариком, отвыкшим от тягот за многие годы спокойствия.              Он пережил достаточно неприятностей в юности, чтобы не удивляться нынешней трагедии, не имел права строить из себя главного мученика, да и уже не мог. Кханрейлир был готов оказать всю возможную помощь и сделать всё, от себя зависящее, но не более того. Хватит с него нервотрёпки и переживаний. Сара и Уэйл достаточно взрослые, чтобы решить всё самим. У них есть все шансы победить и незачем портить им настрой пустыми опасениями. Советы, которые он прежде раздавал, не привели ни к чему хорошему, да и никто в них уже не нуждался. Пора было прикусить язык раз и навсегда.              — Если хочешь поболтать с Дхайшером, то не тяни, — негромко произнесла Аксартдхатт, сделав глубокую затяжку. Её красивые глаза, точные копии материнских, тускло сверкали в полумраке.              — Да, — он кивнул и тяжело поднялся на ноги. Глупо было заявлять, что смерть старого товарища по нему не ударит, не разойдётся внутри новым узором трещин. — Спасибо.              Ардакейн любила гостить в Магкхасте, проводя дни напролёт в беседах с Ремейссой Майлакх и другими старыми господами, и неизменно брала кого-то из своих потомков с собой. Кханрейлир был стеснительным и пугливым ребёнком, опасавшимся шума и больших сборищ, а потому легко нашёл общий язык с другим таким же тихоней. Дхайшер не отличался особым умом, амбициями или храбростью, но прекрасно разбирался в литературе и искусстве. Младший брат Верховной, даже в глазах матери забытый и ненужный на фоне Кирмейнтт, которая, впрочем, была точно такой же, просто ей никто не позволял прятаться и сбегать. Когда Кханрейлир сделался Советником, то общался с детьми Ремейссы каждый день, по пустякам и важным вопросам, обедал с ними, обсуждал методы воспитания — к тому моменту у него уже была Сара, — делился проблемами и переживаниями, выслушивая их же от Майлакхов. Даже после того, как сменился Верховный, а он покинул Магкхаст и не виделся с бывшим другом годами, память о тёплых мгновениях никуда не делась. Может великой любви у него с Дхайшером и не получилось, но остатки детской привязанности кололи сердце и мозг сотней острейших игл.              Одна из худших сторон в любой войне макхи — все всех когда-то близко знали. Убивать того, с кем делил юность, никогда не будет просто вне зависимости от принятых знамён.              Кханрейлир шагал по мрачным, навеки замаранным кровью коридорам, которые не станут его, несмотря на захваченность. В голове крутились штормовые воронки тоскливых мыслей — что будет с землями Эвансфортов, когда Кхаэрльмары победят? — но ответы оказывались ещё хуже заданных самому себе вопросов. Он думал о том, что Уэйл не станет более сдерживаться и не пощадит никого, лишившись внучки и дочери. Останутся ли господства такими, какими были на протяжении сотен лет? Будут ли они вовсе существовать или медленно издохнут от голода и санкций, пав жертвами мести? Сара с мужем уже договорились избавиться от Карраттаков, Эвансфортов и Майлакхов, но что с остальными? Что помешает Кхаэрльмарам задавить и другие дома, как только расправа над главными врагами закончится?              Сотни лет дом Кханрейлира жил лишь войной. Под руководством Дхаркхессейн, а в последствии её старшего сына Кхаракира, Кхаэрльмары вершили жестокую справедливость в том её виде, которую избирали Майлакхи. Потом им позволили возвысится и обрести невиданную ранее власть, когда Райдкхейн сделалась женой Дхакира, но и тогда они использовали могущество во имя бесконечной борьбы с кем-то или чем-то. Затмение стало точкой невозврата. Кхаэрльмары впервые ощутили вкус войны не в качестве карающего перста Верховных, а ради своих целей, создали дхар, чтобы сделать противостояние ещё кровавее и страшнее, осознали, что отразить их удар не в силах ни один дом по одиночке. Да, они потерпели поражение, но это ничего не изменило. В годы Нравственной Чистки Кхаэрльмары пользовались благоволением Церкви во имя права захватывать «неверные» города по всему Новому миру, каждое Восстание Карраттаков не обходилось без их участия, хотя к борьбе Владык Малой Земли за Верховный престол они не имели никакого отношения. Дом Кхаэрльмар неизменно и непрерывно, даже в мирное время, готовил самых лучших убийц, а остальные господства были только рады скупить рабов по самой высокой цене.              Своей провокацией Дхаскар Майлакх всего лишь спустил с привязи чудовище, рождённое с пол тысячелетия назад, позволил Кхаэрльмарам использовать весь опыт и знания, полученные благодаря его же предкам. Едва ли Верховный не понимал, что это обернётся против него, но уж точно не сознавал далёких последствий. Уэйл и Сара уже не остановятся. Механизм кхандхарды приведён в действие и она раздавит всё на своём пути.              Кханрейлир замер у развилки, не в силах решить, куда ему двигаться. Разделявшая коридор надвое стена была украшены грубоватой, но очаровательной имитацией текстуры растений, и он невольно подумал, как славно будет показать её Кордалейн, но быстро опомнился и закусил губу. Девочка никогда не увидит ни Эвансфорта, ни этой красоты.              Он не позволял себе надеяться на то, что Кордалейн жива. Лучше так, лучше горевать и вновь ломаться внутри, чем верить в хороший исход, обманываться и оказаться разбитым и разочарованным, когда все опасения подтвердятся. Кханрейлир уже обжёгся, решив, что Дхаскар Майлакх умрёт от руки маленькой госпожи, а у Эдаркхатт впереди будет великая и долгая жизнь. Больше такого не повториться. Отныне он не верил в чудеса, пусть и держал свой пессимизм при себе, не говоря Саре о том, что рассматривает вариант их поражения, хотя каждый день посвящал этим размышлениям немало времени, рассуждая, как и где можно будет спастись от гнева и мести Майлакхов. Кханрейлир молчал, но тысяча самых кошмарных «если» не покидали его ни на миг.              Даже если Кордалейн переживёт плен, те вещи, которые с ней сотворят, могут оказаться похуже смерти. Он знал это и оттого не протестовал против страшной казни Дхайшера. Где-то в глубине души, в том её уголке, захваченном жестокостью истинного Кхаэрльмара, Кханрейлир был убеждён, что такая кончина для любого взрослого и полноправного Майлакха вполне справедлива.              Дхаскар лишил Кхаэрльмаров невинных детей, а они не оставят от его дома ничего, кроме оных. Всё честно. Может хоть так Майлакхи смогут отмыться от своего дерьма.              Вопреки планам и логике, он свернул налево, поднялся по узкой лестнице, миновал стражу и остановился у дверей детских покоев, всё ещё сомневаясь в своём праве сюда заходить. Его благое желание убедиться в приемлемых условиях и состоянии детей не значило ничего перед тем, как этот поступок будет выглядеть в их глазах — ублюдок, молча и бездейственно смотревший на жуткую смерть их матери, притащился чтобы позлорадствовать или вовсе прикончить следом. Само его появление в этой комнате было бы жестоким, но Кханрейлир остро нуждался в подтверждении правильности и праведности своих поступков. Благодаря ему эти малыши ещё дышат, и только его участие позволяет им находиться в родных стенах, а не в темнице. Он не мог сопротивляться жажде поглядеть на результаты своих трудов, когда на горизонте маячила казнь бывшего, но друга. Стыдно ли было использовать ради этого невинных детей? Да. Имел ли этот стыд значение на фоне всепожирающего чувства вины за смерть правнучки и страдания Кордалейн? Нет. Этот город, вместе со всеми жителями, принадлежал ему, хотелось того Кханрейлиру или нет, так отчего бы не воспользоваться властью?              Он был и всегда будет законченным лицемером, но, как и любой Кхаэрльмар, Кханрейлир умел закрывать глаза на собственные недостатки.              Менкграит Наэнна, прозябавшая в покоях бывших господ вместо заслуженного отдыха, встретила его привычным взглядом, наполненным тщательно скрытым осуждением. Она приходилась Кханрейлиру далёкой родственницей по линии матери, но по традициям Нового мира это никак не учитывалось. Рабы оставались рабами, независимо от заслуг и связующей их с макхи крови, а господа рождались и умирали таковыми, несмотря на преступления, грехи и происхождение. Иногда эти жестокие правила жизни вынуждали его выдумывать Закон, что мог бы низвергнуть недостойных до статуса раба.              Впрочем, а почему бы и нет? Лишив некоторых макхи власти и влияния подобной процедурой, Кханрейлир смог бы многих спасти от бессмысленной казни — Ливилайн и Акселира Майлакхов, девочку Карраттак и всех, кто пострадает лишь из-за неправильного, по мнению Кхаэрльмаров, фамильного имени. Составлением нового свода законов после победы всё равно ляжет на его плечи, так отчего же не предложить это Корвейлиру? Сделать всех якобы опасных господ, скажем… макхграитами, по аналогии с менкграитами, что вознеслись над правами простого раба? А неплохо звучит!              Слабо улыбнувшись, он обернулся к Наэнне, заметно раздражённой от невозможности и дальше распивать вино, да шутить с подчинёнными ей солдатами. Эта женщина, вопреки судьбе знатной жены купца, выбрала заняться военным делом добровольно, когда заскучала в богатом доме с двумя детишками на двадцать третьем году жизни, и с тех пор несла службу безукоризненно.              — Всё в порядке? — кашлянув, хрипловато выдавил он. — Вы не мешаете слугам?              — Нет, мой господин, — Наэнна повела широкими плечами и незаметно закатила глаза. — Дел других у нас нет, местным крысятам палки в колёса ставить!              Кханрейлир кивнул. Максимум проблем, что могла выдать менкграит со своими солдатами, так это похватать симпатичных рабынь и рабов за задницы — о широких пристрастиях Наэнны он был наслышан. Совесть всё же соизволила поднять голову и вцепиться в горло мелкими, ядовитыми зубами, и ему быстро перехотелось беспокоить и без того настрадавшихся юных Эвансфортов, да и говорить детям, что отец отказался покупать их свободу, было бы слишком жестоко. Пусть лучше верят, что Данир хочет их спасти, но просто не может.              Внезапно дверь в спальню скрипнула. Кханрейлир съёжился, а Наэнна громогласно чертыхнулась, выдав торопливые извинения вперемешку с бранью. Джулана Эвансфорт замерла, испуганная руганью, хватаясь за ручку и книжный стеллаж, словно только они мешали ей упасть. За дни, минувшие со злополучного ужина, устроенного Сарой, девочка похудела почти также, как старший брат, светлые волосы, которые отныне не заплетала мать, растрепались, а на бледном личике больше не сияла наивная улыбка. Покрасневшие от слёз карие глаза казались вдвое больше и в глубине зрачков отпечатался вечный страх, эхо трагедии и неизлечимая тоска.              Кханрейлир уповал лишь на то, что детский ум достаточно гибок, чтобы эта малышка смогла однажды оставить кошмар в прошлом.              — Чего тебе? — ничуть не скрывая недовольства буркнула Наэнна и скрестила крепкие руки под грудью. Если так она разговаривала с незнакомой крохой, совсем недавно бывшей госпожой и пережившей страшные потери, то её родным детям можно было только посочувствовать. — Завтрак по расписанию, это не ясно?              Джулана не отвечала, в ужасе вперившись потухшим взглядом в Кханрейлира. Ему стало стыдно и неловко, хотя казалось бы, ничего необычного в менхийском страхе перед господами не находилось. Он привык, что его боялись, что ему не смотрели в лицо, не от правил, а от животного отвращения к противоестественной красоте и сиянию Света, что лгали, лишь бы не разгневать, даже когда имелся ввиду сущий пустяк, но это всё равно задевало. Особенно от детей. Никому не приятно быть страшилкой для непослушных малышей и простым чудовищем.              — Всё в порядке, — выдавил он и попятился, приподняв пустые ладони. — Я уже ухожу.              — Нет! — пискнула Джулана, подавшись вперёд. Наэнна вскинула брови, раздражённо поджала губы и явственно приготовилась осаждать наглость девочки, но Кханрейлир остановил её жестом. — Вы… вы можете позвать лекаря? Энни плохо!              Кхаэрльмар вопросительно поглядел на менкграит, но та лишь развела руками.              — Простите, мой господин, но не наша вина, что мелкий гадёныш болен, — проворчала она, а Кханрейлир не смог поспорить. Ухудшение состояния Энвана Эвансфворта было только на его с дочерью совести. — Я бы привела костоправа хоть вчера, но наши слишком заняты ранеными, а…              — Я помню, — оборвал он, решив, что Джулане вовсе не обязательно знать, что господского лекаря Аксартдхатт на днях скормила Детям Разлома. — И всё же найди кого-то. Уверен, Айн будет не против оказать всю возможную помощь.              Конечно, от менграита обученного в большей степени свойствам неживой материи, не так много пользы в лечении, но всё лучше, чем ничего. Наэнна кивнула, а Кханрейлир сделал шаг к выходу, более не желая смущать ни девочку, ни заслуженно отдыхающих солдат. Джулана посмотрела на него в последний раз и торопливо скрылась в спальне, откуда доносился тоненький, рваный кашель.              Покидая покои и спускаясь по лестницам в темницы, он утешал себя тем, что хоть чем-то помогал пленным детям. Всё лучше, чем ничего. Разумеется, никто его не поблагодарит и не будет вспоминать с теплотой, но совесть утихомирится и больше не станет вгрызаться в горло с такой яростью.              Джулана слишком сильно напоминала ему об Эдаркхатт своей детской наивностью, возрастом, круглым личиком и привычкой хвататься за всё подряд, напоминала о Кире россыпью родинок на кистях и оттенком кожи, и совсем чуть-чуть о Йеленне своими потухшими карими глазами. Её хотелось защитить даже больше, чем старшего брата, ведь в отличие от Энвана у этой девочки впереди могла быть длинная жизнь, полная чего-то хорошего, чего-то, что Кхаэрльмары у неё уже отобрали или лишь собирались отнять. Она ведь не увидит отца. Сара казнит Данира при первой возможности, а прежде выпытает всю желанную информацию, даже если для этого придётся снять с него кожу живьём. А ещё, едва ли теперь Джулане светило счастливое замужество — Аксартдхатт не углублялась в традиции староверов, но Кханрейлир-то помнил, что они чтут «чистоту» невест и после плена, где Тьма знает, что могло произойти, на бывшую госпожу Эвансфорт никто уже не позарится. Рано или поздно её брат умрёт от своей болезни, и Джулана останется совсем одна, хотя она того и не заслуживала.              Кханрейлир сжал челюсти и пообещал себе, что обязательно придумает, как ей помочь, если война завершится в его пользу. Быть может найдёт доброго раба на своих землях, который согласится её оберегать. После победы многих воинов наградят за заслуги деревом и женами, и среди них обязательно будет кто-то благочестивый… К примеру сын Наэнны, чем не хороший защитник? Он слышал, что парнишка избрал своим путём летопись и знание веществ, а учёные мужи, по его опыту, крайне редко имели дурной характер… Правда, столь же редко они славились влечением к женщинам.              На нижних этажах дворца воняло кровью, испражнениями и гнилью, а крики и стоны заглушались песнями и галдежом охранников, радующихся простой победе и тем мелочам от местных богатств, что пали им в руки после конфискации. Кханрейлир не имел права судить этих рабов — в конце концов в их жизнях было не так много поводов для праздника, а с выпивкой никто не перебарщивал, но неприятный осадок от пира на костях всё равно не выходил из головы. Когда он показался в начале длинного коридора, воины подорвались со своих мест и отдали низкие поклоны, но он торопливо махнул рукой, не желая никого отвлекать.              В одной из пустующих камер двое солдат пытались обыграть в каменные карты Дитя Разлома, но судя по мрачным лицам и ярким бусам на шее чудовища, каким-то образом терпели неудачу. Кханрейлир невольно усмехнулся этой картине. Отчего-то в господствах было принято недооценивать этих созданий, но он-то помнил, что тысячу лет назад их предки пировали за одним столом, вели беседы и сосуществовали с предками рабов. Вся разница заключалась лишь в том, что одни нашли укрытие в подземных городах в дни Падения, а вторым повезло куда меньше. Быть может однажды, ещё через тысячу лет, Дети Разлома вновь встанут с менхи на одну ступень по разуму и положению? Кто знает, как всё обернётся. Новый мир более чем изменчив и нестабилен, вопреки расхожему мнению.              Он покрепче сжал кхаэрль-ден на поясе и судорожно вдохнул, прежде чем войти в самую дальнюю камеру.              Дхайшера Майлакха, как самого опасного и важного пленника, сторожило больше дюжины рабов, часть из которых являлась менкграитами. Толстые, почти якорных размеров цепи, опутывали тщедушное тело, а острые шипы звеньев распарывали некогда богатые одежды и пергаментную кожу. Ни воды, ни пищи ему не давали, опасаясь подпитывать ярчайший Свет, вес оков увеличили огромными каменными блоками, а кхаэрль-металл в темницы проносить было запрещено.              Кханрейлир приказал рабам покинуть комнатку, уповая на то, что справится с парализованным и ослабленным врагом, случись что, и опустился на табурет. Начинать было сложно, да и страх получить в ответ лишь поток брани, напоминал о себе.              — Я пришёл попрощаться, — тихо сказал он, буравя взглядом влажный и липкий пол.              Дхайшер зашевелился, с трудом приподнял голову и сосредоточил на нём мутные и желтоватые от обезвоживания бесцветные глаза. Губы разошлись в слабой улыбке, потрескались и обросли кровавой росой.              — Значит Дхаскар не согласился на сделку, — прошелестел Майлакх. Короткая фраза стоила ему хриплого, лающего кашля, осевшего на цепях и подбородке клочьями вязкой, розоватой слюны. — Так я и думал. Мама правильно его воспитала.              — Ты так думаешь? — Кханрейлир поднял голову. — А мне-то казалось, что Ремейсса сделала из него бессердечного и бессовестного ублюдка.              — Я хочу к ней… Может во Тьме мама обо мне вспомнит… — отрешённо, словно не слыша его слов, пробормотал Дхайшер. Кханрейлира замутило и закололо неправильным по отношению к врагу сочувствием. Мутные зрачки бесцельно блуждали по комнате, но встретившись с ясными всё же загорелись сознанием. — Ремейсса создала хорошего Верховного, Рей. Жестоким и отвратительным его сделала Кири, а эгоистичным идиотом с дурными амбициями он стал сам. Макхи вольны выбирать, кем быть, в отличии от рабов.              — А что выбрал ты? — он вновь сгорбился, но продолжал смотреть на Майлакха исподлобья. — Бытие пешкой в руках того, кого считаешь идиотом? Стать мальчиком на побегушках?              — Я всегда им был, — Дхайшер обессиленно откинул голову назад, едва удерживая собеседника в поле зрения. — Я не помню и не умею другого. Мне незачем было меняться.              — Ты мог взойти на престол, — глухо процедил Кханрейлир, глотая раздражение и тоску по тому, чего никогда не было. — Будь Верховным ты, войны бы не случилось!              — Ты так думаешь? — Дхайшер затрясся в цепях, давясь хриплым, беззвучным смехом. — Если бы я попытался, Дхаскар убил бы меня не задумываясь, а мама бранила бы его только за то, что он разбазарил важный ресурс… Мама всегда ругала Кири только за это, когда она жгла рабов из-за своих заскоков…              — Ты мог бы убить его первым, — он поморщился, не желая слушать бессвязный бред, рождённый измученным сознанием.              — Мог, — внезапно согласился Майлакх, с заметным трудом фокусируя взгляд. — Но что бы это поменяло? Хорошо, Рей, я Верховный! Сколько дней дольше продержался бы мир? Твой племянник лишился бы своих амбиций? Мой сын не был бы таким гадёнышом?              Он промолчал, не находясь с ответом. Корвейлир готов был развязать войну в любой момент и нашёл бы повод независимо от обстоятельств. Дхайшер говорил правду. Кхаэрльмары просто не могли не пойти против Майлакхов, и плевать кто из них сидел бы на троне. Всё, что изменилось бы, так это количество жертв.              Эта тема оказалась тупиковой. Глупо обвинять Дхайшера в том, на что он не мог повлиять.              — Чего хочет Дхаскар? — негромко уронил Кханрейлир. Вопрос мучал его с того самого разговора с Верховным в храме, досаждал назойливой мухой на грани сознания, и он забыл о нём на время только когда лишился правнучки. — Мой племянник только и ждал провокации, дабы начать Восстание, но ради чего её так просто подкинул твой? Очевидно ведь было, к чем это приведёт. Война вам не выгодна, и если бы Дхаскар просто хотел нас уничтожить, то мог обрубить передачу ресурсов и швырнуть на Найитгхор всю армию!              — Он не любит лёгких путей… — прошелестел Дхайшер, повёл плечом и отвернулся.              Кханрейлир нахмурился, с каждой секундой паузы раздражаясь всё сильнее. Это не было ответом, это, мать его, даже на перевод темы не походило! Майлакх напрочь отказывался выдавать ту единственную информацию, которая казалась по-настоящему важной, при том, что Аксартдхатт удалось выпытать из него кучу сведений о тактике и планах врага!              — Что нужно Дхаскару Майлакху? — повторил он, рывком встав с места и добавив в голос настойчивости. К чему это молчание? Неужели Дхайшер не осознаёт, что умрёт в любом случае? Разве так трудно сделать что-то хорошее напоследок? Кханрейлир шагнул вперёд, заглянул в пустое, посеревшее и лишившееся эмоций лицо Майлакха, и склонился ближе. — Зачем ему война?              Дхайшер замер, медленно переведя расплывчатый невыразительный взгляд на него. Ощутив, что перегнул палку, Кханрейлир отступил и сел на табурет, но не разорвал зрительного контакта, твёрдо решив, что не позволит Саре убить Майлакха, пока не услышит что-то вразумительное.              — Дхаскар слаб и скоро будет стар, — выдохнул Дхайшер после долгого молчания и поморщился, когда очередной шип впился ему в плечо. Слова давались ему с трудом, но в глубине зрачков засветилась ясность. — Он это знает, он знает, что не успеет и ему не хватит сил… Его Свет едва тлеет, а он гасит его вдобавок. Его не было бы достаточно даже пятьдесят лет назад…              — Для чего? — подсказал Кханрейлир, опасаясь сбивать с мысли, которая так и норовила уйти от важного.              — Дхаскар жаждет величия, — одними губами, едва выдавливая звуки, продолжил он. — Ему мало быть Владыкой над Владыками, ему не хватает Нового мира… Он хочет больше, но знает, что не сможет этого добиться.              — На планете не осталось ничего, кроме господств, — запротестовал Кханрейлир.              — Дхаскар так не считает, — Дхайшер судорожно вдохнул, сжав звенья дрожащими пальцами. — Он говорит ваши опасения глупы, он говорит за Разломами и Морями ничего нет, но сам в то не верит. И он хочет всё. Всё до последнего камня. Карраттаки думают, что попав в Совет обеспечили себе безопасность и признание, но…              — Зачем ему война? — в который раз вопросил Кханрейлир, оборвав его на полуслове. Он конечно, узнал много нового и интересного о Верховном, но нужного ответа так и не получил. — Я понял, что его золотая мечта, это владеть всем светом, но почему всё началось с нас?              Дхайшер улыбнулся, совершенно безумно и пугающе, но страшнее этого была лишь заключённая в глазах печаль и сочувствие.              — Он не сможет сам, даже если проживёт ещё сотню лет, — медленно, как для малого ребёнка, пояснил Майлакх. — И я не смогу ему в этом помочь. Никто не сможет. Самый яркий Истинный Свет недостаточен… Ему нужно что-то больше, сильнее и ярче.              — Нет ничего могущественнее Истинного Света! — воскликнул Кханрейлир, но даже раньше, чем последний звук сорвался с его языка, он понял, что ошибся.              Было то, что когда-то внушало больший ужас, что переворачивало господства с ног на голову, что раздвигало границы возможного и создавало легенды в реальности. Пятьсот лет назад никто не мог помыслить о существовании чудовищ, что будут расти без конца, летать вопреки весу и использовать Свет, подобно господам, но Кардейкхад Кхаэрльмар это изменил. Никто не верил, что возможно воспарить в небо на одной только силе Света, но Аркхитт Майлакх это изменила. По сей день оспаривалось то, что возможно видеть призраки убиенных макхи и вести с ними беседы, но Кханир Майлакх это изменил. Все они были детьми Дхакира Майлакха и Райдкхейн Кхаэрльмар, все они были Чудовищами Вечной Ночи, господами Затмения, и никому не известно, чего они могли бы добиться, если бы не были так заняты войной друг с другом, если бы все их способности оказались в руках одного человека, если бы рядом был тот, кто мог бы направить эту силу на конкретную, некогда недостижимую цель… Кто-то, вроде Дхаскара Майлакха.              — Он не отдаст тебе девочку, ни в обмен на меня, ни за кого-либо или что-либо другое, — выдохнул Дхайшер, прикрыв заслезившиеся глаза. — Никогда.              Кханрейлир едва разбирал его голос сквозь шум ритмично бьющейся в ушах крови. Понимание сменилось тошнотворной, вихрящейся смесью страха и отвращения, болезненно отдающихся в горло, виски и грудную клетку. Сердце пропускало каждый второй удар, тонуло и захлёбывалось в будто бы разом загустевшей крови. Дхаскар решил нарушить все правила и законы, воссоздать то, что никогда не должно было повториться, использовать Кордалейн в самом грязном и ужасающем смысле, хотя сам едва ли сознавал, к чему приведёт его жажда всевластия. Также, как и когда развязал войну, позволив Кхаэрльмарам оказаться в желанной и привычной стихии.              Сам Дхакир Великолепный не сумел проконтролировать своих детей, а уж у него явно было побольше ума, чем у нынешнего Верховного. Если Корвейлир проиграет, если план Дхаскара воплотиться в реальность — Кханрейлир боялся об этом даже помыслить, но не мог отрицать саму возможность такого расклада, — получится ли у него держать своё чудовище в узде? А что будет, если Новый мир всё же окажется завоеван и Дхаскар Майлакх уйдёт в старости? Какую немыслимую угрозу для всех и каждого этот идиот собирался оставить после себя?              — Я не боюсь смерти, Рей… — выдавил Дхайшер. — Там меня ждёт мама и покой, а ещё… Там Чудовище Дхаскара меня не достанет. Уходи, пока не поздно. Оно ведь однажды придёт и за тобой…              Он хотел крикнуть, что всё это бред безумца, что нет и не будет никаких чудовищ, что Кханрейлир сделает всё, чтобы Уэйл и Сара уничтожили Майлакха в самые крайние сроки и не позволили этому больному ублюдку воплотить свои фантазии в действительность, а даже если они опоздают… Даже если на секунду предположить, что они опоздают, то всё равно ничего у Дхаскара не выйдет, потому что Кхаэрльмары избавятся от угрозы повторения Затмения. Корвейлир ведь не настолько самонадеян, чтобы попытаться самому взять под контроль Чудовище, не так ли? Не настолько же, да? Он собирался заявить Дхайшеру, что обязательно доложит обо всём услышанном и дочери, и племяннику, что они отреагируют мгновенно, что Майлакхи обречены и ещё…              Кханрейлир хотел много чего высказать и объяснить, убедив самого себя, но дверь в камеру скрипнула и отворилась, впустив внутрь с пол дюжины менкграитов. Никто из них, даже Джесс Кхаэрльмарель, не проронили ни слова, но всё было ясно и так. Время вышло. Близился рассвет.              Он отошёл в сторону, позволив рабам выполнять приказ, отрешённо наблюдал, как хрупкое, изломанное тело Майлакха грузят на тележку и вновь обматывают цепями, пусть и более тонкими, чем прежде. Кханрейлир дождался, когда менкграиты выйдут и последовал за ними, под злорадное улюлюканье и восторженные вопли остальных солдат, довольных близящимся концом врага. Коридоры и лестницы сменялись с одних на другие, но он того почти не замечал. Протолкнувшись сквозь плотное кольцо стражи, он приблизился к Дхайшеру и зашагал рядом, силясь найти последние слова. Что сказать тому, кто не страшится смерти, а ждёт её смиренно? Какую клятву дать? О чём вспомнить?              — Когда родилась Сара, ты сказал, что тоже хочешь дочь, — выдавил он, высоким языком скрывая смысл от рабов. — Это была правда?              — Да, — согласился Майлакх. — Но Первый Свет мне её так и не ниспослал.              — У тебя есть внучка, — продолжил Кханрейлир, стараясь задавить дрожь в голосе. Ему казалось уместным пообещать позаботиться о Ливилайн. — Ты её любишь?              — Хотелось бы, но уже слишком поздно, — хрипло произнёс Дхайшер. — Свет чересчур ярок, он… выжигает. Я едва помню её лицо и голос…              Он промолчал, сжавшись от осознания, как скоро его ждёт тоже самое. Кханрейлир боялся потерять любовь ко всей своей семье больше, чем погибнуть в войне, и от того понимал Дхайшера болезненно хорошо. Конечно, Майлакх спокоен, ведь уже лишился всего самого дорогого и важного в жизни задолго до того, как она подошла к концу. Ему нечего терять, не по чему скучать и нечего оставлять в материальном мире. Однажды и Кхаэрльмар окажется в том же положении. Успеть бы исправить как можно больше своих и чужих ошибок до того, как это произойдёт.              — Как она меня убьёт? — негромко поинтересовался Дхайшер.              — Болезненно, — сглотнув, ответил Кханрейлир. Он не знал правды, но смутно представлял то, на что способна Сара в гневе. — Прости.              — Да пошёл ты, — прищурившись, неожиданно злобно процедил Майлакх. Хрупкое перемирие, покой перед бурей, повисшее меж ними, разбилось в дребезги и растворилось без следа. — Не стану я облегчать тебе вину за то, что вырастил свою дочь конченной сукой.              Кханрейлир набрал в лёгкие побольше воздуха, готовясь выдать всё своё возмущение и напомнить, какого больного ублюдка вырастил из своего сынишки Дхайшер, но Аксартдхатт по обыкновению не вовремя выросла на пути, широко улыбаясь и пожирая Майлакха хищным взглядом. Шумно фыркнув, он оторвался от процессии и встал по правую руку от дочери, твёрдо решив более не выказывать сочувствия и не говорить ни единого слова этому гаду.              Большой, почти парадный отряд, покинул Эвансфорт в оранжево-алых лучах рассветного солнца, но не отошёл далеко, ограничившись ближайшим гребнем холма. Сара выглядела бодрой и удовлетворённой грядущей расправой, но за этим фасадом скрывалось кое-что незримое для всех, кроме её отца. Он знал, зачем нужно было это представление, знал, что его девочку мучает искажённая, но всё же совесть, поскольку явный перебор в ночь злополучного ужина с Джоханной был очевиден и для неё. Она хотела загладить вину, но не так, как Кханрейлир — мелкими добрыми поступками, снисходительными подачками пленным и иллюзией заботы, а новым насилием, более уместным, необходимым и оправданным.              Дхайшер был прав. Он вырастил из дочери не пойми что, дурную, жестокую, плохо понимающую любовь и нравственность женщину, но несмотря на всё это, в Новом мире для Кханрейлира не существовало никого дороже и важнее. Он мог сколько угодно бранить Сару за перегибы и необдуманность действий, мог злиться и печалиться из-за её поступков хоть до Второго Падения, но всё равно продолжал любить, закрывая глаза на все недостатки. Даже когда его Свет выжжет из Кханрейлира всё то, чем он был, в самом конце останется Аксартдхатт. Пусть станет его последней нитью, связующей с миром, а если нет, то он уйдёт раньше срока не задумываясь.              С возвышенности открывался широкий обзор на пустошь, в том числе и на крошечные фигурки вражеского отряда, среди которых особенно выделялась слабо тлеющая точка Света Карраттака. Приметив её, Сара едва уловимо напряглась и даже отвлеклась от наблюдения за рабами, что стаскивали Майлакха с повозки без всякой бережности.              Кханрейлир знал, что тогда, на переговорах, Аксартдхатт испугалась не на шутку, и только благодаря выдержке не подала виду. Дело было даже не в красочных угрозах сломленного глупого мальчишки, а в самом факте его присутствия. Когда дело касалось Карраттаков, то никакое мастерство владения кхаэрль-металлом, никакая яркость Света, уже не имели значения — если бы этому жестокому сорванцу удалось схватить её за руку или просто подобраться слишком близко, то Кхаэрльмары проиграли бы в ту же секунду. Только Первосвет мог что-то противопоставить страшному, изуродованному временем и кровосмешением дару Владык Малой Земли, но его не было в распоряжении Кханрейлира и Сары, а значит приходилось полагаться лишь на удачу.              Сидя за столом, в каком-то жалком метре от Канерайда, он ощущал его силу, пустую, неумолимую и жаждущую наполниться чужой, ощущал, будто прижимается к стене, а совсем рядом клацают зубы и разлетается слюна чудовища, прикованного к противоположной цепью. Ещё хоть на один сантиметр ближе и смрадное дыхание на лице грозило обратиться смертельной хваткой на горле. Вот таким был Свет Карраттаков.              — Пусть смотрят, — одними губами прошипела Аксартдхатт, сжала руки в кулаки и прищурилась. Кханрейлир вгляделся в её лицо, почти неотличимое по годам от его собственного, и кивнул в знак поддержки. Карраттаки были ему ненавистны, но не по сути своей, а за тот страх, что они внушали его ребёнку. Какой бы ни являлась Сара, она не заслуживала так кого-то бояться, лишаясь последней брони. — Смотреть всем, я сказала!              Менкграиты вздрогнули, отшатнулись от пленника, встревоженные резким выкриком, в котором не находилось ни капли привычного веселья и игривости. Только сейчас Кханрейлир заметил, что на казнь собрали всех минимально важных рабов. Даже вожаки Детей Разлома лаяли в небольшом отдалении, принюхиваясь к страху в ожидании забавного им зрелища.              Аксартдхатт рванулась к Майлакху, столь стремительно, что стражники едва успели расступиться, опустилась на корточки и сжала его горло. Кханрейлир торопливо подошёл ближе, терзаясь нездоровым интересом. Насколько жестокой окажется расправа? Чего Дхайшер заслуживал по мнению его девочки? Пасть вниз с перерезанным горлом? Лишиться кожи и катиться по склону, пока песчинки и камни будут рвать обнажённое мясо до того, как жизнь окончательно покинет его тело? Быть закопанным по горло, оставленным в одиночестве и тишине на многие и многие дни, гнить заживо, пожираемым мелкими тварями, пока не найдётся зверь покрупнее?              Свистом Сара подозвала громадную на фоне собратьев хортшу, и Кханрейлир невольно попятился, рассмотрев скакуна боевой породы повнимательнее. Панцирные пластины, покрытые множеством трещин, царапин и следов укусов, угрожающе подрагивали, издавая жуткий треск, чёрные глазища заимели багровый отблеск, налившись кровью от ярости, а пасть не закрывалась, истекая слюной и глухим рыком. Клыки так и норовили вцепиться в чью-то плоть, но Аксартдхатт это словно не тревожило.              Не вставая и даже не глядя на тварь, не то больную на голову, не то бешенством, она потянулась к прочной цепи, закреплённой на седле хортши, и пристегнула конец к оковам Дхайшера. Тонкие, обманчиво хрупкие руки выхватили из-за пояса короткий кинжал и почти ласково провели им по щеке пленника, разрезая кожу. Почуяв кровь и хортша, и Дети Разлома оживились, вытягивая шеи и сверкая голодными глазами.              — Ты пытался убить меня, — негромко и едва ли не нежно, процедила Сара. Острое лезвие опустилось ниже и распороло остатки одежд от груди до самой промежности, умело огибая цепи. — Это ничего. Это простительно. Я тоже хотела тебя убить.              — Ты меня и убиваешь, — прошелестел Майлакх, но в сиплом, слабом голосе заслышался оттенок опасения. Неизвестность пугала даже тех, кто уже лишился человечности.              — Верно, но не за это, — согласилась Аксартдхатт. В ласковом мурлыканье звенела сталь. — Ты поддержал убийство дитя моего дитя, ты желал смерти моему мужу и сыну, ты обрёк их дочь и сестру на страдания. Это нечестно. Вот это уже не по правилам и ни капли не весело.              Кханрейлир чувствовал, что это спокойствие ни что иное, как затишье перед штормом, что каждая секунда выдержки стоит ей немалого труда. Сара злилась так сильно и так долго, и лишь сейчас могла высказать причину, только в это мгновение имела возможность утешиться, пусть и частично, не отпустив и десятой доли ярости.              — А знаешь, что весело? — тонкая корка льда, сковывающая безудержное пламя гнева, потрескалась. — Смотреть, как исчезает вся твоя кровь, до последней капли. Сегодня я убью тебя и это будет очень весело и очень-очень больно. А потом умрут и все Майлакхи и, пожалуй, не только они. Умрёт твой щенок с его зудом в заду, твоя внучка, которой не поможет никакая Церковь с её верой и безгрешностью, а потом её мелкие червяки, которых ей всадил Лоран Авлеик… Он кстати верен мне, а не вам, ты знал?              Глаза Дхайшера расширились от удивления, неожиданности и осознания. Майлакх даже дёрнулся, словно собирался сбежать и доложить о предательстве племяннику, но не сумел и с места сдвинуться. Эта тайна, такая важная и решающая, умрёт вместе с ним.              — Прежде, чем ты умрёшь, я тебя проклинаю, Дхайшер Майлакх, тебя и всю твою смердящую кровь, — фраза начиналась с тем же холодным, непреклонным спокойствием, но завершилась на высокой, разливающейся истеричным смехом, ноте. Пальцы Аксартдхатт ловко расстегнули оковы, оставив лишь те, что связывали запястья, горло и цепь, уходящую к упряжке. — Каждый твой потомок сдохнет столь же мучительно, как и ты, а может и ещё хуже! Все они будут страдать, да так, что начнут молить о смерти, но не получат её в желаемом виде! Думай об этом, пока будешь умирать, потому что твоя боль передастся им!              Кханрейлир вздрогнул от долгожданного понимания, а Сара поднялась во весь рост и рывком вытащила из-под Дхайшера ткань, обнажив ослабшую плоть. Лучи солнца уже нещадно опаливали пустошь, нагревали песок, заставляя его сбиваться в горячие комья, хотя было лишь начало дня.              — Пока я не закончу… — она обернулась к отцу, и на долю мгновения яркий свет сделал её лицо похожим на детское, каким он запомнил его полвека назад. — Напади на этих ублюдков, пока командиры тут наслаждаются зрелищем! Я всё подготовила!              Прежде, чем Кханрейлир успел возмутиться такой импровизации, ранее с ним не обговоренной, Аксартдхатт гибкой кошкой взлетела в седло разъярённого от долгого безделья зверя и ударила в сочленения пластин острыми шпорами. Хортша встала на дыбы и взревела, а Майлакх вскрикнул в тот последний миг, когда для него открылась собственная судьба. Тварь сорвалась с места, взрывая песок под когтистыми лапами и припустила по гребню холма с невиданной скоростью. Цепь натянулась и Дхайшера рвануло следом, с коротким, но таким многозначительным опозданием.              Из-за разрушенных ворот Эвансфорта показалось войско рабов на хортшах, но до того, как оно соединилось с командующими и менкграитами в низине, скрытой от вражеских глаз, Кханрейлир смотрел лишь за удаляющейся в сторону Карраттака точкой, слушал лишь утихающий, тонущий в увеличивающимся расстоянии крик.              Всего через полторы сотни метров на песке завиднелся кровавый след.              Макхи выносливы, а об их способности к выживанию и регенерации ходят легенды. Прежде, чем Дхайшер Майлакх наконец умрёт, истерзанный самой землёй, растёртый о камни и песчинки в прожаренный фарш, а его союзники — Канерайд достаточно глуп и любопытен, чтобы дождаться финала, — вернутся в своё логово, пройдёт ни один час и даже не десять.              У Кханрейлира было предостаточно времени для набега.