Глава II — Джесс.

      — Нельзя оставлять Эвансфорт без присмотра, — господин Кханрейлир поморщился, постучав пальцами по столу, и обернулся к нему. — Подай бумажную карту.              Джесс замешкался, торопливо переводя взгляд с кипы документов на столе. Он до сих пор не мог привыкнуть, что на юге рабы обычную бумагу называли пергаментом, а древесные листы «бумагой», и от того начал путаться. Собравшись с мыслями, он быстро подал Кхаэрльмару необходимый лист и вернулся к своему месту у стены.              — Нам потребуются все силы для прорыва обороны Майлакхов! — раздражённо запротестовала Аксартдхатт. — Или ты думаешь, что Шедмейксары и Лайдаирики посмеют напасть тайком, едва мы переступим границу господств?              — Не думаю, но допускаю такую возможность, — Кханрейлир вздохнул. — Да и внутренние угрозы никто не отменял…              Джесс поджал губы. Прошлой ночью кучка идиотов из местных попыталась взорвать гарнизоны, но их поймали раньше, чем те успели принести хоть какой-то вред. Как только закончится совещание, ему придётся разбираться с последствиями чужой глупости.              — Если тебя это так беспокоит, то ты можешь остаться здесь и прикрывать мои тылы, — госпожа повела плечом, слабо усмехнувшись. — Так или иначе я пересеку границу Майлакхов через три дня. Выдвигаться надо сегодня.              — Я останусь, но приду на помощь по первому зову, — господин поднялся со своего места. — Будь осторожна, Сара. Дхайшер говорил, что Маррамхаст окружён более чем десятком тысяч солдат.              — Я знаю, — буркнула Аксартдхатт, откинувшись в кресле. — Но его в любом случае придётся взять, иначе Уэйл останется без поддержки!              Кханрейлир кивнул и обошёл стол, на ходу коснувшись плеча дочери, прежде чем покинуть зал. Тот самый зал, где они убивали Эвансфортов. Джесс впился взглядом в трещины каменного пола, в которых бурела засохшая, не отмытая кровь. Дверь хлопнула. Госпожа нахмурилась и придвинула к себе карту, сосредоточенно всматриваясь в пунктирные линии дорог, пересекавших границу меж владениями Майлакхов и господством Эвансфорт, ныне подконтрольном Кхаэрльмарам.              — Разберись с нашими маленькими друзьями, — не глядя на него, промурлыкала Аксартдхатт. — Я и сама была бы рада, но времени нет.              — Как прикажете, моя госпожа, — он понимающе кивнул.              — И придумай что-нибудь повеселее! — вслед ему крикнула госпожа, расцветая в хищной ухмылке.              — Разумеется, — Джесс поклонился и вышел в коридор, вслед за господином.              Все последствия боя и огненного шторма на нём уже зажили, не считая волос, что вновь покрывали череп полупрозрачной тенью. В каком-то смысле это даже облегчило его жизнь, вычеркнув их списка дел стрижку. Джесс думал о том, что если достаточно часто попадать в «горячие» передряги, то бриться не придётся вовсе.              За минувшие дни он научился ориентироваться во дворце Эвансфортов, мысленно сожалея, что скоро придётся покинуть это место и опять оказаться в незнакомой и непривычной обстановке. Резкая смена быта начинала его раздражать. Жить по строгому распорядку в сотню раз проще, чем постоянно задаваться вопросами о будущем, пусть даже те и заключались в составлении самой короткой дороги до кухни. Джессу больше не нравилось думать. Он предпочитал действовать, содержа мозг в блаженной пустоте.              Приказав рабам собрать на площади как можно больше местных, он заскочил в пустующие покои, некогда принадлежащие кому-то из менграитов, чьи головы гнили на пиках, умылся и надел на-кхеф. По идее его полагалось носить постоянно, но Джесса слишком смущали лишние ремни, то и дело норовящие за что-то зацепиться и сковывающие движения похлеще кольчуги — вот её он предпочитал в принципе не снимать. В целом, на-кхеф, как символ статуса ему вовсе был не нужен, ведь по голубым глазам его и так узнавали все, от рабов Кхаэрльмаров, до слуг захваченного дворца.              Улицы города встретили его гомоном толпы, смрадом разбухших и перегнивших трупов, весёлым свистом солдат и раздражённым взглядом Наэнны, ни капли не обрадованной длительным ожиданием наедине с перепуганными местными. Джесс заставил себя приветливо, чуть виновато улыбнуться, но получился лишь подчёркнутый стеклянными глазами идиотский оскал, отразившийся в начищенном щите ближайшего стражника. Отчего-то в последнее время ему совсем не давался контроль над собственным лицом. Впрочем, это ведь и не нужно, разве нет? Он менкграит, один из любимчиков госпожи, так к чему притворство?              — Заканчивай побыстрее, Кхаэрльмарель, — Наэнна скрестила руки под грудью и одарила его новым взглядом исподлобья, сумрачным и недовольным. — Не всем так нравится мучить пленников.              — Мне не… — начал Джесс, но быстро прикусил язык. Все вокруг решили, что ему просто приятно причинять людям боль, а он не хотел их разубеждать. Может его теперь и считали ублюдком, но хоть с расспросами и шутками не лезли. К нему больше в целом никто не лез. — Госпожа приказала сделать казнь зрелищной, а я не собираюсь её разочаровывать.              — Ну конечно, — менкграит усмехнулась и отступила, позволив ему пробраться к центру помоста, возведённого у главного входа во дворец.              Всего неудачливых подрывников было семь, но четверых убили на месте, при попытки сопротивления аресту. Перед ним, на коленях и с разбитыми лицами, стояли оставшиеся идиоты. Двое мужчин, и женщина с красивыми каштановыми волосами, совсем немного похожая на Йеленну. Молодой солдат притащил ему массивный рупор, установив его рядом, но так, чтобы не загораживать его лицо. Джесс коротко кивнул, поднял глаза на толпу и прокашлялся. Ему не хотелось разговаривать ни с кем, тем более говорить просто так, для проформы, без всякого смысла и ответа, но он выбора не было.              Хотя…              Что ему будет, если Джесс просто откажется нести чушь и сразу перейдёт к действию? Порка? Новые пытки госпожи? Напугали хортшу голым задом!              Да и рабы явно поймут посыл, заложенный в казнях, без всяких подсказок с его стороны. Усмехнувшись осознанию своей безнаказанности, он изобразил чрезмерно низкий, почти шутовской поклон и развернулся к пленникам. Наэнна недоумевающе нахмурилась, но промолчала, а остальные солдаты зашептались.              Какой способ убийства госпожа сочтёт достаточно «весёлым»? Джесс облизнул губы. За какие преступления эти три поросёнка заслужили смерть? Джесс подумал о десятках его сослуживцев, которых они собирались убить, о всех невинных слугах и горожан, оказавшихся по соседству с гарнизоном, которые могли пострадать.              Пальцы мазнули по рукояти отцовского кинжала, обмотанной ремешком от дурацкого медальона Адека, но быстро перепрыгнули к длинному типовому клинку. Нет. Эти люди не заслужили быть убитыми его личным оружием. Всё ещё нет.              — Приготовьте виселицы, — негромко приказал он.              Солдаты повиновались. Сосредоточившись на шелесте канатов, перебрасываемых через металлический каркас, Джесс натянул верёвку, связывающую руки первого бунтовщика, уложив их на камень с ровным верхом. Конец оков он прагматично прижал каблуком сапога и посмотрел в расширившиеся от ужаса карие глаза. Клинок опустился, натужно разрубив плоть и кости чуть выше запястий. Раб закричал. Джесс вскинул брови.              А чего они ожидали? Простого повешения? Избранное наказание он позаимствовал у самих Эвансфортов, а значит, на подобную смерть они и должны были рассчитывать.              Сапогом отпихнув в сторону стонущего, прижимающего обрубки к груди мужчину, он перешёл ко второму. Следующей стала женщина. Затупившееся о камень лезвие не справилось даже с тонкими руками, и рубить пришлось дважды. Она прокляла его, заверила в вечности, которую Джесс проведёт в Гиене Огненной, назвала сукиным сыном.              Джесс вздохнул и потребовал принести ему топор. С щиколотками его клинок точно не справится.              Вопреки расхожему ныне мнению, он не получал особого удовольствия от чужой боли. Мучительные убийства — это лишь часть его работы, такая же, как сражения, информирование господ о состоянии войск и забота об их благополучии. Просто эта конкретная часть была… Чуть более медитативной. Джессу не нравилось убивать и пытать, но так он чувствовал, что приносит пользу и что-то, хоть что-то контролирует. Он делал важные вещи и у него хорошо получалось, а остальное не важно.              Госпожа хвалила его за последовательность и спокойствие в деле, которые не могла блюсти сама, слишком сильно отдаваясь процессу. Аксартдхатт говорила, что именно из таких, как он получаются самые лучшие палачи. Это утешало. Джесс не смог стать хорошим рабом, другом и человеком, уже не сможет стать хорошим отцом, мужем или сыном, но хоть в чём-то, как оказалось, был способен преуспеть. Пожалуй, он чувствовал себя готовым жить и дальше, если посвятит это время избавлению Нового мира от всякой грязи, а потом, много лет спустя или даже раньше, Хонк и прочие гады тоже облажаются и тоже окажутся в его руках. Жаль, что Карраттак и Верховный уж точно отойдут господам, но Джоракх Майлакхель…              Джесс вернул топор владельцу и взмахам руки повелел солдатам следовать его примеру, а сам потащил одного из мужчин к виселице. Петли болтались невысоко, и оказавшись в них преступники вполне могли встать на ноги и продлить свою жизнь, если бы захотели, но было одно весомое «но» — без ступней удержаться от удушья не так-то и просто, как и подтянуться на верёвке без кистей.              Прежде, чем оказаться в петле, пленник с ненавистью взглянул в его лицо и захрипел.              — Какого это убить мужчину после всех женщин и детей?! — измождённый, надломленный голос прозвучал куда громче, чем ожидалось. Ближайшие ряды зрителей заинтригованно вытянули шеи и загомонили.              — Понятия не имею, — меланхолично отозвался Джесс, решив не унижаться до оправданий о том, что ещё не казнил никого, кто был младше него. — Не вижу перед собой мужчины.              Не дожидаясь, когда этот придурок переварит и осознает его ответ, Джесс впихнул его голову в петлю и отступил, краем глаза проследив, чтобы остальные оказались в том же положении. Дело было сделано, а пялиться на предсмертную агонию желания не находилось. Потерев переносицу, он медленно скрылся из поля зрения толпы и сослуживцев, слишком увлечённой муками преступников, взобрался по ступенькам во дворец и неторопливо зашагал по коридорам, приветливо улыбаясь всем встречным знакомым. Два поворота направо, спуститься на этаж вниз, повернуть налево, ещё одна лестница… Скрипнули двери общей купальни для слуг, пустовавшей посреди дня, да ещё и во время судорожной подготовки к рывку до Маррамхаста. Должно быть петли заржавели от вечной влаги.              Джесс стянул на-кхеф и кольчугу, расшнуровал сапоги и жилет, аккуратно уложив верхнюю одежду на лавку, а сверху бросив пояс с оружием и флягой. Педантично свернув рубаху, штаны и нижнее бельё в ровный прямоугольник, он поёжился от холода и ступил на каменную плитку, неприятно холодившую голые ступни.              Ржавый рычаг отвратительно завизжал при повороте, а из трубы в самом дальнем углу прямо на голову повалила мутная ледяная вода. Съёжившись, зажмурившись и пробормотав поток ругани, он заставил себя стоять на месте, постепенно привыкая к температуре и напору. С полминуты спустя Джесс открыл глаза. Вода, скопившаяся под его ногами, окрасилась алым, но не от ржавчины, а от пятен свежей крови, покрывавших его лицо, руки и даже грудь — натекла с шеи, не иначе.              Джесс медленно снял с гвоздя жёсткую, грязную щётку, приложил к плечу и надавил, прежде чем провести до локтя.              Холод уступил место жару, источаемому ободранной плотью. Джесс тёр каждую часть тела до тех пор, пока на алой коже не выступали едва заметные, мгновенно исчезающие под водой, желтоватые капельки сукровицы, переходил к следующей, а затем возвращался обратно, добиваясь красной росы. Руки до локтей, предплечья, шея и грудь, бока, живот, бёдра, икры, а потом кисти — на них он всегда застревал, прикладывал к стене, чтобы можно было давить сильнее, раздирал ладони, натирал костяшки так, что начинали виднеться сухожилия. Кожа загорелась невыносимым огнём, а сталкиваясь с жестким напором воды, под который он намеренно подставлял отдельные участки, начинала и вовсе полыхать. Джесс прислонился лбом к ледяной стене.              Хорошо, что он менкграит. Ссадины заживают за сутки. Можно делать так каждый день.              У первого мужчины был заметный шрам на кисти, которую он отрубил. Особенный шрам-клеймо, что ставят за уличное воровство. Интересно, крал ли он для себя, лишая прибыли простых торговцев, или просто пытался прокормить семью? На вид ему было чуть меньше тридцати, а у большинства рабов в этом возрасте уже есть дети.              Второй мужчина походил на первого. Были ли они братьями? Какого им было наблюдать, как близкому человеку, с которым связались лучшие воспоминания из детства, отрубают конечности? Джесс знал, как это ощущается. Он лишился Эдаркхатт своей «сестры» по крови, лишился Адека, наверняка лишился Кордалейн, своей «сестры» по сути. Джесс слышал из разговора господ, что с ней собирался сделать Верховный.              Когда женщину затолкали в петлю — она была почти без сознания, ломкая, как кукла, и окровавленная, в разодранном платье, — кто-то в толпе крикнул «Мама!».              Джесс не чувствовал холода и боли, но всё равно задрожал, зажмурился, с силой ударился лбом о стену. Ещё раз и ещё. В рот попала вода, но отчего-то оказалась солёной. Он больше не мог так жить. Он вообще не хотел жить, уже давно не хотел, но продолжал просыпаться каждый день, который неизменно оказывался только хуже предыдущего. С того момента, как умер Адек, прошло лишь девять дней, но держать так и не данное обещание уже стало невозможно.              Он забился в угол и сполз по стене на холодный и склизкий от плесени пол. Джессу удалось убедить себя, что он делает правильное дело, что все эти рабы заслужили своей участи, заключённой в его руках. Он почти верил в это, снова и снова вспоминая, какие ужасные вещи с ним сотворили Майлакхи, но как только оставался один… Всё возвращалось. Джесс словно опять становился тем мальчиком, что плакал на полу в зале Найитгхора, в окружении размазанных по полу трупов. В первые дни после стычки с Карраттаком он просто блевал и кричал в подушку ночами напролёт, вместо сна, а потом нашёл это место, этот способ хотя бы немного, но отмыться от всего происходящего, пусть и знал, что пролитая им кровь впитывалась в плоть, кости и разум мгновенно, и отодрать налёт вины и ужаса насовсем никогда не выйдет.              Джесс дрожал в углу купальни, раскачивался из стороны в сторону, бился головой обо всё подряд, но вышвырнуть воспоминания из головы не получалось. Он чесал ногтями ободранную кожу, грыз их, откусывая и отрывая шматки заусенцев, умывался водой, силясь смыть с лица липкий слой пота, крови и слёз, хотя знал, что на деле тот состоял из страха, усталости и стыда.              Хотелось слиться с камнем, растаять под напором воды, утечь в вонючий слив следом за кровью и грязью, перестать существовать любым способом, не подходящим под критерии самоубийства, буквального или хитровыдуманного. Он не мог перестать вспоминать обо всех, кому причинил вред, о всех тех, кого лишил жизни, о самом себе из прошлого, таком наивном и глупом, но счастливом. Джесс ведь уже тогда догадывался, что война ни к чему хорошему его не приведёт, но гнал эти мысли прочь, а ещё даже примерно не сознавал, каким кошмарным будет это «нехорошо». Окажись он сейчас на месте себя полугодичной давности, то предпочёл бы погибнуть в той Резне в зале, чтобы не видеть всего, что случилось после.              Джесс думал о Йеленне и Эдаркхатт, которых так глупо не выносил и бранил в своих мыслях, об Илле, которую не ценил, об отце и маленькой госпоже, чьи судьбы навеки сломались из-за него. Джесс видел всех мертвецов, каждого поочерёдно, но страшнее всего было то, что он забывал их лица и голоса, цепляясь лишь за отдельные черты. Чаще всего ему мерещились глаза, но на периферии сознания прыгали искажённые ужасом изгибы губ, надломленные брови и крики. Он слышал их постоянно, внутри своей головы, стоило им смолкнуть наяву.              Каждый день он пытался убедить себя в том, что со временем станет проще, что пройдёт пару лун, и Джессу удастся примириться с реальностью, по-настоящему стать хорошим палачом, который не задумывается о тяжести своих преступлений, но с каждым же днём верить в этот исход было всё сложнее. Он уже не размышлял о том, как страшно потерять человечность, а наоборот жаждал этого сильнее всего на свете.              Вот бы однажды отрубить чью-то голову и не почувствовать по этому поводу ничего. Вот бы лечь в постель и осознать, что ничего не помнит о своих сегодняшних жертвах.              Джесс силился ускорить процесс всеми способами, намеренно провоцировал жестокость даже там, где она была не нужна, цеплялся к солдатам и слугам по мелочам, а затем наказывал их, заслуживая всё больше ненависти от сослуживцев, казнил пленных с редким садизмом, никогда не увиливая от того, чтобы запачкать руки. Он не пил, зная, что алкоголь опустошает сознание, которое ему требовалась держать в норме и ломать по чистому, и за это его кажется ненавидели ещё сильнее, словно отказ от совместных пьянок с простыми рабами был большие преступлением, чем дотошность. Иногда он и вовсе задумывался о том, чтобы опуститься на самое дно, но…              Двумя днями ранее госпожа выделила ему выходной за особые заслуги и дала немного денег, посоветовав развлечься. За первые же два часа безделья Джесс понял, что ненавидит выходные всей душой. Варясь в собственном дерьме, он не выдержал и потащился к солдатам, молча просидел в углу, пока остальные смеялись и пускали по рукам трубку, забитую дешёвым табаком и пустынной ромашкой.              «Хорошо-то как!» — пророкотал один из немолодых рабов, чьего имени Джесс не помнил. — «Сюда бы девок и вообще песня будет!»              «Нам ведь выдали денег» — негромко выдавил Джесс, но на его голос обернулись все. — «Можно пойти в бордель…»              Ответом ему послужил хохот десятка пьяных глоток и сальные шутки о том, что он похоже вовсе не знал женской ласки.              «Вы совсем дурной, сир?» — тот же бывалый вояка с трудом подавил гогот и посмотрел на него, как на идиота. — «Или вам оплату такую великую выдают, что на каких-то там баб тратить не жалко?»              «Правильно говоришь, Хорик!» — поддакнул другой солдат по моложе. — «Мы не на своей земле, чтоб за отсос платить!»              «Госпожа, говорят, никого в Эвансфорте судить не будет, даже если донесут!»              Джесс, натужно соображающий, куда свернул разговор, растерянно заморгал. В спокойной обстановке мысли текли медленно и постоянно уходили в дурное русло, не позволяя участвовать даже в самой простой беседе. Обычно это раздражало, но сейчас отчего-то радовало. Он не хотел знать, к чему клонят солдаты.              «А это у нас что за птичка?» — весело воскликнул Хорик, чьи потемневшие глаза сосредоточились на входном проёме одного из полуразрушенных домов. Джесс проследил за его взглядом. Тонкая девичья фигурка уже скрылась, но последовать за ней ничего бы не помешало. Дверь выбита, а стражу на площади не волновала защита местных. — «Развлечёмся, сир?»              Джесс коротко кивнул. Кто он такой, чтобы спорить с мнением госпожи о наказаниях за военные преступления?              Со свистом и смехом кучка солдат поднялась со своих мест и зашагала к дому, судача о том, какие «зажравшиеся свиньи» должны обитать в таких-то хоромах. Он сглотнул, допил воду из фляги, размачивая горло и медленно последовал за рабами, ощущая болезненную, холодную тяжесть в животе. Разбитое стекло и камень похрустывали под ногами. Джесс вошёл в дом последним, под аккомпанемент хохота и душераздирающего визга, доносящегося с кухни. Если раньше это жилище и пестрело богатством, то сейчас от того остались лишь голые стены, да металлическая мебель, сваленная на полу.              «Ну что, Хорик, что предпочитаешь, постарше али помоложе?» — едко выкрикнул молодой солдат.              «Пошёл ты!»              Джесс огляделся. Кроме девочки, прижатой к стене двумя солдатами, в сумрачной комнате была и старуха, дрожащая и едва держащаяся на ногах. Волосы её давно поседели, и среди них не пробивалось ни одной тёмной пряди.              «Говорила тебе, не ходи!» — простонала старуха, с болью и жалостью глядя на девочку. Раздражённый шуточками сослуживцев Хорик наградил женщину хлёсткой пощёчиной, совсем слабой, но достаточной, чтобы та повалилась на пол. — «Твари! Да чтобы ваших дочерей!..»              «Уберите эту дрянь, если конечно, ни у кого на старомирскую шлюху не привстало!» — приказал Хорик, закатив глаза, а остальные заржали. — «Сир?»              Джесс замер. Ему и в голову не приходило, что существует негласный кодекс относительно изнасилований, но по всей видимости согласно ему, старшим по званию уступали очередь. Медленно переведя взгляд на девочку, он попытался оценить прелести тонкой фигуры, почти не скрытой за порванным платьем.              В другое время и в другом месте, она бы ему даже понравилась. Чуть старше маленькой госпожи, с красивым округлым лицом, полными губами и смуглой кожей, приятно подчёркнутой светлой одеждой. Если бы он не знал Иллу, а эта девчонка жила в Найитгхоре, Джесс бы обязательно пригласил её выпить в кабаке, а потом тайком провёл в Сад, очаровав красотами дворца и живой зелени, но…              Они были в Эвансфорте. Красивое лицо распухло от голода и жажды — врагам пропитания не выделяли, — полные губы исказились страхом, смуглая кожа покрылась ссадинами и синяками, а светлое платье оказалось заляпано грязью. Джесс шагнул ближе, вглядываясь в округлившиеся ужасом карие глаза. Девочка задрожала. Она его боялась.              …И правильно.              «Мне не нравится, когда на меня смотрят» — прошелестел он. Солдаты возмущённо и разочарованно загомонили, обвиняя его во всех грехах, от жестокости к подчинённым до маленького члена, но остались проигнорированы. — «Отведите в спальню»              Девочка закричала, старуха вцепилась в его одежду, умоляя отпустить дочь её единственного сына, а Джесс отрешённо пошёл за рабами, впихнувшими девочку в комнату на первом этаже, в которой спальню выдавал лишь каркас кровати. Матрас давно украли и отдали тем, кто заслуживал спать на мягком куда больше, чем поганые союзники Майлакхов и подпевалы Эвансфортов.              Из разбитого окна тянуло холодом и едва пробивался приглушённый вечерний свет. Снятую с петель дверь солдаты вернули на место, продолжая бранить Джесса на чём мир стоит. Он дождался, когда железо ударится о косяк и повернулся к девочке, успевшей вскочить на ноги и жавшейся к стене.              «У тебя был муж?» — тихо спросил Джесс. Девочка всхлипнула и торопливо замотала головой. Тёмные волосы разметались по плечам, выбившись из свободной косы. — «Как тебя зовут?»              «Эл… Элла» — она задрожала, а по щекам потекли слёзы. — «Добрый сир, пожалуйста…»              «Кто тебе сказал, что я добрый?» — Джесс склонил голову набок. Щека задёргалась в нервной судороге. Элла сжалась, прижимая руки к груди. Элла. — «Не двигайся»              Приказа не требовалось. Девочка и так не могла сдвинуться с места, скованная паникой и ужасом. Он шагнул к ней, так близко, что их разделяли считанные сантиметры. Джесс Кхаэрльмарель уже был убийцей и палачом, пытал и мучал всех без разбора, отнимал жизнь у женщин и их ещё не рождённых детей, приносил за собой лишь боль и страх, не делая ничего хорошего. Отчего бы ему сверх этого не стать ещё и насильником? Что поменяется? В полумраке он может представить на месте этой девочки Иллу, заставить звать его «Джесси», угрожая ножом. Что он теряет? Всем мужчинам нужно иногда расслабляться, а других женщин рядом нет. Может ему даже станет чуть лучше?              Джесс осторожно коснулся её щеки. Элла всхлипнула, зажмурилась и отвернулась, прижимаясь виском к стене и беззвучно рыдая. Он медленно провёл рукой вниз, очертив пальцами подбородок, тонкую шею и ключицы, отодвинул распахнутый ворот платья и заставил себя сжать небольшую грудь. Силой развернув голову девочки к себе, Джесс приложился губами к её, приблизился вплотную, ощущая, как быстро и яростно бьётся её сердце, отдаваясь ударами по его собственным рёбрам. Этого должно было быть достаточно, чтобы возбудиться, но он не чувствовал ничего, кроме усилившейся тяжести в животе и ледяных оков стыда.              Вздохнув, Джесс отступил, отпустил её волосы, вернул ворот на место и прислонился к холодному каркасу кровати. Голова болела.              «Беги через окно, Элла» — прошептал он. — «Эти придурки слишком нажрались и обкурились, чтобы пробежать за тобой хотя бы с полсотни метров»              Она не сдвинулась с места, лишь всхлипнула ещё раз и согнулась пополам, издав высокий, полный боли и страха стон. За дверью раздался хохот и аплодисменты. Джесс ударился виском о железо, силясь выбить из головы вторую отвратительную тяжесть. По скуле скатилась тонкая струйка крови. Он снял с пояса отцовский клинок и направил на Эллу, заставив ту резко выпрямиться и будто бы даже прийти в себя.              «Беги!»              Она судорожно закивала, рванулась к окну, на ходу врезавшись в опустошённый шкафчик и опрокинув его с жутким грохотом. Джесс скривился от резанувшего по ушам звука, приложился виском ещё раз и рухнул на пол, подобно мешку картошки. Потребовалось больше минуты, чтобы козлы за дверью сообразили, что что-то пошло не так и вломились в комнату. Джесс ошибся. За Эллой они даже не побежали, а всего-навсего принялись браниться и поднимать своего менкграита на ноги, силясь дознаться, что именно случилось. Он промямлил натянутое, но правдоподобное оправдание и поплёлся к себе.              Оказалось, что существует одна единственная грань, переступить которую Джесс Кхаэрльмарель был не способен.       Джесс злился на этот случай, будучи уверенным в том, что если бы ему удалось пересилить себя и сделать то, что требовалось, то он бы сломался окончательно в то же мгновение и больше не мучился, хотя с другой стороны, если бы это не сработало, ему пришлось бы натирать до крови ещё и промежность. К такому уровню самобичевания он пока не чувствовал себя готовым. Эта грань была тем, что держала его ненавистную человечность цельной, не позволяла раскрошиться, и от того её так и хотелось разломать, но он просто не мог.              Хотя…              Нет. Джесс просто не хотел. Легко было успокаивать себя тем, что он не смог, слишком замёрз, устал или перенервничал, но в действительности даже сейчас, сидя на камне и подставляя спину под ледяную воду, ему оказалось достаточно просто подумать об Илле и походя коснуться члена, чтобы его неполные семнадцать лет и несколько лун тотального воздержания дали о себе знать. Что и требовалось доказать…              — Драть твою мать, Кхаэрльмарель! — резкий оклик заставил его дёрнуться и попытаться встать, путаясь в ногах и поскальзываясь на влажном полу. — Какого хрена?!              Менкграит Наэнна, показавшаяся из-за угла и абсолютно обнажённая, смотрела на него со смесью отвращения и шока. Джесс застыл.              — Это прям единственное место во всём сраном Эвансфорте, которое ты счёл достойным, чтобы передёрнуть?! — она попятилась, скрывшись в зоне для переодевания, но не прекращая возмущаться. — Серьёзно, Кхаэрльмарель?! Хоть бы сапог повесил!.. Святые, как это развидеть!?              Джесс торопливо вскочил, с ужасом осознавая, как эта картина выглядела для Наэнны. С трудом удерживая равновесие, он судорожно перекрыл воду и рванул следом, мечтая объясниться так внятно, чтобы говорливая менкграит не соблазнилась распустить слухи о его пристрастиях.              — Простите! — выдавил он, краснея и бледнее попеременно. Не глядя ей в глаза, Джесс выдернул из стопки одежды исподнее и оделся, дрожа от внезапной перемены настроения. Всего минуту назад он размышлял на пространные духовные темы и предавался слабости, а теперь был вынужден лихорадочно выдумывать оправдания для той, кого боялся до дрожи вплоть до недавнего времени. — Я не специально! Это не то, что вам кажется!..              — О как! — явно отказавшись от идеи мытья, Наэнна запахнула нижнюю рубаху и выдернула из кармана своих штанов небольшую металлическую флягу, очевидно предназначенную не для воды. Сделав глоток и вскинув густые брови, она принялась шнуровать пояс, поглядывая на него с издёвкой и всё тем же колючим отвращением. — То есть ты не пошёл дрочить сразу после того, как отмахнул трём идиотам руки и ноги, а потом засунул их в петли?              — Это несвязанные вещи! — раздражённо пробормотал Джесс. Он закончил одеваться и даже натянул сапоги, но без кольчуги и поясов с оружием всё равно чувствовал себя голым. Сам факт, что ему приходилось говорить о таком с суровой женщиной вдвое старше себя, вызывал навязчивое желание закрыть лицо руками и умереть на месте от стыда. — Я задумался на секунду и хотел кое-что проверить…              — Не настолько ты стар, чтобы такое проверять и по такому поводу сомневаться, — хмыкнула Наэнна, скрестив руки и прислонившись к стене спиной. Джесс молчал, не зная, что ещё может сказать, не выболтав одновременно с этим все свои сокровенные тревоги. Она то хмурилась, то растягивала губы в нервной улыбке, словно сама не понимала, как реагировать, затем устало вздохнула и потёрла переносицу костяшками пальцев, а после и вовсе взглянула ему в глаза. — Что с тобой не так, Кхаэрльмарель?              — Вы… Ты о чём? — он больше не был маленьким мальчиком, опасавшимся шумной и строгой женщины в на-кхефе.              — Ходил, понимаешь-ли, тихоней шестнадцать лет, остроты свои разбрасывал, нос задирал, мол господский ублюдок… — Наэнна облизнула губы, усмехнувшись перемене в его тоне. — А теперь то что? Ты всегда больным на голову был и просто маскировался, или только сейчас по мозгам вдарило?              Джесс открыл рот, но так и не ответил. Действительно, а было ли в нём что-то неправильное и нездоровое с самого начала? Что если он всегда являлся таким плохим человеком, и война просто позволила ему раскрыть заложенный потенциал? В конце концов он был кровью от Света господ, а именно их он боялся и считал облачёнными в людскую плоть чудовищами. Это не могло на него не повлиять.              — Я не знаю, — тихо сказал он. — Правда.              — Я и не надеялась, что ты достаточно умный, чтобы знать, — Наэнна покачала головой и закинула на плечо сумку. Джесс криво улыбнулся. Отчего-то стыд ушёл, уступив место истекающему по позвоночнику, тёплому и липкому равнодушию. Пусть думает и болтает о нём всё, что захочет. — Ты где приложился-то так?              — Что? — Джесс лишь сейчас понял, что его раскрасневшаяся, покрытая ссадинами кожа выступает из-под рубахи. — Да так… Упал.              Наэнна прищурилась и усмехнулась своим мыслям. Она не поверила ему не на миг, это было очевидно.              — Ты останешься здесь или поедешь на Маррамхаст? — тихо поинтересовался он, опустившись на скамью.              — Останусь, — Наэнна вскинула брови, заколебалась на доли секунды, но всё же села рядом. От неё пахло вином, железом и, как ни странно, мёдом. — О своих думал?              Джесс кивнул, каким-то образом без пояснений осознав, что речь шла не о его близких и не о подчинённых, а о его мертвецах. Менкграит протянула ему флягу. Искусанные губы обожгло спиртом. Он поморщился.              — Какой же ты конченый, Кхаэрльмарель, — она вздохнула и негромко, низко хихикнула, протерев лицо рукавом. — Но вроде неплохо справляешься, так что… Не насрать ли?              — Прям здесь? — кисло пошутил Джесс. Наэнна наградила его осуждающим взглядом, но губы, норовящие растянуться, всё же прикусила. Он отвёл глаза, принявшись пересчитывать трещины на стене. — Почему они такие похожие?              — Кто?              — Женщины господ, — прошелестел он. Этот вопрос мучал его уже не один день, отдаваясь тошнотой и головной болью. — Йеленна, Энеймма, даже И…              Джесс осёкся, а она сделала вид, что не заметила. Мало того, что он чуть было не открыл Наэнне свою тайну, так ещё и едва не приписал себя к господам! Вот и приехали. Такому самомнению сами Эвансфорты бы позавидовали!              — Они как будто говорят одинаково, одинаково грустные и красивые… — Джесс так и не оторвался от трещин, обращаясь скорее к ним, а не к Наэнне. — Так ведь не бывает. Люди не могут быть настолько идентичны, у них должны быть различия, но…              — Различия есть, просто тебе дураку про них никто говорить не собирался, — она вновь приложилась к фляге и закашлялась, когда напиток пошёл не в то горло. — Они такие, какими должны быть, чтобы выжить. Достаточно печальные, чтобы не казаться зажравшимися сучками, достаточно говорливые, чтоб добиваться своего, но без жалоб, без лишних интересов и без своего особого мнения, чтобы не раздражать. Эдакий образ вечной мёртвой невесты… Им это нравится.              — Господам? — Джесс сглотнул.              — Мужчинам, — поправила Наэнна и криво улыбнулась.              — Ты сказала «им», а не «вам».              — Так ты ещё и не дорос до мужчины, Кхаэрльмарель, — она заглянула ему в лицо и пихнула в плечо, хотя за остротой и насмешливым блеском светло-карих глаз читалось что-то ещё, что-то, что Джессу было не дано понять.              Он заставил себя улыбнуться и оторваться глаза от стены, раздумывая над словами менкграит. Действительно, поведение всех этих женщин казалось таким… безопасным? Намеренно беззубым, подчёркнутым деланной беспомощностью, даже если за той крылась внутренняя сила. Джесс почти не знал Энеймму, но Йеленна всегда выглядела напряжённой, независимо от того, чем занималась — милой болтовнёй с господами или уроками чтения, будто была вынуждена вечно поддерживать свой спасительный облик, притворяясь тем, кем не являлась.              Его бы подобное убило.              Джесс и сейчас не мог долго держаться, то и дело нарушая правила и провоцируя сильнейших, но лишь от того, что наказание вполне его устраивало, да и не было особо страшным. А что эти рабыни? Для них ошибка значила смерть или ещё что похуже. Он слышал о количестве фавориток Дхаскара Майлакха — кажется за минувшие сорок лет их сменилось больше двух дюжин — но ни одна из них не заканчивала хорошо. Одни погибали, в родах, от болезней, связанных с постоянной близостью к Свету, от других причин, которые не озвучивались публично, а другие оказывались на улицах Магкхаста, стоило им провиниться или просто потерять былую прелесть. В любую секунду женщина господина могла лишиться всего, чего добивалась годами, если хоть на шаг отступала от идеальной стратегии. Так было всегда, просто раньше Джесс не знал, как именно выглядел этот тончайший мостик над пропастью.              — Ты ведь… — он обернулся к Наэнне, силясь поймать за хвост её ускользающую серьёзность. — Ты ведь однажды делила ложе с Владыкой?              — Было дело, — менкграит усмехнулась. — Радуйся, что не мне выпала честь стать мамулей твоей светлейшей подружки.              — И как оно? — Джесс хихикнул, но следом за тем содрогнулся от такой перспективы. Кордалейн явно не выросла бы такой доброй, будь в ней кровь этой женщины. — Я имею ввиду, ты не жалеешь, что не вышло?              — Не надо мне такой радости! — возмущённо протянула Наэнна, вновь вложив в его руки флягу. — Замучаться лечить мотню до конца жизни, и столько же торчать при моём-не-моём чаде, пока оно будет радостно приказывать мне драить его зад до седины? Да я врагу такого не пожелаю! Даже тебе, Кхаэрльмарель.              — Вот уж спасибо, — пробормотал Джесс. Его бросало в ужас от одной мысли стать ещё ближе к макхи, связаться себя с ними неразрывными путами. И как только его мать могла на такое пойти?              — И раз уж зашла речь… — Наэнна извлекла из сумки трубку и кремниевую деталь, позволявшую зажигать искры. — Трахаются господа вовсе не божественно.              — Предпочту поверить тебе на слово, — они обменялись флягой и трубкой, и по его лёгким заскользил горький, колючий дым. — Наэнна?              — Тридцать два года как, — флегматично отозвалась она.              — А с детьми тяжело? У тебя ведь целых два, правильно?              Она раскашлялась и уставилась на него в недоумении. Джесс сжался, сам испугавшись своей откровенности. Он не планировал касаться этой темы, не хотел её развивать, но мысли об Илле плавно перетекли на их будущее дитя. Разумеется, он слышал от возлюбленной обо всех трудностях, начиная детскими болезнями, лезущими без остановки, а заканчивая сменой пелёнок, но ему хотелось услышать мнение от того, кто лучше его понимал. Как и он, Наэнна была менкграитом, редко появлялась дома, а ещё наверняка выполняла практически отцовские функции. Она смогла бы объяснить всё правильнее и ближе для него.              — Ты что натворил, говнюк недоделанный? — неожиданно резко прошипела Наэнна, выдернув из его пальцев трубку. В её зрачках вспыхнуло странное пламя.              — Я просто… — жалобно пробормотал Джесс, но менкграит рывком развернула его за плечи и так и не убрала руки, с силой прижимая его к месту. — Чисто гипотетически…              — Правда что-ли? — едко процедила она, до такой степени застав его врасплох внезапным давлением и беспричинной злостью, что он был вынужден покачать головой, сознаваясь во лжи. — Твою мать, Кхаэрльмарель!              — Да что такого?! — со смесью испуга и раздражения рявкнул Джесс, выпутавшись из хватки и отодвинувшись. — Я полноправный менкграит, госпожа собиралась меня наградить, я участвую в битвах наравне с остальными, неужели это не делает меня достаточно состоявшимся рабом для того, чтобы завести семью?              — Идиот, ты же на ней не женился! — повысив голос, простонала Наэнна и сделала такую глубокую затяжку, что от трубки повалил густой дым. — Это всё не имеет значения, если твоя бедная девочка не принадлежит тебе по дурацким бумажкам! Найитгхор лишился снабжения, там будут голодать до конца войны если уже не голодают, а если твоя подружка не дочка высокого менграита, то еды до неё дойдёт с птичий клюв! Думаешь посреди нищеты и нехватки ресурсов ей выделят больше воды за пузо или кому-нибудь взбредёт в голову положить в лазарет её раньше, чем богатеньких дурочек? Всем плевать, что она носит господского внучка, раз ты и словом об этом не обмолвился, где надо!              Джесс замер. Раздражение схлопнулось. Ледяные когти немыслимого и необъятного страха сжали его сердце так крепко, что стало трудно дышать. Он не подумал об этом. Он даже не знал об этом. В его голове, в три сотни раз проклятой им же голове, существовали лишь те страдания, принесённые войной, что он испытывал сам. Джесс думал о потерях сослуживцев, о боли от ран, о жаре и холоде пустоши, о казнях врагов, думал о чём угодно, кроме участи, что ждала тех, кто остался в тылу. Илла осталась одна. Хонк — простой офицер, его заслуги, если такие и существовали, ни разу не отмечались господами. Его жена и дети никому не важны.              — Нет, — прошептал Джесс обхватив голову руками. Ногти заскребли по черепу. Его затрясло. Это было в тысячи раз хуже, чем вспоминать о своих мертвецах. — Нет, нет, нет…              Он потянулся к своим вещам, нащупал кинжал сквозь алое марево, застилавшее глаза и ударил рукоятью себя по лбу. Чёрные камни содрали кожу, но он не перестал.              Ему казалось, что он оставляет Иллу в безопасности, относительной, но всё же, а теперь выходило, что шансов умереть у неё куда больше, чем у него. Во дворце Найитгхора почти никого не осталось, там некого лечить… Её уволят из лазарета, она вернётся на грязную работу, а потом ей придётся бросить и ту, бросить из-за него, ради заботы о его грёбанном младенце… Илла говорила, что после рождения младшего сына целую луну не могла ходить из-за каких-то осложнений. Что с ней будет на этот раз? Никто ведь ей не поможет, будет удачей, если её пустят в подземный лазарет, но там ждёт грязь, гниль и куча болезней… И всё из-за него. Он ненавидел себя и начинал ненавидеть того маленького поганого паразита, которого подсадил последнему близкому человеку из глупой прихоти и похоти. Джесс жаждал выбить из черепа это нежеланное понимание, человечность и ужас, а ещё лучше сразу сознание.              — Кхаэрльмарель! — чьи-то сильные руки вцепились в его запястья, но Джесс использовал замах, что давала шея, ударился ещё несколько раз и даже перехватил лезвием к лицу, прежде чем повалиться на пол. Тяжёлый сапог давил на окровавленную руку с кинжалом — всё это время он держался за острие — а шершавы ладони оттягивали его за ворот. — Что ты нахрен творишь?!              Наэнна пинком выбила оружие из его рук и поволокла по полу. Джесс прокусил губы до мяса, отбивался во всю силу, дрожал и бормотал под нос «нет», пока это слово не потеряло всякий смысл. Прокатившись по скользкому камню, он врезался макушкой в стену, а секундой спустя на него обрушился поток ледяной воды.              Он видел Иллу, как наяву, но не ту, которую помнил, а другую — бледно-серую, холодную и окровавленную, с выступающими рёбрами и запавшими глазами, потерявшими живой блеск. На периферии сознания чудился младенческий плач, крики Джаека, Инеллы и Джейха, пытавшихся разбудить мать, которая уже никогда не проснётся.              Истерика не закончилась в единый миг, как должна была, а продолжалась, пока он весь не промок до нитки, не разбил все выступающие кости о пол и не сорвал голос. Не сознавая, как долго это длилось, Джесс очнулся и ещё долго лежал, свернувшись калачиком и мелко дрожа. В начале вернулось зрение, и он увидел знакомую купальню, потом пришёл слух и собственное хриплое дыхание врезалось в уши.              — Убей меня, если я ещё хоть раз с тобой свяжусь, — негромко сказала Наэнна, выключив воду. — Ты конченый, Кхаэрльмарель. Не знаю, что за дела у тебя с господами, с твоей подружкой и с головой, но ты это… Лечись, как-нибудь. Если всё же станешь папашкой, то я буду молиться за этого бедного ребёнка, которому придётся наблюдать твоё безумие ежедневно.              — Не уходи, — прошептал Джесс. — Пожалуйста… Пару минут и всё.              — Нет.              — Я не могу один.              — Меня это не касается, — Наэнна покачала головой. — Может ты и был хорошим мальчишкой в Найитгхоре, но теперь рядом с тобой дышать страшно, не поймёшь, то-ли дурниной заразишься, то-ли нож под рёбра отхватишь. Так нельзя, Кхаэрльмарель. Я бы поболтала о том, что моя дочка хочет пойти по моим стопам или что моему сыну очень нравится долбиться в задницу, но им обоим я нужна живая и здоровая.              — Я тебе не наврежу, — прохрипел он, приподнявшись на локтях. — Правда.              — Той дюжине солдат, что ты в карцер отправил из-за какого-то надуманного повода, ты тоже самое говорил? — Наэнна напряглась, но не отступила. — А Хонку?              — Он бьёт жену, — объяснил Джесс, стараясь ничем не выдать, почему ему на это не плевать. — А те придурки… Там была девочка Элла и они… Я знаю, что госпоже нет никакого дела, я знаю, что не имею права так делать, но…              — Я знаю, — Наэнна вздохнула. — Слушай, какие бы благие намерения у тебя ни были, ты всё ещё конченый ублюдок.              Джесс не стал спорить с правдой. Он так и не сломался окончательно, но уж точно заработал… что-то. Он больше не был собой, не был хоть кем-то. Джесс Кхаэрльмарель стал пустотой, засасывающей всех подряд в себя и обрекающей на боль. Он убеждал себя, что использует себя, использует оружие, которым сделался, ради добрых дел, но это если и было правдой, то не отменяло остального. Он всё ещё был тем, кто жестоко казнил трёх человек, раздирал себя заживо, а потом решил передёрнуть, словно ничего необычного не случилось.              С ним теперь страшно и отвратительно находиться всем — солдатам, менкграитам, девочкам, вроде Эллы или Джуланы, врагам и союзникам — всем, кроме господ, но лишь от того, что он уподобился им. С ним будет плохо и Илле тоже, и их ребёнку. Джесс никогда не принесёт им счастья, даже если лично размозжит Хонку башку и завалит деньгами. Они будут бояться его, плакать каждый раз, когда он вновь начнёт пытаться причинить себе вред из-за дурных воспоминаний… Сегодня он ударил Наэнну за то, что та пыталась его остановить и осознал, что не может дать гарантий, что однажды не ударит Иллу, сделавшись таким же, как её муж.              Адек хотел, чтобы Джесс выжил в войне. Хорошо. Он доживёт до конца, расскажет о Йеленнеле всем подряд, не позволив другу кануть в небытие, но потом всё для него закончится. У Джесса не было будущего, не было жизни в мирное время.              — Когда они только родились мне было страшно за них постоянно, — тихо произнесла Наэнна, приобняв себя за плечи. — Такие хрупкие… Я думала они от всего могут помереть. Потом, годам к трём, они начинают раздражать пуще любого похмелья. Говоришь им «не лезь, не трогай, не болтай», они назло делают наоборот и спасения никакого. Нейса я порола постоянно, видимо оттуда и взял свои... штучки, а Киру нет, но результат один. Затем с ними становится скучно до безобразия, хоть на стену лезь. Дети они ведь как пьяные взрослые, но очень тупые. Позже я ушла, но знаешь, что? После десяти они забавные. Можно поговорить и договориться, посплетничать, потренироваться в верховой езде, даже выпить.              — Ты их любишь? — Джесс сел, прижав к груди колени.              — Как своих детей, больше всего в мире, — Наэнна усмехнулась. — А как людей… Я конечно за них умру и убью, но не вылези из меня эта парочка Разломных тварей… Идут нахер эти неблагодарные маленькие хряки.              — Они ведь оба пойдут, — он поднял голову. Холодная и мокрая одежда липла к телу, заставляя дрожать и дальше. Шутить не стоило, но Джесс делал это по инерции, словно его язык воспроизводил старые реакции, в то время как разум давно потерял интерес и способность к смеху. — Прости.              — За это? — Наэнна криво усмехнулась. — Или за то, что втянул меня в свои беды с головой?              — За всё, — тихо произнёс Джесс. — И за всё же, спасибо.              Она кивнула, но глаза так и не потеплели. Он понял, что вину за такое не искупить простыми словами, точно также, как ими не исправлялась и его «беда с головой».              — Мне позвать кого-то? — менкграит сделала шаг назад, бросив на него последний задумчивый взгляд. — Господ, может твоих… Нет, пожалуй, только если господ.              Джесс представил, как Аксартдхатт Кхаэрльмар отрывается от своих великих дел исключительно ради того, чтобы спуститься в рабскую душевую и обнаружить своего любимого менкграита мокрым, зарёванным и со следами насилия на лице. Ещё хуже картина выглядела, если заменить госпожу, от которой он мог получить заслуженную порцию наказания, на господина Кханрейлира. Как будто и без него старику бед не хватает.              — Нет, — твёрдо сказал он. — Я сам.              — Слава Святым! — Наэнна выдохнула. — Я уж решила, что ты согласишься!              Женщина торопливо удалилась, не дождавшись ответа, а Джесс принялся осторожно подниматься и соображать, причём и ко второму делу пришлось подходить с опаской. Нельзя было думать о тех вещах, что могли спровоцировать новый виток панического ужаса и ненависти. Нужно было думать о том, как пробраться в свою коморку, не представ пред всей армией Кхаэрльмаров мокрым с ног до головы.              Путных идей так и не объявилось на горизонте, как и сухой одежды. Джесс вздохнул, собрал с пола разбросанные им самим вещи, придал своему лицу невозмутимое выражение и выскользнул в коридор. Его и так все считают сумасшедшим, так отчего бы ему не разгуливать по захваченному дворцу, оставляя за собой влажные следы? Что нового о нём начнут болтать? Ничего. Скорее просто скажут «совсем поехал, наш бедный менкграит», да перейдут к куда более интересным сплетням.              Джесс, кажется, впервые понял госпожу. Если принять на себя амплуа конченного безумца, и больше не пытаться от него откреститься, то жизнь становилась проще.              Никто и впрямь не обращал на его облик особого внимания, а поднявшись по полудюжине лестниц, он даже успел слегка обсохнуть — спасибо сухому воздуху городов — и не вызывал никакого ажиотажа вовсе. Находясь в какой-то сотне шагов от выделенной ему комнаты, Джесс вдруг затормозил и задумался о том, о чём только что запретил себе думать.              Илла.              Он должен ей как-то помочь, просто обязан. Да, он на ней не женился и жениться не мог — Хонк уж точно не даст на то своего согласия, — но был в силах сделать что-то ещё. Убить старого ублюдка? Нет, это не поможет и никоим образом не защитит Иллу в Найитгхоре, хотя Джессу, конечно, будет очень приятно. Необходимо придумать что-то получше, причём немедля. Завтра он покинет Эвансфорт, окажется в пустоши, посреди пустоты и опасностей, и уже ни на что не повлияет.              Адек Йеленнель говорил ему, что Джесс обладает влиянием на господ. Раньше прибегать к столь грязному методу казалось ему недостойным, но сейчас речь шла о жизни и смерти Иллы — его последнего близкого человека. Можно ли это как-то использовать? Обращаться к Аксартдхатт бесполезно, при всей повисшей меж ними симпатии госпожа едва ли удовлетворит столь бессмысленную просьбу. Что ей судьба случайной, незнакомой рабыни? Пустой звук. Кханрейлир не был столь близок с Джессом, за все его шестнадцать лет они и говорили-то раз десять от силы, а на Владыку и Кордалейн можно вовсе не рассчитывать.              Оставался лишь отец.              Нет, Джесс не мог лезть к тому, чьё счастье разрушил. Карлайд ни разу не встретился с ним со дня Резни, да и ныне вряд-ли воспылал великой любовью к крови от своего Света. Как бы сильно он не беспокоился об Илле, отец ей не поможет. После потери Йеленны и Эдаркхатт Карлайд скорее посмеётся над её бедой, чем пробудит своё потерянной великодушие. К тому же, госпожа планировала призвать его на войну в ближайшее время, так что…              На фронте рабы не уважали Джесса, но боялись. Здесь он был почти всесилен, мог творить, что вздумается, но Найитгхор… Там не осталось никого, кто знал его нынешнего или помнил прошлого. Знать мертва, размазана по стенам Зала, а простые рабы не имели никакого влияния и сами верно страдали не меньше Иллы.              Он мог положиться только на себя. Снова. Как и Илла в Найитгхоре. Опять.              Внезапная, дурная мысль ударила по голове обухом, вынудив его сорваться с места и пробежать до своих «покоев» так быстро, как позволяли ноги. Едва не снеся дверь с петель, Джесс вломился в комнатушку и выволок из-под матраса так и не потраченную плату за особые заслуги. Пятьдесят даларов. Сумма не весть какая, но и не жалкая. Если он сделает всё правильно…              Джесс пересыпал десять монет в карман и вновь вылетел в коридоры, позабыв запереть за собой дверь. Ноги несли его с бешеной скоростью, сбитое дыхание не беспокоило и пересечь половину дворца не составило никакого труда. Взбираясь по вертикальной лестнице в связную, отданную и переделанную по нуждам захватчиков, он думал лишь о том, чтобы не ошибиться и не встретить неудачу. Только не снова, только не сейчас, только не ради Иллы…              Люк над его головой открылся, с грохотом ударившись о пол. Джесс влез в тесную комнату, до отказа забитую хитроумными механизмами и запутанными проводами. Пять пар глаз — трое стражников и два связиста — уставились на него в недоумении, но без особого интереса. Менкграит, наверняка посланный передать особое сообщение от господ. Что может быть обыденнее?              — Добрый вечер, — Джесс расправил плечи, одно из которых так удачно украшал на-кхеф, и постарался придать себе важный и строгий вид, надеясь, что с него не капает вода. — Кто из вас старший?              Рабы переглянулись, а бородатый толстяк со следами пережитой хвори на щеках лениво поднял руку, изобразив подобие приветствия. Джесс его не знал, ни в лицо, ни по имени. Плохо, очень плохо.              — Остальные на выход, — приказал он, даже не нуждаясь в том, чтобы намеренно переполнять голос угрозой. Речь шла об Илле, а ради неё он бы убил и обманул кого угодно. Раньше он не мог быть так в этом уверен, но новый Джесс Кхаэрльмарель потерял всех, кроме неё, да к тому же наловчился быть ублюдком. — Чего встали? Слова менкграита вам не указ?              — Господин не давал разрешения оставлять Джунка одного, — запротестовал командир охраны, хмуря кустистые брови. Сам Джунк развёл руками и самодовольно усмехнулся, мол ничем не могу помочь, слишком важная я птичка. — Простите, сир.              — Я менкграит госпожи Аксартдхатт, и насколько мне известно, именно её команды ставятся превыше прочих в вопросах войны, — сухо процедил Джесс и растянул губы в привычной уже, неприятной улыбке. — А насколько вам должно быть известно, у меня нет принципа оставлять неподчинение безнаказанным.              Он узнал одного из стражников. Этот придурок был среди тех, кого Джесс забросил в карцер за сущую мелочь, кажется, за неправильно надетую форму. Стражник узнал его, сглотнул и негромко прошептал что-то на ухо своему командиру. Тот нервно облизнул губы, явно взвешивая все риски, вздохнул, но промолчал. Миссия могла бы провалиться в эту же секунду, но второй связист, молодой и тощий, вдруг потянулся и поднялся со своего места.              — Да ладно вам, парни, — связист зевнул. — Я срать хочу, не могу уже, да и вы тут хрен знает сколько… Не помрёт наш сир при менкграите за пару минут, ну право слово.              Командир стражников поморщился, вздохнул и поддался давлению, если не убеждений, то переполнившегося мочевого пузыря, если судить по осторожности движений. Джесс выдавил кислую ухмылку и отступил, демонстративно освободив проход к выходу. Медленно, но верно, лишние глаза и уши покидали помещение, а грохот захлопнувшейся над их головами крышки люка стал для Джесса победным гимном.              На несколько мгновений он растерялся, собираясь с мыслями, а Джунк буравил его ехидным, чересчур понимающим взглядом. Сглотнув, Джесс попытался не потерять лицо и вскинул брови, притворившись, что проницательность старого связиста входила в его план.              — Сколько тебе платят? — поинтересовался он.              — Далар за два денька, — Джунк прищурился. — Не жалуюсь, сир, на пропитание хватает.              — Заметно, — съязвил Джесс. Тучный связист на миг стушевался и поёжился, но этого попадания в цель оказалось достаточно, чтобы перехватить инициативу. — Система облигаций ещё работает?              — Возможно, — протянул Джунк, а в его тёмных глазах вспыхнул недобрый огонёк, прежде, чем он закончил. — Для господ.              — Как удачно, что я действую по их воле, — невозмутимо парировал Джесс.              — А они об этом знают? — его захотелось ударить.              — Разумеется, но господа очень не любят, когда им напоминают о делах минувших, — он склонил голову набок. — Ты ведь в курсе?              — Моя память не так хороша, как у макхи, — связист расплылся в улыбке. — Могу и позабыть часом.              — Госпожа Аксартдхатт это предвидела, — Джесс говорил почти механически, целиком и полностью отдавшись борьбе с желанием распороть старому гаду глотку. — Тебе выделено пять даларов из казны с приказом потратить их на лекарство от дурной памяти.              — Целебные настои нынче дорогие, — Джунк повёл покатым, как у женщины, плечом и погладил бороду, пристально следя за его реакцией. — Как де так, госпожа не знает?              — У госпожи есть дела поважнее, чем приглядывать за ценами на рынке лекарств, — холодно произнёс он, запустив руку в карман. — Но я достаточно сведущ, чтобы добавить тебе ещё столько же.              — Из личных сбережений? — связист хихикнул. — Как вы щедры и радеете за правое дело, менкграит Кхаэрльмарель!              — Служу господству, — голос стал ледяным, а рука, уронившая на столик горсть монет, легла на рукоять клинка. Джунк посерьёзнел и выпрямился, щуря маслянистые, но крайне внимательные глазки. — Мне нужна расписка для полевой казны на сорок даларов и пересылка облигации на соответствующую сумму в Найитгхор. Ты меня понимаешь?              — Разумеется, сир, — толстые, но удивительно ловкие пальцы связиста сцапали плату и стремительно запрыгали по вороху бумаг и печатей, а он сам покосился на Джесса с чем-то, что отдалённо напоминало и уважение, и благодарность, и угрозу одновременно. — На чьё имя-то?              — В лазарете служила рабыня, Илла, — негромко прошелестел Джесс, выдавливая из себя звуки её имени с трудом и болью. — Она… оказала мне услуги лекаря вне очереди, после Резни, а также позволяла… проводить внеотчётную перепись определённых… ресурсов.              — Дейссе? — Джунк понимающе хмыкнул, но в его голосе не сквозило ни намёка на осуждение. Более того, связист будто нашёл в нём что-то родственное и потеплел во всех отношениях. — Сир, ну и толку было мяться? Сразу бы назвали девочку, да познакомить предложили…              — Оставим это на следующий эпизод нашего сотрудничества, — поразившись тому, как сложились обстоятельства, Джесс не стал спорить. Лишь сейчас он подметил, что глаза и кожа старого связиста имели характерный желтоватый оттенок, а в движениях сквозила особая размеренность. По всей видимости, толстяк принял его за собрата по тяге к пустынной ромашке. С другой стороны, «дейссе» иногда называли хорошеньких продажный девушек с щадящими расценками, так что стоило сделать уточнение и на всякий случай защитить репутацию Иллы. — Чтоб ты знал, эта лекарша сама отнюдь не ромашка, так что я бы на твоём месте так не спешил.              — Страшная? — Джунк фыркнул. — Не беда, главное, чтоб табака не мешала.              — Таким не промышляет, — Джесс улыбнулся, мысленно попросив прощения у Иллы за то, что выставил её торговкой дурью. Впрочем, если это спасёт ей жизнь, он не протестовал и против настоящего преступления с её стороны. — Но муж у неё упаси Первый Свет.              — Видали мы таких, да ебали, — связист рассмеялся и подмигнул. — Ваши бумажки, менкграит Кхаэрльмарель! Теперь-то ясно, с чего вас так пучит, что пол гарнизона под койку ссыт!              — Да, — он извлёк из рук Джунка «пергамент» и милостиво пожал его липкую ладошку. Его собственная, хранящая следы слизи с пола купальни, оказалась столь же влажной, чтобы признаки ложного пристрастия совпали. — Храни тебя Святые.              И он не солгал. Этот потный, бородатый любитель хорошего перекуса, недобрых травок и подкупа, действительно только что заслужил благодарность и благоволение Святых, помогая Илле, пусть и сам того не зная. Быть может Джесс и не уберёг любимую от всех невзгод, но сделал всё от себя зависящее.              После такого и на Маррамхаст идти не страшно.