Глава XVIII — Кордалейн.

      Стена вибрировала от заключённого в холодном камне гула, отдаваясь в висок. Быть может с той стороны дрожала громадная труба, пропускающая через себя многие и многие литры воды, или трясся механизм, гоняющий по дворцу электричество. Она не знала, но это и не было важно.              Боль тоже вибрировала, где-то в самой глубине сломанных костей и порванных мышц, вибрировала мелко и неприятно, то и дело обращаясь в навязчивый фоновый зуд, сопровождающий Свет, который заставлял искажённую плоть принимать вид себе подобный. В ушах засел гул, мерный, монотонный, напрочь отрезающий от реальности, похожий на стук сотен сердец. От холодного пота одежда пропиталась влагой, липла к коже, липла к стене, вынуждала липнуть к себе клоки пуха, выбивающиеся из матраса.              Глаза остановились на одной точке, на одной крошечной трещине в кладке противоположной от её угла стены, глаза мутнели каждые несколько минут, размывали контуры трещины. Она заставляла себя моргать. Всё повторялось.              После узких тоннелей и помещений Последнего Пристанища камера казалась большой. Может она и в действительности была просторной, но не имело никакой важности. Постель в углу. Тусклая желтушная лампа над головой. В другом углу вполне приличное отхожее место и кран. Из крана капала вода, капала нечасто, но чаще, чем она моргала. Посреди камеры стул с цепями. Дверь из металла, с небольшим зарешёченным окошком. Оно открывалось и закрывалось, но она не смотрела.              Холодно. Здесь было холодно.              Дёсны ныли, выпуская новые зубы взамен выбитых. Так всегда происходит у макхи, всю жизнь. Как у акул. Как у чудовищ пустоши и Вечной Ночи. Во рту всё пересохло, всё застыло, отпечаталось навеки. Она пыталась пить. Вкус тухлой воды и ржавчины перебил кровь и рвоту, но так и не справился с привкусом кожи, тошнотворным, прелым, похожим на концентрированный пот и что-то ещё, не поддающееся описанию. Нечестно. Кровь и переваренное мясо лучше, чем это.              Она не плакала, хотя глаза слезились. Не плакала по-настоящему. Не было сил, не было достаточного ощущения реальности, чтобы выдавить из себя звуки, тело казалось слишком чужим и неподатливым, чтобы дрожать, чтобы рыдать, как было бы уместно. Это всё не стоит того, чтобы плакать, потому что это — неправда. Этого нет. Камеры нет, вкуса нет, боли, вибраций и памяти тоже нет. Её самой нет. Так не бывает. С ней происходили ужасные вещи, но она всегда успевала убежать до того, как всё станет больше, чем ужасно, а значит того, что есть сейчас, с ней быть не может.              Ей просто кажется.              Всегда получалось убежать. Натворить плохих дел, подставить близких под удар, но убежать. В этот раз тоже получилось, но она не заметила, она отключилась, она попала в ночной кошмар и надо лишь дождаться, когда он закончится. Раил убил Дхаскара Майлакха, Лоран Авлеик спас Раила, они оба спасли её и теперь ждут, когда она проснётся. Рядом с ними отец. Он ждёт, чтобы поблагодарить её за вклад в Восстание и показать новый Магкхаст, без грязи и плохих людей, с чёрными флагами.              …Но если это сон, то как она может спать во сне и видеть ещё более ужасные и невыносимые кошмары?              Раил не убил Дхаскара Майлакха, Раил не спас её. Раил сделал всё хуже, Раил обрёк её на кошмар собственными руками. Зачем он это сделал? За что он с ней так? Они не были друзьями, но он поступил с ней, как с врагом.              — Зачем он это сделал?! — она повторяла это часто, но не слышала голоса, не понимала, к кому конкретно обращается. — Зачем, зачем, зачем…              Она бы выпрыгнула из кустов, она бы добралась до Дхаскара Майлакха, она бы попыталась убить его, но даже если бы не сумела… Она бы не провалилась в дыру на лестнице, она бы не переломала все кости, не потеряла Свет, не столкнулась с Хайдалом Майлакхелем. Быть может Дхаскар Майлакх сделал бы с ней вещи и похуже, но не сразу, может даже дотянул бы до прибытия Корвейлира и не успел бы сделать ничего, быть может Лоран Авлеик смог бы спасти её, и ничего этого бы с ней не случилось.              Раил всё испортил. Раил сделал с ней вещь хуже, чем мог бы сделать Дхаскар Майлакх. Он предал её, даже если сам того не понял, предал больнее, чем все, кто предавал раньше. Раил сделал с ней всё это. Раил, наверное, уже давно мёртв.              Она не плакала по-настоящему, хотя по щекам изредка скатывались слезинки, и не смеялась по-настоящему, хотя из горла вырывалось мелкое, хриплое хихиканье. Ей было почти смешно, потому что она оказалась в ситуации, которой не могло быть, по вине человека, которого уже нет. Получалось, что она вообще нигде не оказалась. Просто зависла в небытие, крошечной песчинкой на фоне громадного взрыва, умещающегося в ладони, с памятью о том, чего никогда не было и быть не могло. Она хотела, чтобы ей вырезали эту память. Чтобы ничего не было взаправду, а не в её голове, где одновременно было и не было всё.              Почему это случилось с ней, с той, кто всегда успевал убегать? Почему именно она оказалась в существующем-несуществующем моменте бытия, почему только она упала с лестницы, почему именно ей не удалось убить Дхаскара Майлакха, почему только её посадили в камеру для рабов? Почти смешно осознавать, что она и впрямь оказалась особенной, как говорил Раил, действительно пережила то, чего не случалось прежде ни с одним макхи. Пережила, хотя предпочла бы умереть ещё в детстве, умереть не столкнувшись ни с чем из списка того, что делало её особенной, умереть счастливой, умереть дома, умереть той, кто не испортила жизни всем, кого знала.              Какого это быть первым в истории макхи, которого взял силой раб, пусть и только частично, не как полагается? Кордалейн Кхаэрльмар ответила бы так — холодно. Отвратительно. Одиноко. И немного забавно. Она самая особенная в Новом мире. Самая первая, самая слабая, самая глупая, самая наивная. Самая-самая. Отец может ею гордится.              Кордалейн вспомнила, что говорила Раилу, что ей не страшно попасть в плен, ведь Корвейлир её обязательно спасёт. Попасть в плен и впрямь было не страшно, но какой ценой и при каких обстоятельствах — другое дело. Станет ли отец спасать её теперь? Спасать свою самую-самую, самую бесполезную, жалкую и грязную дочь? Едва ли, а даже если и да… Она снова усложнила ему жизнь, снова испортила всё, снова оказалась постыдным позором своей семьи, вредоносным и недостойным. Кордалейн вдруг поняла, что ей больше не хотелось быть спасённой, отцом уж точно.              Кордалейн поняла, что может спасти себя сама.              От больших ужасов, от Дхаскара Майлакха, который точно навестит её в скором времени — она не хотела слышать, но слышала, сквозь гул, сквозь боль и жажду небытия, как стражники с той стороны говорили об этом, — от знания того, что случилось с её близкими за время войны, от лицезрения трупа Раила, от осуждения в глазах Корвейлира, Карлайда и Аксартдхатт, от суда, который над ней проведут за предательство в Найитгхоре, от Джесса, прошедшего всю войну по её вине или от Джесса, похороненного где-то в пустоши. От всего, что было бы хуже чем то, что уже случилось.              Кордалейн Кхаэрльмар могла спасти себя сама.              Гул в ушах оборвался резким писком, схлопнулся и растворился. Тело сделалось своим, стало ощутимым. Глаза заморгали часто, как полагается, боль вспыхнула ярче при первом же движении, но уже не была назойливой, а просто существующей, как и та, кто её испытывал. Кордалейн отлипла от вибрирующей стены и огляделась, опасливо косясь на открытое зарешёченное окошко. За ним говорили рабы, но ни один голос она не знала. Никто не смотрел на неё.              Кордалейн осторожно встала на колени. Кожа на них зажила, но разбитые чашечки ныли, напоминая о том, когда она стояла на них в последний раз. Медленно, короткими, рваными, болезненными движениями, она двинулась вдоль стены, сменяя дальний угол на тот, что стыковался с коридором. Здесь её тоже будет видно, если кто-то заглянет в окошко, но разглядеть, что именно она делает, уже не получится.              Дрожащие, ледяные пальцы зарылись в волосы, напоминая о том, кто касался её скальпа в последний раз. Она не могла думать о Хайдале Майлакхеле без удушающего ужаса, но также не могла не радоваться степени его безумия, позволившей ему держать её прямо за пучок и не заметить его содержимого. Холодно. Холоднее, чем в северной пустоши посреди ночи. Нет сил, даже чтобы сидеть на коленях, даже чтобы держать руки поднятыми слишком долго.              Кордалейн уткнулась лбом в угол, взяв короткую передышку. Сердце колотилось медленно, но с такой силой, что каждый удар заставлял содрогаться, сердце било по рёбрам так, что боль отдавалась в лёгкие, сердце выбивало из них воздух, сердце возобновило оглушающий гул в ушах. Сердце покрылось толстой, колючей, непробиваемой коркой льда. За стеной раздался шорох. Кто-то заглянул в камеру, но увидел лишь её спину. Шаги. На неё вновь никто не смотрел.              Узелки шнурка, запутавшиеся в волосах, поддавались медленно и натужно, отнимая силы, не пополненные из-за отсутствия пищи. Грязь и засохшая кровь мешалась. Кордалейн сжалась, вновь остановилась, дрожа от напряжения. Кордалейн нащупала пузырёк и вырвала его из причёски одним махом, вместе с клочьями волос.              Крошечный, поблёскивающий в тусклом сиянии её кожи, из синего, потемневшего стекла. Треснувший, но не разбитый. Прошедший с ней весь путь от Найитгхора. Вот, зачем он был ей нужен всё это время, вот, почему он так и не потерялся. Этот Яд всегда был только для неё. Этот Яд всегда был её спасением.              Жаль, что она не поняла этого раньше, до того, как пришла в Магкхаст, собственными руками обрекая себя на кошмар. Кордалейн смотрела на пузырёк до боли в глазах и никак не могла насмотреться. Её спасение только в её руках, и так было всегда, а она и не понимала. Глупая Кордалейн.              Шаги за дверью. Шелест. Голосов нет. Даже если кто-то смотрел на неё, это уже не имело никакого значения. Она уже спасена.              Дрожащие ледяные пальцы впились в пробку, так крепко врезавшуюся в горлышко, что выдернуть её получилось не сразу. В ход пошли ногти и зубы, и наконец крышка поддалась, вылетела из оков, запрыгала, застучала по полу. Часть Яда выплеснулась, залила руки, но Кордалейн помнила, что в этой склянке в четыре раза больше смертоносной жидкости, чем нужно, чтобы убить макхи. Взрослого, огромного макхи, по имени Дхаскар Майлакх. На неё, слабую, вымотанную и маленькую точно подействует. Даже получаса не пройдёт. Вкус Яда, вкус собственной крови, сможет смыть то, с чем не справилась вода. Это будет больше, чем спасение. Это будет счастье.              Гул усилился, голова закружилась. Воздуха не хватало, рёбра ломались, а по грудной клетке расходилось болезненное эхо. Кордалейн улыбнулась в последний раз, улыбнулась свободе и спасению, которую дарила себе сама, улыбнулась, зажмурилась, поднесла к губам пузырёк, а в следующий миг лязгнули дверные петли за спиной. Улыбка потухла в тот же миг, как она сделала первый вдох, как она ощутила сладковатый запах, скрытый под пряными духами. Лёд вокруг сердца раскололся.              — День добрый, красавица! — она никогда не спутает этот голос ни с Хайдалом Майлахелем, ни с кем бы то ни было ещё. — Ты тут ка?..              Кордалейн обернулась, инстинктивно, глупо и опрометчиво, обернулась и уставилась на Дхаскара Майлакха, вжавшись в угол. Он не успел договорить, его дружелюбное лицо застыло, яркие глаза расширились, а широкая улыбка медленно тускнела. Ужас сковал её по ногам и рукам, прижимающим склянку к груди. Несколько долгих секунд они не двигались, никто и ничто не двигалось, даже воздух замер, пронзённый осколками её разлетевшегося, невидимого льда.              — Отдай, — хрипло выдохнул Верховный, глядя ей в глаза. Кордалейн замычала, замотала головой, вжалась в угол ещё сильнее. — Отдай или положи прямо сейчас.              Он отмер, сделал шаг вперёд, шаг к ней, рванулся к ней всей своей громадой. Она вздрогнула, вскрикнула, торопливо вернула Яд к губам, надеясь, что Майлакхи не успеют сбегать за Антидотом до того, как станет слишком поздно. Кордалейн жадно ловила первые капли, попавшие в рот, пока Дхаскар не схватил её за запястья и волосы одновременно, оттягивая голову от пузырька.              Раньше она не понимала до конца смысл фразы про второе дыхание, но сейчас ощутила чётко и ясно. Все остатки энергии, что ещё теплились в её теле, обратились яростной силой, способной побороть даже такого огромного мужчину. Кордалейн бешено завизжала, заколотила ногами по туше Верховного, бросив все ресурсы на то, чтобы не выронить пузырёк и позволить Яду попасть в её организм. Она извивалась, дёргалась, боролась до тех пор, пока не оставила в руке Дхаскара Майлакха огромный клок волос. Ничего необычного или ужасного, но он вдруг замер, ошеломлённо уставившись на пряди, замер, отчего-то сделавшись намного меньше и моложе, чем был, испуганно всматриваясь в угольные волоски, казавшиеся красными из-за налипшей крови, замер, позволив ей отползти и вновь попытаться опустошить склянку, горлышко которого она закрывала пальцем всё это время, но не успела. Он сглотнул, отшвырнул волосы и вновь рванулся к ней, а Кордалейн, не видя ничего, кроме Яда и Верховного, продолжала борьбу.              — Да твою мать, Кордалейн! — он рванул к ней прямо на четвереньках, словно никакое достоинство и правила приличия больше не работали. — Не смей!              Пинок по его лицу обернулся ошибкой, когда Майлакху удалось схватить её за щиколотку и проволочь по полу, а после навис над ней, вжимая в пол и пытаясь вырвать пузырёк из её рук. Кордалейн шипела, плевалась и дёргалась, сжимая пальцы так крепко, что суставы ныли от боли, тянулась к кулаку губами, вынудив Дхаскара придавить её голову к полу всей ладонью, а затем воспользовалась шансом и сомкнула челюсти на его руке. Верховный вскрикнул и отпустил её на мгновение, а она не стала больше медлить, влив весь Яд прямо в горло. Кожистый вкус не исчез.              — Да ты издеваешься! — он сидел на полу, встряхивая прокушенной жевательными зубами ладонью. Её трясло. Три раба маячили в дверном проёме, не зная, что делать и куда податься. — Серьёзно, Кордалейн! Ты надо мной издеваешься?!              Отчего-то голос Дхаскара Майлакха казался не злым, а жалобным, почти испуганным, как у ребёнка, которого дразнят сверстники. Кордалейн хихикнула. Ей, оказывается, нравилось, когда ему плохо и страшно.              Её улыбка так и не перетекла в смех, когда Верховный достал из-за пазухи другую склянку, её улыбка погасла, а вены вспыхнули от ужаса и знакомого жара. Пошатываясь, он поднялся и зашагал к ней. Она рванулась в угол, скрутилась тугим калачиком, зажимая рот обеими ладонями, но это не помогло. Чужие руки, в количестве большем, чем две, цеплялись за неё, за одежду и кожу, оттягивали голову, разжимали челюсти силой, вызывая ещё больше паники от свежих воспоминаний. Горлышко пузырька протолкнули сквозь её пальцы, сквозь прорехи в зубах, а по щекам катились слёзы. Рыдания вырывались из глотки, мешались с рвотой, вызванной Антидотом, текли по лицу и шее. Она плакала. По-настоящему.              Ногти скребли всё, что попадалось под руку, ноги пинали каждого, кто приближался, хотя от этого не было больше никакого толка, как не было и её спасения. Она проиграла. Она не успела, замешкалась, потеряла шанс на свободу навеки. Вспомни она про Яд хотя бы на пару минут раньше, всё бы получилось, но Кордалейн Кхаэрльмар снова всё себе испортила своими же руками.              В склянке, которая находилась при ней с самого Найитгхора, которую она так берегла, не было никакого смысла. В её любимых сказках такие предметы всегда пригождались героям в самый удобный момент, но с ней такого не случилось. Новый мир — не сказка, а Кордалейн вовсе не герой. Законы жанра с ней никогда не работали и не сработают в будущем, как бы ей того не хотелось. Она никогда не освободится, и никто, даже она сама, никогда её не спасёт.              Всё разрушено. Вся её борьба отныне бессмысленна, как и она сама, как её жизнь, которую теперь и жизнью не назвать. Её жизнь, настоящая жизнь настоящей Кордалейн Кхаэрльмар, оборвалась ещё в Найитгхор-Кхаэрльхасте почти полгода назад. Всё вокруг больше не настоящее, кроме её слёз.              Ей даже холодно больше не было. Ничего больше не было и не будет. Всё кончено, и Корвейлир тоже не сможет её спасти, потому что если она выживет, то выживет сломанная, грязная, неправильная и ненастоящая «Кейн» из пустоши, а не Кордалейн из Найитгхора, выживет та, кто должна была умереть едва появившись, умереть в пасти дхары и закончить этот круговорот извращающего, калечащего кошмара.              Она плакала, совершенно обессилев, потеряв способность двигать даже пальцами, сводимыми судорогами после ожесточённого напряжения, не говоря уже о прочем. Веки не размыкались, уши не улавливали ничего, кроме гула, кожа будто бы напрочь лишилась чувствительности, и с ней остались только рыдания, сотрясающие тело целиком. Сознание уплывало куда-то в пустоту, туда, где её заключило в объятия мягкое, убаюкивающее тепло… Может оно существовало и в реальности, но Кордалейн перестала понимать, где та заканчивается, а начинаются грёзы.              Лицо и шею на миг обдало холодом, словно кто-то пытался умыть её водой из трубы в углу камеры, но затем тепло вернулось. Камень под головой сменился тканью, дрожь постепенно проходила, уступая место паралитическому воздействию абсолютной усталости, и сквозь сон ей чудилось, будто её гладят по голове и плечам, как делала служанка в Найитгхоре, когда Кордалейн, совсем маленькая, не могла заснуть. Служанку звали Нелла, и она была очень доброй, пусть и не очень красивой, с полными мягкими руками и приятным нежным голосом. Нелла умерла от старости, когда Кордалейн было девять. С тех пор её так убаюкивал только Кханрейлир, но совсем изредка. Она ведь стала совсем взрослой. Взрослых не баюкают.              Взрослых не баюкают.              Кордалейн очнулась и села столь резко, что в глазах разом потемнело, а горло сжалось от тошноты. Ощущения были такие, словно она за секунду всплыла со дна глубочайшего омута, будто внутренности разрывало от перепада давления, а лёгкие переполнялись кислородом, которого в них не оставалось ни капли мгновением назад. Голова кружилась, пустой желудок пытался выдавить отсутствующую рвоту, мышцы ныли, как после пробежки на многие километры подряд, а все органы чувств возобновляли работу с немыслимым опозданием. Тонкое одеяло сползло, запуталось в ногах, мешалось, не позволяя толком развернуться. Грудь бешено вздымалась, а губы так пересохли, что при первой же попытке открыть рот, нежная кожа растрескалась, опалив язык кровью.              — Сделаем вид, что ничего не было, и начнём с начала? — голос Дхаскара Майлакха звучал спокойно, но глаза следили за ней внимательно, почти настороженно. Кордалейн задохнулась от предсказуемой неожиданности и паники, торопливо отползла на другой конец подстилки, пуще прежнего путаясь в одеяле и дрожа. — Да или нет? Я могу подыграть, и нам обоим станет легче.              — Нет! — она сама не знала, к чему относится это простое слово, но отчаянно желала отрицать всё, от положения в пространстве, до того, что потеряла последнюю возможность распоряжаться своей жизнью и смертью из-за собственной же глупости и медлительности. — Нет! Уходите!              От одной мысли, что Майлакх находился с ней рядом несколько часов, если не больше, ей стало так противно и страшно, что на глазах вновь выступили слёзы. Захотелось ощупать всю себя с ног до головы, удостовериться, что всё на месте, а затем отмыться, оттереться металлическим скребком для посуды, пока старая кожа не исчезнет, а на её месте не вырастет новая и чистая. Она и так целиком в его власти, так зачем приходить и издеваться? Неужели нельзя просто оставить её в покое!?              — Нет так нет, орать совершенно необязательно, — Верховный пожал плечами. Он сидел на стуле с цепями, сдвинутом к изголовью подстилки и повёрнутому спинкой к Кордалейн, и на эту же спинку сложил обе руки. Отчего-то перекладины показались ей иллюзией безопасности, отделяющей её от него. — Раз у нас не случилось коллективной потери памяти… Что это было?              Она молчала, прижимая колени к груди и мелко дрожа. Кордалейн абсолютно не хотелось объяснять Майлакху, почему смерть для неё была предпочтительнее дальнейшего плена. Она могла поклясться, что он не поймёт, даже если прочитает целый талмуд объяснений несколько раз.              — Я понимаю, что эти очаровательные апартаменты действуют на нервы, и я хочу предложить тебе что-то получше, но не обязательно же из-за этого убиваться! — на мгновение его взгляд сполз куда-то в сторону, словно Дхаскар Майлакх и сам не верил, что списывает её поступок на условия содержания. — И вообще, куда ты засунула эту грёбаную склянку? С обысками у нас тут плоховато, но не настолько же!              Кордалейн сглотнула. Если бы ей не было так плохо, если бы перед ней сидел кто угодно, но не Верховный, она бы пошутила про задницу, но сейчас шутить не хотелось. Хотелось облизать пол и стены в надежде на то, что хотя бы немного Яда попадёт к ней в желудок и закончит начатое. Она смотрела на Майлакха, опасаясь даже моргать или отводить взгляд, чтобы поправить одеяло, скомкавшееся и больно врезающееся в спину, прижатую к стене. Его улыбка медленно гасла. Так странно было видеть его хмурым, нервно постукивающим по стулу пальцами, и то и дело откидывающим с лица волосы, посредством резкого движения головой.              — Я не понимаю, Кордалейн, — он больше не называл её красавицей, и она догадывалась, отчего. Лицо болело и скорее всего опухло до невозможности. Так и не распущенный до конца пучок болтался на затылке, и из него торчали пряди, частично вырванные из скальпа. — Я просто!..              Дхаскар Майлакх не договорил, поморщился и отцепил руки от спинки стула, затолкав непослушные локоны за уши и потерев переносицу. Яркие голубые глаза закрылись на миг, и она воспользовалась случаем, торопливо сморгнув слёзы, поправив ткань и вжавшись в стену сильнее.              — Я знаю, что я напугал тебя тогда… — он коснулся ладонями обоих бёдер, после чего вернул руки на стул. Кордалейн замутило ещё сильнее, как только в голову вернулись воспоминания о последнем дне в Найитгхоре. — Мне жаль. Серьёзно, это так не выглядит, но я должен был сделать всё иначе.              Она опустила подбородок на колени, сверля его немигающим взглядом исподлобья.              — И тем не менее, ты попыталась… убить себя до того, как я оказался рядом, — он прикрыл веки, стараясь избегать зрительного контакта. — Я не понимаю, Кордалейн. Что такое ужасное ты ожидала, чтобы оно было хуже смерти? Чтобы оно было причиной для?..              — Вас.              Кордалейн выдохнула это хрипло, ещё до того, как успела сообразить, какой процент правды заключён в единственном слове. Сразу за тем ей стало ещё страшнее.              Дхаскар Майлакх смотрел на неё не мигая несколько нестерпимо долгих секунд, пока его пальцы сжимали спинку стула так крепко, что костяшки побелели, а его лицо оставалось непроницаемым. Она поняла, что сказала что-то не то, что у неё больше нет права ошибаться, что она не неуязвима, и целостность её тела зависит от того, что вылетает из её рта, поняла слишком поздно, когда полные губы Верховного дрогнули, медленно растягиваясь в кривую, опасную улыбку, такую, какую Кордалейн видела у него в последние минуты в Найитгхоре, такую, какая отражалась на лице Хайдала Майлакхеля постоянно. Из его горла вырвался рваный смешок. Ей показалось, что ещё мгновение, и он набросится на неё и начнёт пытать своими же руками.              — За… зачем ты это делаешь? — дрожащим от смеха, но почти жалобным голосом выдавил Майлакх, торопливо разглаживая ткань штанов, на которой не виднелось ни единой складки. — Кто тебе сказал?! Она и с тобой говорила?!              Кордалейн всхлипнула, не удержалась и зажмурилась от ужаса, закрыв уши руками, отрезав себя от крика и безумных вопросов, на которые при всём желании не смогла бы ответить. Он сумасшедший. Такой же, как его поганый менкграит. Она не заметила этого раньше, но только потому, что слишком привыкла к безопасному безумию Аксартдхатт, к тому, что полная потеря реальности выглядит, как казни и пытки рабов, а не… вот так.              Металлические ножки завизжали по полу, эхом разнеслись шаги. Она ощущала, как дрожь участилась и усилилась за долю секунды, обратилась в дурацкие, инстинктивные раскачивания из стороны в сторону, как страх заставлял сжимать череп руками до боли, бормотать мольбы о пощаде совсем беззвучно и от того бессмысленно.              — Кордалейн, я просто не понимаю, зачем так делать! — он был совсем близко, меньше, чем в метре от неё. Она чувствовала его дыхание своей кожей, чувствовала, как паника выливается за пределы её тела, обрастает звуками и движениями, вколачивает её в стену, выбивает из лёгких визг. — Сука, это же просто не честно!              Горячие, невыносимо горячие пальцы коснулись её плеча, и Кордалейн смогла очнуться, отпрыгнуть в сторону, сменить один угол камеры на другой, умоляя Верховного отстать от неё с этим бредом. Дхаскар Майлакх постоянно говорил, что что-то не понимает, но она чувствовала, что не понимает вообще ничего.              — Что вам от меня нужно?! — Кордалейн откровенно рыдала, размазывая по лицу сопли и слёзы, всхлипывая, задыхаясь от ужаса и полной потери ориентации. Она хотела, чтоб от неё отстали, она сделала бы ради этого что угодно, но не могла, потому что не имела ни малейшего представления о том, что от неё хотят. — Что «зачем»?! Что?! Я просто говорю то, что думаю, я не хотела говорить неправильные вещи! Убить вас нужно для окончания войны! Яд был потому, что я не хотела, чтобы это было снова!              Голос охрип, голова вновь разболелась, собственных слов она не слышала, вдавливая пальцы в самую глубь ушных раковин, лицо горело от жара, пытающего мысли и языки в речи, дрожь и напряжение доводили мышцы до судорог, болезненных, но ни капли не отрезвляющих. Горло то и дело сжимало от рвотных позывов, перед глазами стояла алая пелена, ногти скребли кожу, а икота отдавала в нос. Кордалейн поняла, что ей никогда не было настолько плохо и физически, и морально одновременно, что она столкнулась с самым худшим в своей жизни, но не могла быть уверена в том, что хуже быть не может. Ей всегда может. Она же особенная.              Её сбивчивые объяснения обратились в неразборчивый визг, затылок бился о стену, пока она не завалилась набок, когда судорога пробралась и в позвоночник. Она не видела Майлакха, но ощущала, ощущала по степени жара, что он вновь подбирается к ней, но останавливается, будто бы не решаясь прикасаться.              — Да что, мать твою, с тобой случилось?! — он произнёс это совсем негромко, но каким-то образом слова пробрались сквозь преграду из плоти и крови.              Истерика оборвалась так резко, что Кордалейн зависла, ощутив, как на смену самым ярким и самым страшным эмоциям, пришла тупая, пульсирующая пустота. Последний рвотный позыв заставил её сплюнуть желчь, оставшуюся за щеке липкими каплями. Она медленно села, глядя ему в глаза. На пальцах осталась кровь и комки серы.              — Вы издеваетесь? — она не верила, что он может не знать.              — Тебя не было полгода, ты сваливаешься мне на голову с каким-то мутированным рабом, и пытаешься меня убить, а потом пытаешься убить и себя! — Дхаскар Майлакх обхватил голову руками и сполз по стене прямо на пол, не то смеясь, не то дыша через раз, рваными, неправильными вздохами. — Нет, золотце, я не издеваюсь! Я пытаюсь понять, какого вообще хера!              — Может, если бы вы и каждый встречный, меня не насиловали, я бы не пыталась выпить Яд! — она зажмурилась. То самое слово обожгло глотку, наполнило глаза слезами вновь, возродило мерзкий привкус во рту, перемололо в кашу все её остатки спокойствия, перегнившие, вымученные и неестественные. — Хватит делать вид, что не вы во всём виноваты! Вы заставили меня сбежать, вы убили Эдаркхатт, вы породили этого больного ублюдка, из-за вас происходит всё плохое!              — Я ничего и не отрицаю! — раздражённо бросил Майлакх, насупившись, словно маленький ребёнок, и скрестив ноги. Голубые глаза блеснули, а из-за пазухи появилась фляга, от которой маняще тянуло хмелем. — Я же извинился!              — Зачем?! — она не понимала, не понимала, как вообще можно жить, сознавая, какой ужас творишь, считая, что какое-то там извинение всё исправит, будто от этого воскреснут люди, а ужас в сердцах выживших рассосётся. — Чтобы что?!              — Чтобы всем стало слегка полегче, — Верховный пожал плечами и внезапно бросил в неё флягу. Кордалейн инстинктивно отшатнулась и закрылась руками, и лишь, когда металл забряцал по полу, она смогла чуть раскрутить клубок, в который сжалась, торопливо схватить ёмкость и жадно впиться в горлышко. Южное вино. Её любимое. — И насколько я помню, никто тебя не ебал, так что не надо драматизировать!              Пятый по счёту глоток встал поперёк горла. Кордалейн застыла от жестокости шутки, не успев даже порадоваться тому, что вино смыло кожистый смрад.              — Ну, если конечно, тебя не поимела вся пустошь во главе с этим зеленоглазым уродцем, — невозмутимо продолжил Майлакх, коротко усмехнувшись. — Тут уж не моя сфера осведомлённости… И не надо пытаться доказывать, что это просто раб! За господ, которых не трахают, на пики никто не кидается.              Кордалейн молчала. До неё медленно доходило, что Хайдал Майлакхель и вправду ничем ни перед кем не хвастался. Верховный не издевался. Он не знал.              — Не Раил, — она боялась это говорить, но так сильно хотела сказать, что внутренности перекручивало. Она должна. Просто чтобы это перестало быть только её, чтобы был хоть кто-то, пусть и Дхаскар Майлакх, кто мог бы ей посочувствовать. — Ваш… Менкграит. Почти-господин, как он себя назвал.              Несколько секунд она страшилась смотреть на его лицо, а услышав смешок, удостоверилась, что ни на какую жалость, даже формальную рассчитывать не стоило. Не удержав взгляд на трещине в камне, Кордалейн всё же взглянула на Майлакха и наткнулась на странную, едва уловимую улыбку, вкупе с пустым взглядом.              — И куда он тебя?.. А! Зубы, — Верховный захихикал, сдув с лица несколько рыжих волосков, после чего резко, разъярённо ударил кулаком по полу. Она вздрогнула и вновь спрятала голову за руками и коленями. — Нет, ну вот любит этот опарыш всё мне портить! Весь в мамашу!              Её лицо исказилось от гримасы боли. Ну, конечно. Дхаскар Майлакх просто над ней посмеялся и счёл худший кошмар её жизни максимум неприятностью, и то для самого себя. Кордалейн не понимала, отчего эта реакция ударила по ней столь сильно, не понимала, но подозревала, что в её голове теплилось странное чувство, будто бы мозг решил, что Верховный лучше, чем его выродок. После всего, что он ей сделал, лично или косвенно, её поганый разум продолжал его оправдывать, точно также, как в Найитгхоре. По щекам потекли слёзы горечи и отвращения к самой себе.              — Святые, Кордалейн, я же не имел ввиду!.. — Майлакх не договорил, торопливо поднявшись и приблизившись к ней, опустился на корточки и потянул её за прядь волос у лба, мягко, почти аккуратно. Она мотнула головой, вынужденно поднимая глаза и встречаясь ими с его. — Я понимаю, что это крайне паскудное оскорбление в твою сторону, но меня кошмарно рассмешило… А, впрочем, неважно! Мы можем его наказать! Отрубить хер, как во времена Чисток, или я не знаю… Пусть Кев трахает его в рот три часа при всём дворе, а? Не расстраивайся, это же такая мелочь!              — Оскорбление? — ошеломлённо выдавила Кордалейн, задохнувшись. — Мелочь?!              Да как он мог не понимать, насколько это ужасно?! Как он мог воспринимать худшее, что только могло с ней случиться, как плевок в лицо или порванное платье? Как можно называть мелочью то единственное преступление, которое нельзя оправдать ничем?!              — Только не говори мне, что ты из-за этой херни глотала Яд! — Майлакх выглядел ещё более поражённым, чем она себя ощущала. С его губ сорвался смешок, а он сам вновь плюхнулся на задницу, торопливо пригладив бороду. — Да это же бред! Что с вами всеми не так?! Ну не понравился тебе секс, ну нашла повод убиваться!              — Это не просто… Не просто! — она отшатнулась, вновь забившись в угол. — Я первая макхи, которой навредил какой-то раб! Первая за всю историю! Это не просто какая-то мелочь, вы, бесчувственный, тупорылый кретин!              — Первая?! — Дхаскар расхохотался так громко, что вибрация стены будто бы была вызвана им. Кордалейн испытала столь сильное замешательство, что прочие эмоции отошли на второй план. — Я тебя умоляю, золотце, придумала ты себе титул на ровном месте! Да Кхалиодара Авлеика толпа на тряпки порвала, никакой Свет не помог, а Эмс рабскими хуями давилась до того, как ты родилась!              — Что? — она всхлипнула.              — Кордалейн, милая моя, если бы мы были так неуязвимы и неприкосновенны, как тебе казалось, то в менкграитах и прочей охране нужды бы не имелось! — Верховный зарылся пальцами в волосы, качая головой. — Ты не первая, ты даже не в десятке первых! Я, конечно, дико тебе сочувствую, но… В этом нихера нет необычного. Рабы портят нам жизнь столько, сколько мы существуем, и вся наша пафосная система держится только на том, чтобы это скрывать! Иногда скрывают так хорошо, что до прочих господств не доходит, но тем не менее!              Она не особенная. Просто невезучая. Отчего-то от этой мысли стало легче.              — Мне жаль, что папашка не ввёл тебя в курс дела, но серьёзно, прекрати вести себя так, будто наступило Второе Падение, — Дхаскар Майлакх потрепал её по плечу, усмехнулся и поднялся. — Что бы рабы не творили, это не причина лишать себя великого будущего, тем более скидывая на меня всю ответственность!              Кордалейн смотрела в пустоту, отражённую зрачками и возведённую в квадрат где-то внутри неё самой.              — Всё? Мы успокоились? — Верховный потянулся к ней, ткнув в лоб указательным пальцем. Она даже не дёрнулась, вновь провалившись куда-то на глубину ничем не заполненного сознания, а весь реальный мир потух и начал казаться поддельным, совсем пластиковым. — Я должен…              Он замолчал, всматриваясь в её лицо. Кордалейн отрешённо перевела невидящий взгляд на него, ожидая, когда Майлакх вновь скажет ей что-то ужасное. Или сделает. От него чего угодного можно ожидать.              — А-а, плевать! — Дхаскар отстранился и поднялся на ноги, морщась. — В следующий раз обсудим, времени у нас полно!              — Что? — она заставила себя моргнуть. Пусть лучше скажет сейчас, пусть эта пытка не растягивается на много-много дней.              — Я завтра должен буду помучить тебя немного, — Верховный отвёл глаза и усмехнулся, но снова не так, как обычно. В его круглосуточном веселье Кордалейн начала различать искренние улыбки и вот эти. Странные, неуместные и похожие на какой-то рефлекс, на определённые мастером действия механической куколки. — Из минусов, тебе очень не понравится, из плюсов я заберу тебя из этого хлева! Справедливо?              Кордалейн опять моргнула. Глупый вопрос. Справедливости не существует.              — А ещё я должен был уточнить, что ты делала всё это время, не считая конечно той смешной истории в Шедгхоре, но… — Дхаскар Майлакх пожал плечами. — Какой толк тебя дёргать из-за таких мелочей? Если припрёт, то узнаю всё у твоего любовничка!              Она должна была отмереть, должна была ожить и разрыдаться вновь, осознав, что Раил жив, и его страдания, как и её, всё ещё не окончены, но в груди всё ещё колыхалась гулкая пустота. У неё не нашлось сил на шок, на новую истерику, лишь по щеке скатилась одна дурацкая, неуместно драматичная слезинка. Кордалейн вновь скрутилась в калачик и спрятала лицо в коленях.              Вот бы завтра наступило мгновенно. Она хотела отмучаться.              Тишина длилась больше минуты, а затем Майлакх прокашлялся, заскрипели дверные петли, загрохотали шаги. Кордалейн судорожно выдохнула, ощутив жалкое подобие безопасности, и зарылась в кудри руками, обнаружив небольшую гладкую косу, которой там прежде не было. В горле запершило. Вино, оставшееся лежать на полу, спасло положение, но ненамного.              Дхаскар Майлакх был прав. Со многими женщинами и, как оказалось, со многими макхи, происходили такие же вещи или ещё хуже, но никто особо не жаловался и не страдал. Если что-то происходит регулярно, если кого-то насилуют каждый день, то может это и вправду просто мелочь, обычное, непримечательное, пусть и обидное оскорбление? Может она зря приняла всё так близко к сердцу, накрутила эмоции до такой степени, что решила покончить с жизнью? Это походило на действительность.              …Но если всё так, как говорил Верховный, то почему ей всё равно настолько больно?              Неконтролируемое буйство эмоций никуда не делось, не пропало, а лишь ушло на глубину пустоты, скрытое, почти незаметное под гладью этого омута, но всё ещё существующее. Кордалейн всё ещё ощущала боль, ужас, панику и отчаяние, но всё это будто бы доносилось до неё, как из-под воды, как из-за незримой преграды усталости, которую не получалось прорвать ни с одной из сторон, всё это гудело где-то в затылке, а разум работал в нормальном, пусть и заторможенном режиме.              Она всё ещё хотело предотвратить свои и чужие, вызванные ею, будущие беды, но сознавала, что потеряла на это шанс. В камере нет ничего, что могло бы её убить, и даже если Кордалейн попробует разбить себе голову о стену или вспороть горло стулом, у неё ничего не выйдет. Ладно. Можно будет попытаться завтра, куда бы её не отвели, и что бы с ней не сделали.              Вновь стало холодно, ещё сильнее стало пусто.              Почему она так хотела себя убить? Откуда вообще взялся этот порыв, если не считать того, что она провалила свой последний шанс стать стоящей в глазах отца, а потом столкнулась с… с тем, что ломало её даже сейчас, будто Хайдал Майлакхель оставил ей незаживающую рану кхаэрль-металлом? Разве из-за этого стоило лишать себя будущего, пусть и сумрачного?              Кордалейн опустошила флягу и переползла на подстилку, накрывшись покрывалом с головой. Теперь камеры и внешнего мира будто бы не существовало вовсе.              Нет, Дхаскар Майлакх наговорил бреда, и она никогда не сможет назвать то, что с ней случилось досадной мелочью, но… Он был прав в основном. Она сглупила. Действовала на эмоциях, как маленький ребёнок, которым ей давно пора было перестать быть. Раил не умер, Лоран Авлеик её не сдал, даже попытался помочь, Корвейлир скоро окажется в Магкхасте и попытается её спасти, не из тёплых чувств, но по указанию долга и традиций. Хайдала Майлакхеля казнят, как вражеского менкграита, и никто больше её не тронет… Ладно. Дхаскар Майлакх может тронуть завтра, но она и это переживёт.              Кордалейн облажалась, ужасно облажалась, и ей хотелось убить себя, лишь бы не ошибиться так кошмарно вновь, но она не сотворила ничего непоправимого. Она сможет избежать кошмара, если будет действовать с умом, а не как обычно, спасти Раила, если сумеет проглотить обиду на его глупость, или даже сбежать. У неё всегда получалось сбегать, пусть и с неприятным осадком, и не без последствий, а значит, получится и в этот раз. Нужно лишь подгадать момент, и раз уж она не боится смерти, то она сможет рисковать, не думая о том, как опасно, к примеру, выпрыгнуть из окна! Дхаскар Майлакх сегодня был с ней добр, он ей будто бы доверял, и обмануть его будет не трудно.              Кордалейн Кхаэрльмар чувствовала себя сломанной, грязной, опьяневшей на фоне голода, одинокой, наиболее несчастной за всю свою жизнь, но разум, логичный, лишённый слабости эмоций разум, подсказывал, что она может всё исправить. Всё, кроме себя, потому что макхи не способны уничтожить свою память.              Сонливость, настоящая, а не истеричная, постепенно заполоняла рассудок, но пустота уходила раньше, чем дремота успевала поглотить чувства. Одеяло не спасало от холода.              Она больше не сможет исправить себя. Чем бы не закончилась эта война, как бы скоро отец её не вызволил, сколько бы её не утешали в последствии, Кордалейн не сможет обратно сделаться собой. Рубеж пройден в любом случае, и не важно, какой именно момент им стал, последний день Найитгхора, как ей казалось прежде, или день, когда она забыла про дыру в лестнице. Она переломалась, срослась во что-то худшее, развалилась вновь, а теперь знала, что это навсегда.              Кордалейн сжалась, вдавливая колени в грудь до боли, впиваясь пальцами в плечи со знанием, что останутся недолговечные синяки, скрежетала остатками зубов. Она хотела спать, хотела набраться сил для продолжения борьбы с абсолютным злом, коим являлись Майлакхи, хотела забыться или хотя бы остаться в пустоте, но вместо этого снова плакала, по-настоящему, пусть у неё и закончилась незанятая жидкость в организме. Кордалейн на сухую тёрла щёки, жевала их изнутри, скручивалась туже и раскачивалась, надеясь себя успокоить, но ничего не получалось.              Она снова упустила свой шанс, но на сей раз на сон.              Жмурясь, Кордалейн всматривалась в алую темноту, неравномерную, покрытую дрейфующими пятнами, всматривалась до тех пор, пока из тех не выросли контуры замка, высокого, каменного, с большими витражными окнами, в окружении разноцветных полей. Вдалеке маячил лес зелёных-не-зелёных деревьев, красивый, старый и могучий, пахнущий, как Сад Магкхаста, но многократно свежее.              Она больше не жалась в угол камеры, а бежала по просторным, светлым коридорам, где не было ни красного, ни ярко-зелёного, а чернота таилась в уголках, незаметная, тёплая и приветливая, но не жуткая. Бежать на каблучках, да к тому же в платье до пола, восхитительном, серебристо-голубом платье с рюшами и рукавами-буфами, оказалось непросто, но она справлялась, пусть и делала передышки, чтобы полюбоваться картинами во всю стену или видом на Великое Море из окон. Кордалейн соскальзывала по лестнице, придерживая увенчанную десятками камней корону, смеялась, когда ветер с открытого балкона трепал волосы, рвалась вперёд, но не в тронный зал, громадный, залитый солнцем, устланный бархатными коврами, а на ужин, в столовую при собственных покоях, где её ждали… все. Все, всё и дом.              Ей нужно было торопиться. Сменить платье на розовое, надеть золотую тиару, расчесаться и дочитать книгу о Старом мире. Королевам не к лицу опаздывать.