Эпилог — Корвейлир.

      Он был… чем-то.              Больше не кем-то, как раньше, ведь само его «я» замерло так далеко позади, что он едва его помнил, но и память сделалась странной, обрывочной, потускневшей настолько, что некогда яркие пятна истончились до полупрозрачных, смутных образов, а непримечательные исчезли вовсе. Несколько застывших навеки событий, пара самых важных желаний и страхов — вот и всё, что от него осталось. Собственное имя куда-то затерялось, хотя будто бы должно было находиться при нём, как что-то основополагающее.              Он помнил боль, хуже которой ничего нельзя представить, помнил ужас, такой сильный, что все принципы, за которые он держался, все убеждения и обещания растаяли, стёртые агонией разума и тела. Ни того, ни другого, в правильном, оставшимся в подобии памяти понимании у него больше не было.              Он стал тенью того, кого толком и не помнил.              Когда-то он считал, что готов отдать свою жизнь за общее дело. Может, и отдал бы, но такой возможности ему, кажется, не предоставили, убедив в том, что всё уже кончено. Он пытался спасти свою жизнь, прежде имевшую для него ценность, пытался убрать боль и страх всеми возможными способами, но из-за потерял самого себя ещё до того, как… умер? Разве мог бы он вспоминать хоть что-то если бы умер? Нет, это же глупо. Он не мог умереть, с ним просто что-то случилось, что-то неправильное, но отнюдь не окончившее его существование.              Он должен был доделать столько вещей, большую часть которых позабыл, должен был так много сказать, узнать и объяснить, но отчего-то не мог. Стать Верховным. Он должен был стать Верховным Владыкой, убить всех врагов, изменить мир и что-то ещё, куда менее важное, очевидно. Должен был вновь встретиться с Сарой, с той, без кого не мог представить существования, с той, кого любил в каждом сохранившемся отрывке прошлого себя. С мальчиком Сары тоже. Для неё тот был важен, а значит важен и для него. Ещё нужно поговорить с Кордалейн, о которой он почти ничего не помнил, кроме имени, но знал только, что она важна. Кажется, он сделал с ней что-то неправильное, и после этого внутри остался горький отпечаток стыда. Он должен с ней поговорить, потому что она должна что-то объяснить, что-то совершенно непонятное, шокировавшее его тогда, когда… Он не помнил.              Он завис в пустоте, лишённый чувств и восприятия, которые сопровождали его раньше, застыл навсегда, не способный ни измениться, ни вообразить изменений, остался тенью под ярким солнцем… под одним из солнц. То, другое, манило его, звало, обещало нечто большее, нежели то, чем он являлся, притягивало почти физически, если о физике вообще могла идти речь.              Второе солнце было чёрным, как абсолютная вечная ночь, но ярким, как тысяча звёзд. Оно могло бы осветить… всё.              Он потянулся к Нему, ответил на зов, коснулся, если вообще мог касаться, а затем понял, что всепоглощающее могущество солнца возвращает ему утерянное, возвращает милостиво, но не до конца, играючи, будто лишь для того, чтобы показать свою силу. Он понял, что отныне и впредь не просто принадлежит Ему, но и является Его неотъемлемой частью, как энергия, содержащаяся в мясе, сливается с энергией того, кто его поглощает. Разница была только в том, что чёрное солнце не переварило его, сохранило, пусть и в не цельном, очерченном небрежными штрихами состоянии, просто для того, чтобы он продолжал существовать.              Он должен был стать Верховным, Сара должна была выжить, а Кордалейн…              Кордалейн могла всё изменить. Она была важна не только для него, но и для солнца, важна так, как никто не смог бы представить. Он вспомнил, что должен был сказать ей, после того, как услышать, как та очутилась за Великим Разломом…              Разлом. Он вдруг осознал, что является его частью, состоит из Разлома и существует лишь потому, что существует Разлом, не Великий, не Ось или Серп, когда-то имевшие для него важность, а Единая Вечная Ночь под чёрным солнцем. Второй, крошечный космос, вторая вселенная, где есть только одна звезда, вокруг которой вращались тысячи одиноких, застывших навеки планет, не способных дотянуться друг до друга. Великая Тьма, так это бы назвали в Церкви.              Он вспоминал многое, потому что единственная звезда, единственный Бог это вселенной, состоящей из Его плоти, это позволил.              Он должен был сказать Кордалейн, чтобы она использовала… Это. То, что нужно Богу, то, ради чего Он вмешался и продолжал вмешиваться, то, в чём нуждалась единственная звезда. Она сможет это использовать, но только если кто-то об этом ей скажет. Отчего-то он не верил, что Кордалейн сумеет выдумать это сама, но Он убеждал его, что зря.              Кордалейн умнее, чем он запомнил, важнее, чем ему казалось прежде, больше, чем он когда-либо предполагал.              По дозволению своего Бога, такого старого, что Его существо уходило в прошлое дальше, чем порождённая им вселенная, та вселенная, в которой существовали даже жители первой, сами того не сознавая, он увидел всё. Все те планеты, которые ещё не попали на орбиту и даже не знали о её существовании, весь Новый мир, каждый его уголок, испорченный, разрушенный, уродливый, всё ещё требующий изменений, но уже не тех, которых Он когда-то желал. Теперь Ему, хотелось иного — сделать всё… хуже? Нет, хуже, только если брать в расчёт взгляд планет. Лучше для Него. Забавнее, карикатурнее, контрастнее, ярче и в конечном итоге интереснее.              Он увидел Кордалейн, Сару, живую вопреки его прошлым, забытым мыслям, увидел её — их — мальчишку, Карлайда Кхаэрльмара, некогда кажущегося ему важнее, чем Кордалейн, но ныне выглядевшего не существеннее песчинки. Старый Бог обратил его внимание на мальчика, и он услышал в пульсации звёздного Света усмешку.              «Жаль, что твой сынок не подойдёт» — Он говорил с искренним сожалением, передавшимся и ему. — «Я надеялся, что таких, как он будет достаточно, но твой дедуля доказал обратное… Жаль, что я сообразил, что именно нужно, только после того, как все предыдущие пришли в непригодность»              Он хотел ответить, хотел задать вопросы, но понял, что не запомнит ответов, если Старый Бог ему не позволит… А Он не позволит. Это чувствовалось, это было для него чем-то очевидным, как боль до того, как он…              Не умер. Это невозможно. Ему нужно убить Дхаскара Майлакха и стать Верховным.              Он тонул в темноте маленькой вселенной, отпущенный Им, вращающийся по странной орбите, состоящей из собственных мыслей, единственно ярких и имевших хоть какое-то значение, тонул, отрешённо созерцая всепоглощающую яркость чёрной звезды, не затмеваемой даже странным, зеленоватым контуром, сковывающим Вечную Ночь, балансирующим, смутно знакомым, будто… Кордалейн говорила о Зелёном Свете.              Память подсказывала, что прежде он бы потянулся к этой зелени, любопытствуя, что же это такое, но такого желания в настоящем не возникло и возникнуть не могло. Как только Старый Бог отпустил его окончательно, он перестал видеть, слышать и ощущать всё, кроме того, что было прежде.              Нужно убить Дхаскара Майлакха. Стать Верховным. Помочь Саре выжить. Поговорить с Кордалейн. Завершить боль, запомнившуюся так ярко, что ему чудилось, будто та никуда не исчезала и продолжает пытать его до сих пор.              Он был уверен, что всё это исполнимо, не сомневался, что должен сделать всё это и обязательно сделает когда-нибудь, потому что в Вечной Ночи каждый осколок его памяти представлял из себя настоящее, представлял его самого целиком, а за пределами тусклых пятен не было ничего, если, конечно, Он этого не хотел.              Неожиданно, мальчик Сары очутился совсем близко, даже ближе, чем рядом, а скорее внутри него, словно тела двух параллельных вселенных наложились друг на друга в одной единой точке, словно его тень, тень, которой он и был, упала на… Карлайда? Он помнил, что прежде сделал бы всё, чтобы докричаться до этого мальчика, но сейчас не испытал ничего, кроме смутного понимания происходящего.              Убить Майлакхов. Стать Верховным. Спасти Сару. Поговорить с Кордалейн. Сделать так, чтобы не было больно.              В нём больше не было ничего, кроме памяти об этих точках, кроме надежды на то, что однажды они станут реальностью, обязательно станут, если повторять это постоянно, чтобы не забыть, как забылось всё остальное. Он должен повторять, чтобы не забыть об этом, чтобы от него осталось хоть что-то, чтобы тень имела форму, что не раствориться в Разломе окончательно… Нет, его не пугала эта перспектива, но он помнил, что всегда страшился забытья. Он не знал, может ли исчезнуть, может ли вновь трансформироваться во что-то отличное от нынешнего, но всё равно держался за те мысли, которые подумал бы прежний он.              — Я должен убить Дхаскара Майлакха… или всех их? — он не был уверен в этом, как и в том, что говорит, что слышит себя. На границе подобия слуха, что у него остался, зудели смутные, обрывистые голоса, доносившиеся со стыка вселенных, но он не обращал на те внимания, сосредоточившись на последних крупицах себя. — Мне нужно стать Верховным, спасти Сару и поговорить с Кордалейн. Я должен убить Майлакхов, спасти… Кордалейн? Сару? Я должен поговорить с… ней. Стать Верховным, убить Майлакха…              Кажется, кто-то услышал его. Кто-то крикнул ему что-то, но он не услышал. Нельзя отвлекаться, ведь если он перестанет держаться за эти желания, то исчезнет навеки.              Тусклые, застывшие в едином моменте, одинокие планеты дрейфовали по чёрному космосу, говорили, каждый о своём, но едва слышали друг друга. Они не хотели исчезать, он не хотел исчезать, но знал, что риск есть, ибо чувствовал мысли Старого Бога, живые, изменчивые, отныне недоступные ему лично мысли, как часть себя, не полноценную а большую, чувствовал даже больше, чем себя лично. Все они, все те, кто когда-то был кем-то, однажды исчезнут. Просто со временем, напитав свою звезду, смеющуюся их вращению вокруг себя, вокруг собственной оси тускнеющих воспоминаний, если, конечно, Он не сочтёт кого-то из них достойным длительного существования.              Однажды он исчезнет, собьётся с орбиты и растворится в темноте, как только от него, от предыдущего него, не останется ничего. Теперь он это полностью осознавал, хотя и не понимал до конца последовательность причины и следствия. Как только он перестанет напоминать себе о том, кем он был, то исчезнет. Тот, кем он был, не хотел бы исчезать.              Убить Дхаскара Майлакха и всех его родичей. Спасти Сару. Стать Верховным. Поговорить с Кордалейн. Убить Дхаскара Майлакха… Извиниться перед всеми, даже теми, чьих имён он не помнил. Найти способ окончить боль. Убить Дхаскара Майлакха...