Глава III — Кордалейн.

      Она боялась засыпать, боялась так сильно, что продержалась не меньше десяти часов даже после того, как действие стимулятора закончилось, подарив головную боль слабость во всём теле, слипающиеся глаза и тошноту. Впрочем, может стимулятор бы и не при чём. Уже неважно, ведь она всё-таки отключилась, несмотря на то, что игнорировала громадную кровать до победного, забившись в угол незнакомых покоев, которые не подумала рассмотреть. Стоять дольше просто не получалось.              Ей ведь нельзя было засыпать, как больше нельзя было и отключаться, возвращаясь в мир грёз. Как только Кордалейн потеряет бдительность, Дхаскар Майлакх сможет делать с ней всё, что угодно, а так у неё есть шанс на какое-никакое сопротивление. Ей нужно бороться, использовать все имеющиеся способы отодвинуть неизбежное, даже если ради этого придётся лишиться всех оставшихся зубов и получить бесконечное множество травм.              Стимулятор не имел отношения к тошноте. Её вызвало остаточное, отвратительное тепло под кожей в тех местах, к которым Верховный прикасался.        Кордалейн открыла глаза и уставилась в балдахин над головой, не решаясь двигаться. Ей ничего не снилось, ничего, даже кошмаров. Может она вовсе не спала или ещё не проснулась? Плевать. Плотная ткань вдавливала тело в мягкий матрас — её перетащили на постель, в этом можно было не сомневаться. Рот открылся, сделав осторожный беззвучный вдох, нос уловил знакомый сладковатый запах, а холодные, дрожащие пальцы зашарили под одеялом, ощупывая тело на предмет изменений. Слава Святым, платье осталось тоже, да и нижнее бельё никуда не делось.              Медленно, опасливо, Кордалейн повернула голову набок, но безразмерная кровать была окружена полупрозрачным пологом со всех сторон, мешающим разглядеть обстановку. В поле зрения оказалось лишь большое количество самых разномастных подушек, да собственные волосы, кем-то расплетённые и раскидавшиеся по постели.              Что теперь делать? Остаться неподвижной и притворяться спящей, пока что-то изменится, или выдвинуться на разведку?              Сглотнув, она всмотрелась в полумрак за балдахином, но ничего, кроме смутных очертаний предметов, не обнаружила. Тихонько перевернувшись на левый бок, Кордалейн ощутила, как что-то жёсткое воткнулось ей под рёбра, была вынуждена извлечь мешавшийся предмет и поднести его к лицу, слегка пожертвовав конспирацией. Кукла. Грёбаная кукла с набитым пухом тряпичным тельцем, вырезанными из древесины ручками и головой, причёской из настоящих высветленных волос какого-то менхи, и аквамариновыми глазками, смотрела на неё с кокетливой улыбочкой, нарисованной на рожице краской. На раздетом тельце какой-то шутник нарисовал женскую грудь и лобок чернилами. Пёстрое, расшитое крошечными бусинками, рыже-золотое платьице обнаружилось меж двух больших подушек.              Она ничего не понимала.              Уткнувшись щекой в подушку и по старой привычке прижав куколку к груди, Кордалейн попыталась восстановить в голове события прошлого дня, но сразу после… после казни отца, образовалась пустота, длящаяся вплоть до того момента, когда Дхаскар Майлакх заявил, что хочет сделать её своей женой. Потом пустота, шелестящая, размытая, полная лишь условных образов, и то обрывочных, возобновилась. Как она оказалась в этих покоях Кордалейн не помнила, где дверь, выводящая из спальни, тоже не знала, а о том, есть ли здесь окна, не имела ни малейшего представления. С того дня в голове остался только страх, боль и шок, столь сильные, что через них не пробивались слова и последовательные мысли. Сейчас… ничего будто бы не изменилось. Ступор никуда не делся, только опустился глубже, разрастаясь по телу ледяными щупальцами, позволяя ей ощущать жалкое подобие нормы, тонкой, ненадёжной коркой, покрывшей невыносимую, сосущую, морозную бурю в груди.              Она не могла позволить себе думать о чудесном острове, но и о кошмаре, которые произошёл и продолжал происходить в реальности, у неё тоже думать не получалось. Мысли соскальзывали и с Раила, и с Корвейлира, и с остальных Кхаэрльмаров, и с Дхаскара Майлакха, и вообще со всего, что тревожило кровавую корку на ледяной ране. Незримая рука била её по воображаемым пальцам, стремящимся расчесать не успевший зажить рубец.              А о чём тогда думать?              Ни о чём. Безопасных тем не осталось. Всё, абсолютно всё, без исключений, сделалось враждебным и напрямую ведущим к мыслям о кошмаре. Одежда? Она помнила, как Верховный под неё лез. Волосы? Подавно. Пути побега? Она потеряла эту способность, чудесным образом вытаскивающую её из передряг на силе чистой удачи, и теперь не в состоянии куда-либо сбежать. Кукла? Да, пожалуй, можно… Кому придёт в голову изготавливать из драгоценного дерева игрушку для детей, если они не макхи? Может, она сейчас в покоях того маленького Майлакха, внука Айшклаида? Все мальчишки по необъяснимым причинам имеют тягу рисовать половые органы на всех поверхностях...              Кордалейн подумала о том, что ещё мог делать с куклой этот невоспитанный ребёнок и торопливо отбросила её в сторону, кривясь и вспоминая все те гадости, которые мелкий говнюк нёс на отвратительным пиру. Хочет бабушку? Перехочет. Он ей заранее не нравился, как и любой другой Майлакх. Эти господа вообще хорошими быть не могут, и плевать, сколько им лет, шесть или шестьдесят.              Горло пересохло, а желудок отчаянно требовал хоть какой-нибудь пищи, приёмы которой она пропускала постоянно уже с полгода. Осторожно сев, Кордалейн боком подобралась к правому краю постели, способной вместить на себе человек пять, и обнаружила у себя знакомые туфельки на ногах, удивившись такому наплевательскому отношению в сторону дорогих тканей постели. Ступни ныли, и она скинула бесполезную обувь, а затем и чулки, решив, что вреда от них больше, чем пользы. Спущенные на пол ноги коснулись мягкого ковра. Набравшись смелости, она отодвинула балдахин и выбралась в неосвещённую спальню, воистину роскошных размеров.              Прямо перед глазами обнаружился стеллаж, заставленный всем, чем только можно. Книги, шкатулки, полные и частично опустошённые бутыли, стаканы, тарелки из-под еды, детализированный макет корабля, кипы бумаг, чучело пустынной полёвки, разрисованное полумесяцами красной краской, маленькие картины, несколько металлических солдатиков, и куча всего прочего, чему она не смогла подобрать достойного определения.              Кордалейн сглотнула липкий ком в горле и неуверенно приблизилась к этой хорошо замаскированной помойке, косясь на шторы, занавешивающие стену справа. Там, скорее всего, было окно, но она сомневалась, что ей оставят незапертый путь к относительной свободе. Встав на цыпочки, она стащила с полки початую бутыль с гравировкой столичной винодельни, вытащила затычку, сделала несколько мелких глотков, утоляя жажду, и замерла, прислушиваясь к тишине. Вроде бы, никого, кроме неё, в этих покоях не было.              Прихватив бутыль с собой, она осторожно обошла громадную постель, глазея на расписные стены, увешанные портретами незнакомых ей господ и сказочными пейзажами, явно не относящимися к унылой пустоши, после чего уткнулась в противоположную от стеллажа стену. Слева было узкое окошко, выводящее в ночь, а впереди две двери, обе открытые нараспашку. Кордалейн заколебалась, заглянув в ту, что находилась ближе к окну, и обнаружила неприличных размеров гардероб, доверху набитый золотом и краснотой. Сквозь бесконечные ряды тряпок виднелась другая дверь, уже закрытая.              Отпив ещё немного вина, она решила пойти через тот выход, что правее.              Довольно узкий по меркам дворца коридорчик оканчивающийся занавесками из золотых цепочек и рубинов, имел по правой стороне три двери, две нормальные и одну крошечную, незаметную и определённо запертую, для прислуги. Подёргав ручки, Кордалейн смогла провернуть лишь самую последнюю и слегка разочаровалась, обнаружив обычную уборную-купальню, да, вполне роскошную, но примечательную лишь количеством хлама на полочках и не пойми откуда взявшимся женским платьем, брошенном кем-то на стуле в углу.              Пришлось двигаться дальше, сосредоточившись исключительно на изучении обстановки и опустошении бутыли.              За цепочками оказалась типичная приёмная зала — большое, не открывающееся окно с витражом, изображающим огненную птицу в небесах, величественный стол с бумагами и печатью, окружённый парой стульев для гостей, да мягким, чуть потёртым пёстрым креслом, выдвинутым с законного места почти на середину помещения. Диванчики, начищенный до блеска застеклённый сервант со старыми книгами и каким-то золотыми орденами, явно не открывавшийся долгое время, портрет Дхакира Великолепного в деревянной рамке, отделанной редкими камнями, и всё в том же духе. В этой комнате не читалась чья-либо личность, а только подчёркнутая официальность и надменность хозяина, которую необходимо было транслировать всем прибывающим. Почти такая же приёмная имелась и у Корвейлира, если не считать расцветки и богатства оформления…              Мысль соскользнула, как со стеклянного шара, и разбилась о дно бутыли в её руках.              Моргнув, Кордалейн выстроила в голове планировку изученных помещений, придя к выводу, что та, дальняя дверь в гардеробной тоже вела в приёмную, а после приблизилась к высоким двустворчатым дверям справа от коридора. Заперты. Кто бы сомневался. Хрен знает какой по счёту глоток вина наконец-таки начал согревать внутренности и щёки. Вздохнув, она попыталась отпереть и другую дверь, напротив от прохода в спальню, ни на что особо не рассчитывая, и от того не расстроилась, когда и тут её постигла неудача.              Отлично. Спальня, приёмная, гардероб и уборная. Не так уж и мало, если она решит спрятаться. Среди всей той одежды будет не трудно затеряться.              Кордалейн принялась перебирать бумаги на столе, хмурясь и пытаясь выцепить оттуда хоть какую-нибудь информацию, но наткнулась только на сухие, ничего ей не говорящие отчёты по обеспечению дворца, поставкам ресурсов из нижнего города и прочей чепухе, в которой её так и не научили разбираться. Если бы не… обстоятельства и путешествие по пустоши, то сейчас она бы уже знала, зачем нужны все эти числа, как с ними работать и куда вносить. Едва ли она теперь вообще разберётся с этими скучными обязанностями взрослой полноправной госпожи.              Названия книг в серванте были чуть интереснее, состоя преимущественно из летописей и в меньшей степени научных трактатов, и Кордалейн обязательно бы в них заглянула, если бы не помнила их почти все. От её книг в Найитгхоре эти отличались лишь оформлением корешков, где вместо серебра использовали золото.              Золото. Здесь всё было из него, всё было золотое, рыжее, кирпично-красное, словно чьё-то отмытое от крови, но ещё тёплое мясо. Её тошнило не то от выпивки, не то от ощущения нахождения в громадном, склизком, горячем желудке, живом, растянутом, заполненном кислотой вместо кислорода. Даже узоры на стенах, витраже, мебели и картинах напоминали ей переплетения жил и кровеносных сосудов, будто она и впрямь очутилась в теле мерзкого чудовища, коим по сути и являлся дворец Магкхаста.              Вино кончилось. Оставив бутыль на столике у диванчика, Кордалейн, после короткого колебания, допила содержимое бокала, оставленного на большом столе, и скривилась, осознавая, что в эту жидкость явно добавили спирта. Большая часть ящичков, встроенных в ножки, не открывалась, а единственный не запертый хранил в себе какие-то наброски зданий, лиц и… чаще всего голых женщин.              Конечно, она могла бы сразу сообразить, чьи это покои, но на удачу мозг не собирался позволять ей думать в этом направлении.              Голова слегка кружилась, и Кордалейн списала это на остаточную жажду и голод, после чего приняла решение вернуться в спальню и найти ещё чего выпить. Не её вина, что здесь нет чистой воды. Она не напивается, а лишь ищет способ утолить потребности организма… В одной из тарелок в стеллаже нашлось полторы засохших булки с клубникой и яблоками, мигом пропавших у неё во рту.              Заглянув в гардероб, чтобы убедиться, что никто не украл её план спрятаться там, она прошлась вдоль узкого комода посреди помещения, в маленьких ящичках которого покоились сотни, если не тысячи украшений, совсем новых или явно старинных. Шутки ради нацепив на запястья браслеты, оказавшиеся чересчур огромными, Кордалейн решила примерить и кольца, но те попросту не держались на пальцах, со звоном падая на пол. Водрузив на спутанную копну кранту в виде золотого венца, она немного покрасовалась перед зеркальцем, хихикнула и сняла все безделушки, не удосужившись вернуть их на прежние места.              Дожёвывая жёсткое тесто и запивая его содержимым новой бутыли, Кордалейн завалилась в купальню на нетвёрдых ногах, решив, что дискомфорт от дурацкого тяжёлого платья, налипшей на него земли и грязи на коже, стоит того, чтобы воспользоваться предоставленными удобствами. Обойдя углубление два на два метра в углу, являющее собой одновременно и ванну, и душевую, она присмотрелась к одежде на стуле, оценивая на предмет пригодности для носки. Да, совсем простое, закрытое, но с юбкой до щиколоток, тёмно-коричневое, с едва заметным красноватым отливом, оно явно было лучше её нынешнего. В этом платье практически не читалось следа Майлакхов, что важнее всего. Отложив вино и заперев за собой дверь, где с её стороны вместо замочной скважины стоял язычок, Кордалейн стащила через голову отвратительную тряпку, швырнула ту на пол, приблизилась к зеркалу над раковиной и принялась торопливо возиться с нижней одеждой, ощущая, как выпитое начинает давить на мочевой пузырь.              Вела ли она себя глупо? Да, но какая теперь разница? Её мир рухнул, развалился на гниющие куски, как и её отец, а последствия кошмара оказались скрыты где-то в глубинах грудной клетки. Ей же лучше, если она займётся бытовыми делами, пока ужас не вырвался из оков и не превратил её обратно в безвольное, замершее в ступоре нечто, имевшее больше сходства с треклятой куклой, чем с Кордалейн Кхаэрльмар.              Оставшись совершенно голой и посидев на унитазе с полминуты, Кордалейн потратила раз в десять больше, разбираясь в устройстве крана, прежде чем в выложенное мрамором углубление в полу натекла не слишком горячая и не слишком холодная вода. Стараясь не выдернуть из слива резиновую затычку, она сползла вниз, не забыв прихватить бутыль и переставить ту на край углубления. Холод почти растворился, проиграв в битве с вином, тёплой ванной и мягкой мочалкой, которой она оттирала грязь и незримые следы одних небезызвестных пальцев.              Распластавшись по полукруглому дну, Кордалейн с удивлением обнаружила, что некогда гладкий лобок покрылся редкими, тоненькими, но тёмными волосками, и замерла на добрую минуту, силясь вспомнить, были ли они там, когда она купалась в Шедгхоре. Святые, ну почему эта напасть досталась в основном Кхаэрльмарам? У Авлеиков, говорят, вообще нигде, кроме головы, ничего не растёт… Ей ведь придётся бриться минимум раз в неделю!              Впрочем… Интересно, будет ли Дхаскар Майлакх липнуть к ней также яро, если узнает, что она может заплетать косички не только на черепе? Вдруг ему нравится исключительно гладкое, как у ребёнка, тело? Она бы не удивилась, если так.              Стащив с полочки над «ванной» раскладную бритву, Кордалейн принялась вертеть ей в правой руке, левой вращая почти опустевшую бутыль, которая, вроде как, всего десять минут назад была почти полной. Допив вино и отложив бритву на бортик, она заприметила на полочке странную маленькую склянку из тёмного стекла, откупорила её и принюхалась. Запах был не то, чтобы алкогольный, но какой-то знакомый. Запрокинув голову, Кордалейн перевернула бутылочку, но вместо жидкости ей на язык вдруг посыпался порошок, со столь странным, химическим вкусом, что половину она выплюнула в воду, кашляя, а то, что успело налипнуть на небо, проглотила с отвращением.              Холод исчез окончательно. По телу, от горла, медленно расползался пугающий, но всё ещё знакомый жар… Святые, да это же стимулятор! Как она могла забыть, что у этой дряни есть разные способы потребления?!              Кордалейн замерла, испугалась не на шутку, не имея ни малейшего представления, какую дозу она успела потребить, и попыталась промыть рот и глотку водой из ванны, но лучше не стало. Жар быстро перетёк в эйфорическую пляску бурлящей крови во всех сосудах, а всего минутой спустя пошёл на спад. Первая, неуверенная, радостная надежда на то, что всё кончится быстро, что эффект не задержится, развалилась, когда тепло и энергия в её теле перевалили через край. И без того нечёткие мысли начали разваливаться на составляющие, как разбитое мутное стекло, спина вспотела, вода показалась странной, будто бы проникающей под кожу, вкус порошка, вина и булочек во рту ощущался невыносимо ярко, даже тошнотворно, а дыхание сбилось, словно весь кислород исчез.              Кордалейн, сама того не зная, содрала корочку с раны.              Паника, ужас и красочные картинки скорого будущего заполонили череп, заставив его трещать по швам. Она думала о частях тела отца, разбросанных по площади, видела, по-настоящему видела куски мяса на бортиках ванной и прямо в воде, физически чувствовала тепло пальцев на своих бёдрах, ощущала кожистый привкус члена Хайдала Майлакхеля и ту ноющую боль, с которой выбивались зубы. Кордалейн зажала рот обеими руками, испугавшись, что оставшиеся тоже выпадут, жалобно всхлипнула и ушла под воду, соскользнув по мрамору, но это лишь добавило новый страх утонуть.              Вынырнув и судорожно втягивая носом лишённый кислорода воздух, Кордалейн завертелась, готовясь увидеть исполнение своих кошмаров, но струсила и зажмурилась.              Всю её семью убили или скоро убьют, Раила пытали, а теперь казнят, она сама… стала жертвой сумасшедшего менкграита, и в самые сжатые сроки станет женой Дхаскара Майлакха, который во всём этом виноват. Он будет её насиловать каждый день, запихивать в неё свой поганый отросток, — отчего-то Кордалейн не сомневалась, что это в сто раз больнее, страшнее и отвратительнее, чем член во рту, — пока в её теле не появится мелкий паразит, а когда тот вылезет, разорвав ей всё, что только можно, всё начнётся с начала. Много-много маленьких злобных Майлакхов будут выпивать из неё жизнь, будут существовать прямо в ней бесконечно долго, один за другим, и это закончится только с её смертью. Сколько времени уйдёт на то, чтобы армия паразитов её убила? Десять лет? Двадцать? А что, по одному Майлакху в год…              Кордалейн открыла глаза и первое, что на них попалось, была опасная бритва. Она не выдержит этих десятилетий, не сможет так долго терпеть. С трудом оторвав руки ото рта, она медленно протянула их к лезвию и уставилась на маленькое, но такое прекрасное оружие, переводя взгляд с них, на тонкое, белое запястье. Под периферийное зрение попался кусок ноги Корвейлира, дрейфующий по поверхности вода.              Не думая ни секунды, она яростно полоснула лезвием по предплечью, окрасив воду в розовый, а затем повторила действие несколько раз, не испытав ни намёка на боль. Кровь вымывалась из порезов, открывая обзор на жёлтые крохи жировой ткани, на мясо, жилы и вскрытые вены, но вместо наслаждения она ощутила отчаяние. Бритва не была из кхаэрль-металла. Это её не спасёт, так что придётся искать иной способ.              Поскальзываясь на мраморе и рыдая, Кордалейн выползла из ванны, не устояла на четвереньках и растянулась на мыльном и мокром полу, расшибив подбородок, и словно всего этого было недостаточно… дверь отворилась, лязгнув ключом, проворачивающим язычок с той стороны.              Секунды растягивались, перекручивались, превращались в часовые спирали, а тошнота усиливалась, подстёгиваемая ярким светом ламп. Она свернулась калачиком, дрожа от вернувшегося холода и не отрывая взгляда от очередного своего кошмара, порождённого очевидной передозировкой стимулятора… Или нет?              — Ты что, прикалываешься?              Дхаскар Майлакх в рубахе и широких, расшитых бисером штанах, застыл в проходе, а из-под его плеча выглядывала смуглая, голубоглазая девчушка. Кордалейн медленно осознавала, что столь детальный образ не мог быть галлюцинацией, и от этого ей становилось всё страшнее и страшнее. Забыв по наготу, она села на колени и попыталась встать, но желудок скрутило, и добрый литр выпитого вина, вместе с непереваренными кусочками булок, выплеснулся изо рта на белый мрамор. Булькнув остатками рвоты, она вновь поскользнулась, упав лицом в лужу, и больше вставать не пыталась.              Сквозь панику начал прорастать дикий, невыносимый стыд.              — Она красивее, когда одетая, — пискнула девочка, нагло и невозмутимо её рассматривая, но Дхаскар Майлакх положил ладонь ей на голову и вытурил в коридор, не позволив приблизиться. — Э-эй!              — Если не будешь меня слушаться, то станешь, как она, — прикусив губу, отчеканил Верховный, вошёл в купальню и захлопнул за собой дверь. — Куклу свою сама ищи!              Кордалейн молчала, вновь сворачиваясь в клубочек. Щёки горели, после рвоты голова начала медленно проясняться, и от того стало ещё страшнее и стыднее. Худшее, что она могла сделать, так это предстать перед Дхаскаром Майлакхом пьяной и голой, будто бы по определению на всё согласной и готовой. И именно это она и сделала.              Верховный постоял на месте с минуту, издавая вздохи, смешки и звуки, похожие на зачаточное слово, которое он так и не произносил, а после подошёл ближе и принялся толкать её в спину носком сапога, передвигая по скользкому полу к углублению, заполненному водой, пока она туда не сползла. Разувшись и спустившись вниз, Майлакх выдернул резиновую заглушку из слива, дождался, когда кровавая вода стечёт и присел на корточки перед ней.              — Ты поразительная женщина, Кордалейн, и мне это нравится, — она посмотрела ему в глаза, удивившись, что он глядел в её, а не куда-то ещё. — Но постарайся меня больше так не поражать… Есть же способы получше, в конце-то концов! И дурь мою не тырь, я тебе личную куплю, если попросишь, и да!.. В вино я её тоже подсыпаю, поэтому если пьёшь, то хотя-бы неоткрытое. Видят Святые, это же не так сложно! Знал бы Уэйл, что ты стала мелкой воровкой бесхозной выпивки, сдох бы второй раз от разочарования!              Кордалейн не двигалась, медленно переваривая всё, что натворила. Хихикнув, Дхаскар Майлакх протянул к ней усеянную перстнями руку, вынудив отшатнуться, но вместо чего-то страшного лишь убрал волосы с лица, задержав пальцы на щеке чуть дольше необходимого. Она успела испытать облегчение и даже отпустить колени, расслабившись, однако уже в следующий момент он ущипнул её за сосок и заржал, выбравшись из ванной и включив подачу воды из душа.              — Отмокай, красавица!              Стащив намокшие штаны, под которыми ничего не оказалось — Кордалейн успела вовремя зажмуриться и не увидела ничего ужасного, — Верховный шутливо отдал ей честь и вышел из купальни, затворив за собой дверь. Вода лилась сверху, отрезвляя и приводя в чувство, но она всё равно не могла двигаться, не то из-за стимулятора, не то от страха. Спустя пару минут пришли служанки, наряженные в платья, неотличимые от того, что валялось на стульчике, и принялись убираться, счищая с пола кровь, рвоту и грязные разводы, нанесённые сапогами Майлакха. Одна из девушек переключила кран, заставив воду подаваться сбоку, и осторожно промыла её медленно заживающие раны, а после помогла выбраться, забинтовала руку, заплела волосы в простую косу и надела на неё новое нижнее, белое платьице до колен, вместе со столь же новыми панталонами.              День начался настолько отвратительно, что хуже, как Кордалейн казалось, было уже невозможно. Даже если её сейчас изнасилуют или отведут смотреть на казнь дядюшки или брата, чувствовать себя ещё паршивее она просто не сможет.              Шмыгая носом и пошатываясь, Кордалейн добралась до спальни при помощи двух рабынь, и не сумела найти сил на протест, когда они уложили её на постель. Дхаскар Майлакх, к её счастью нацепивший новые штаны, оказался здесь же, но держался на приличном расстоянии, сидя со скрещенными ногами и прижавшись спиной к одному из «нижних» столбиков, в то время, как она опиралась на подушки. Девчушка пыталась забрать из его рук куклу, а Верховный боролся с ней в пол силы, вынуждая малышку наваливаться всем своим весом. Когда единственной точкой равновесия осталась лишь кукла, Майлакх разжал пальцы, со смехом позволив девочке отлететь назад, за балдахин. Ничуть не обидевшись, маленькая незнакомка осталась сидеть на полу, выудила откуда-то другую куколку и занялась своей игрой.              — Итак, — прокашлявшись, Дхаскар Майлакх сложил руки на животе, вернув всё своё внимание ей. Кордалейн замерла, натянула одеяло до подбородка и вжалась глубже в подушки, сожалея, что у неё нет сил отсюда смыться и затеряться в гардеробе. — Ты подумала над тем, что я тебе сказал?              Она молчала, не мигая и дрожа от вернувшегося холода, который не изгонялся двумя слоями плотной ткани и пуха. Верховный много чего говорил, по делу, но чаще не особо, и играть с ним в угадайку Кордалейн не планировала. Пока здесь эта малышка, она должна быть в безопасности. С ней ведь не станут делать ничего ужасного или отвратительного при маленьком ребёнке… По идее.              — Ау! — он защёлкал пальцами. — Доброе утро, Кордалейн! Есть кто дома?              — Почему… — она сглотнула и нащупала на прикроватной тумбе принесённый рабынями стакан с водой, опасаясь отрывать взгляд от Майлакха. — Почему я здесь?              — А можно менее философский вопрос? — Верховный криво улыбнулся, но никто из присутствующих шутки не оценил, и он слегка посерьёзнел. — А где ещё тебе быть?              — В личных покоях, — Кордалейн знала, что ничего личного, сугубо собственного и только её у неё в Магкхасте никогда не будет, но всё равно хотела иметь хотя бы иллюзию безопасного пространства. — Не в ваших.              — Мои покои простираются на сотни километров в любую сторону, золотце, — он усмехнулся, щёлкнул пальцами служанкам, и те принесли ему курительную трубку. Девочка прекратила игру, демонстративно резко встала, поправив короткое платьице, кинула куклы на кровать, метя в Верховного, и ушла в гардеробную. Дхаскар Майлакх закатил глаза, выпуская изо рта облако дыма. — Что-то ещё?              Кордалейн поднесла стакан ко рту, расплескав половину на одеяло, сделала несколько мелких глотков, медленно моргая глазами по очереди. Его это невероятно развеселило, а она думала лишь о том, как бы завершить эту встречу поскорее. Не дождавшись ответа, Майлакх фыркнул, зажал трубку в зубах и принялся играться с куколками, изображая страстные поцелуи. В мозгу щёлкнуло. Пальцы разжались, выпустив стакан, и остатки воды пропитали ткань белого платья.              — Я не хочу за вас замуж, — Кордалейн поняла, о чём именно он спрашивал, и от этого её пробила новая волна мороза. Верховный отложил игрушки, с интересом и насмешкой всматриваясь в её лицо сквозь облако дыма. — Нет.              — Лафно, — он запоздало вынул трубку изо рта, но исправлять невнятное слово не стал. — Что? Ты думала я стану спорить?              — Да, — честно сказала Кордалейн, поёжившись. Служанка забрала стакан с одеяла, неодобрительно на неё косясь.              — Ты слишком плохо обо мне думаешь, — Дхаскар Майлакх вытянул ноги, затянулся и усмехнулся, прищурив яркие глаза. — Я поставил тебе выбор, ты его сделала, и я это уважаю. Всё.              Она нахмурилась, приобняв себя за плечи, и подтянула ноги к груди, чтобы те не соприкасались с длинными конечностями Верховного. Всё не могло быть так просто, не могло по определению, ведь Майлакхи всегда имели на вооружении какой-то подвох.              — С кого начнём вырезать твою семейку? — невозмутимо поинтересовался он, склонив голову набок. Кордалейн застыла. Щелчок в мозгу дал ей доступ к обрывку воспоминаний, в котором хранилась просьба — требование, — её руки, но о том, какой ценой ей давался отказ, в этом клочке речи не шло. — Смею предположить, что Сара нравится тебе меньше всего, в чём я с тобой не согласен, но…              — Нет! — она резко подалась вперёд, задыхаясь от осознания условий. Мысли больше не соскальзывали с треклятого ледяного шара, а раскалились, проплавляя его стенки, погружаясь в запертый внутри ужас. Кордалейн не переживёт, если от её глупости, эгоизма или инфантильности опять пострадает кто-то, кого она знала, кто-то из остатков её семьи. Только не снова, только не так, как с Корвейлиром или Эдаркхатт. — Я…              Дхаскар Майлакх вскинул брови, ожидая того единственного ответа, который она могла, который была обязана дать. Очередной выбор без выбора душил её, давил на глотку, выталкивая необходимые слова, но отвращение, страх и память о том, что ей чудилось в купальне, застряли костью в горле. Одна короткая фраза застряла, а Кордалейн не была способна ни вытолкнуть её, ни проглотить, застыв на перепутье, пока за спиной вырастала, двигалась неприступная стена, подталкивающая её вперёд.              Она не хотела, чтобы Аксартдхатт, Карлайд и Кханрейлир умирали, не хотела, зная, что не сможет этого вынести, но и соглашаться на пожизненное рабство, полное унижения, боли и ужаса, которого она и представить не могла, тоже не желала. Умереть ради выживания своих близких было бы просто, почётно, даже освобождающе, но существовать в бесконечной агонии… Умом Кордалейн понимала, что это того стоит, однако эмоции оглушающе вопили о том, что цена слишком высока. Эта плата хуже, чем лёгкая смерть за несколько секунд, хуже, чем мучительная смерть в течении нескольких часов, потому что та пытка, на которую её уговаривал Верховный, будет длиться годами, а ощущаться ничем не лучше, не легче и не проще.              — Я могу подумать подольше? — жалобно выдавила она, сжавшись.              — Конечно! — Дхаскар Майлакх радостно кивнул, а затем театрально нахмурился, состроил печальную рожу и зарылся пальцами в волосы, поглядев на неё исподлобья с опасным озорством. — Только вот… Война ведь не остановится, пока ты думаешь. Если б я мог я бы взял перемирие, но, боюсь, меня не поймут те, кого будут убивать твои родственнички, которые это перемирие не поддержат! Как жаль, что мне придётся защищать своих подданных, подставляя под удар твою семью…              Кордалейн захотелось его ударить, убить, плеснуть в него водой или хотя бы накричать, но тело едва слушалось, и она сумела лишь спрятать лицо в коленях. Каждая секунда её колебаний могла стоить кому-то из Кхаэрльмаров жизни, и с каждой смертью в её семье то, на что она меняла свою жизнь, становилось всё меньше. Если она останется в сомнениях на несколько десятков дней, то в конечном итоге ей всё равно придётся согласиться, вот только чувство вины усилится многократно, а вместо трёх господ она сможет спасти лишь одного.              Выбор без выбора. Когда она коснулась этого остатками своей рациональности, то испытала тень… восхищения. Быть может, умей она быть настолько по-умному жестокой, то всё сложилось бы иначе.              Кордалейн никогда не исправит своих ошибок, но может не допустить свершение новых. Согласившись, она не навредит никому, кроме себя, но спасёт тех, кого хотела. Такая жертва будет самым правильным и героическим поступком в её поганой жизни, потому что в будущем ничего хорошего ей сделать уже не доведётся. К тому же… Майлакхи ведь не смогут держать её в строгом заточении вечно, не так ли? Рано или поздно их бдительность спадёт, и она сумеет либо сбежать к семье, что крайне маловероятно, либо освободиться иначе. Однажды Дхаскар Майлакх забудет спрятать от неё безделушку из кхаэрль-металла, не вспомнит о незакрытом окне на верхних этажах дворца, подпустит слишком близко к запасам Яда или типа того. Даже Верховный не в силах годами быть настороже, а с приглядывающими за ней рабами она справится сама. Может, никаких десятилетий староверского ада с ней и не случится, а год или того меньше Кордалейн продержится, пусть это и будет самым худшим временем в её жизни. В конце концов, лучше так, чем продолжать вредить всем подряд. Теперь у неё есть крошечный шанс заслужить прощение в глазах самой себя.              — Откуда мне знать, что вы не врёте? — невнятно пробормотала она, с опозданием подняв голову и взглянув на него. — Что вы не убьёте всех Кхаэрльмаров, как только я стану вашей женой со всеми… вытекающими.              — Это ты правильно, — над ухом раздался тонкий голосок, и Кордалейн вздрогнула, только тогда заметив присоседившуюся девочку, на чьей шее болтался браслет. Трубка в руках Верховного потухла. — Он постоянно врёт. С луну обещает, что накажет Мариллу, за то, что она била меня по попе, но даже не чешется.              — Болтливой кобыле на базаре рожу набили, — протараторил Майлакх, швырнув в девчушку куклой. — Тебе разрешали говорить?              — Нет, но не запрещали же, — невозмутимо отозвалась малышка, прищурившись.              — А теперь запретили! — в том же тоне заявил Верховный, со второй куклы попав ей в лоб. Кордалейн думала, что она расплачется, но слёзы в этой комнате текли лишь у одного человека. — Свали-ка ты нахер, родная!              — У господина Акселя ещё не встаёт, — слышать это из уст такой крохи, выбравшейся из постели с презрительным видом, было жутковато.              — Продолжишь трындеть найду того, у кого встанет, — парировал Дхаскар Майлакх, скрестив руки на груди. — Нашлась советчица! Давно жопу сама вытирать научилась, чтоб под руку господам свои гениальные мысли транслировать?              Девочка прищурилась, развернулась и будто бы случайно сбила локтем на пол початую бутыль с вином, а после зашагала к коридорчику с гордо вздёрнутым носом. Служанка, браня девчонку под нос, извлекла откуда-то ведро с щёткой и принялась оттирать ковёр. Кордалейн отчего-то показалось, что вместе с этой малышкой из покоев ушла последняя надежда на что-то… не плохое.              — Извини, — Верховный развёл руками с таким видом, будто вино вылилось не на пол, а ей на голову. — Так о чём это мы… Ах да! Как бы эта мелкая сучка не бесила, но она права, честностью я не славлюсь! Так что, чтобы у тебя не была причин во мне сомневаться, мы накатаем бумажку с печатями, заверенную Советом. Пойдёт?              Кордалейн хотела облизнуть губы, но подумала, сколько грязи можно вложить в этот жест, и отодрала сухую корочку пальцами. Она пыталась искать подвох и здесь, но не находила, пусть и перебрала все возможные варианты. Если Майлакх имел ввиду документ, вроде того, который подписывали с Карраттаками, то нарушить договор и впрямь будет сложно, если вообще возможно — чтобы отозвать такую «бумажку» придётся вновь собирать подписи, причём уже не у советников, а лично у Владык, всех, без исключений, и то по прошествии года, если она помнила всё правильно… Святые, ну почему отец не успел научить её всем законам Нового мира?!              — Я соглашусь, только после того, как увижу печати, — выдавила она, стащив мокрое, холодное одеяло в сторону. Слова давались с трудом, а до мозга всё никак не доходило то, что она делала в полной мере. — Пойдёт?              — Вполне, красавица! — Дхаскар Майлакх хлопнул в ладоши и соскользнул с постели, удивлённо вскинув брови, когда заметил, что она не двигается. — Чего сидишь? Пошли подписи собирать!              — Прямо сейчас? — Кордалейн открыла рот, недоверчиво хмурясь.              Она ожидала, что он намеренно затянет процесс, чтобы успеть убить хоть кого-то из Кхаэрльмаров, или что утверждение таких важных вещей займёт много дней, просто из-за того, что информация должна дойти до Владык и обратно. Ну нельзя же решать судьбу всего Нового мира посреди ночи, едва получив шаткое согласие одной из сторон!              — А почему нет? — Верховный скрылся из виду, копошась в гардеробной. — Все, чьё согласие меня ебёт, в Магкхасте, а остальные Владыки спорить не станут!              — Но… — она неуверенно встала, держась за столбик кровати и не решаясь ходить из-за остаточной слабости во всём теле. Говорить с ним, не видя, оказалось проще, чем при зрительном контакте. — Вы наверняка сто раз назвали Кхаэрльмаров угрозой всем господствам, как же теперь можно нас миловать?              — Никому, кроме вас и нас, война не нравится, дорогуша! — из дверей в гардероб вылетел кхеф. — Все скажут мне большое и деревянное спасибо, когда я её закончу. А ещё, если ты не знала, для утверждения договора достаточно половины голосов! С Ларри я договорюсь, Данир прогнётся, Гханнарксатт порадуется, что я её не отшлёпаю за Шедгхор, Аламар против любого кровопролития по религиозным соображениям, а у южан по ногам потечёт, как только я скажу, что их товары снова имеют ценность! Гхоргаритт, конечно, надерёт мне задницу, но мы отдадим ей кусочек вашей земли, и она завалит!              — Лакхсайфирам должна быть выгодна война, они же лекари, — Кордалейн отчаянно желала казаться не столь необразованной, какой была на самом деле.              — Дхенваркайд получит свои толпы калек, только если калекам выдадут премию за выслугу на завершившийся войне, и он это знает! — Верховный говорил спокойно и без снисходительности, будто бы в её глупости не было ничего предосудительного. — И если калеки вообще будут, ибо с инициативностью Сары у меня могут кончиться солдаты! Короче, уже к утру нас смоет золотым дождём со всего юга!              Дхаскар Майлакх вышел в спальню, одетый чуть официальнее, чем прежде, и обвешанный доброй полусотней украшений, и ещё с десяток держа в руках. Подобие спокойствия, неожиданно овладевшего ею за этот короткий, но информативный разговор, растворилось, стоило ей встретиться с ним взглядами.              — Беспокойся не за Владык, красавица, — Верховный прищурился и отдал клубок цепей и рубинов служанкам, принявшимся цеплять их на неё. — А за своих дебилов. Я-то против перемирия ничего не имею, а вот Сара со мной явно не согласится, особенно после нашей маленькой веселухи на площади!              Кордалейн застыла, позволяя рабынями украшать её, как праздничное древо, пока по спине расходился лёд. Она и впрямь не подумала о том, что Кхаэрльмары могут попросту не согласиться с ничьёй, причём если дядюшка и Карлайд решат сражаться за её свободу, то Аксартдхатт, которой она даже не нравилась, продолжит войну из принципа.              — А можно как-то… обговорить это в документе?              — Посмотрим! — Майлакх хлопнул в ладоши, усмехнулся и шагнул к ней. Кордалейн отшатнулась, случайно врезав локтём под рёбра одной из рабынь. Страх, в который раз за день, перемешался со стыдом. — Да что опять не так?!              — Не трогайте! — она попятилась, обвела комнату глазами, ожидая увидеть новое платье, но не обнаружила ничего. Картинка сложилась. Старый ублюдок не собирался давать ей никакой одежды, решив публично унизить ещё разочек. — Где мой кхеф?              — Швеи работают в три смены ради тебя, красавица… — Дхаскар Майлакх облизнул губы, улыбающиеся её реакции. — Но пока ничего достойного у нас для тебя нет. Ты же не станешь донашивать мои тряпки, не так ли?              Кордалейн нахмурилась, но не решилась соглашаться на одежду Верховного, осознав, как именно это будет выглядеть. Нет, тонкая, влажная ткань, в которую её вырядили не уменьшала двусмысленности, особенно вкупе с её пребыванием в его покоях, но цвета Майлакхов она на себе не потерпит. Уж лучше ходить голышом, чем погружаться в эту жёлто-рыжую плоть, окончательно становясь частью дворца.              Он смотрел на неё с насмешкой. Кордалейн нашла в себе силы вздёрнуть подбородок и смело шагнуть вперёд, а затем дальше по коридору, даже не обойдя Верховного толком. Она не сломается. Она потерпит, а потом униженным, обманутым и побеждённым себя будет чувствовать Дхаскар Майлакх, когда обнаружит её бездыханное тело или её отсутствие.              — Эй! Дорогу-то хоть спроси! — он расхохотался и догнал её в два шага, а Кордалейн, добравшаяся до приёмной, демонстративно отодвинулась, не позволив ему себя коснуться. — Налево по коридору, тут не далеко!              Выйдя из покоев, она вынужденно замедлилась, не имея никакой возможности ориентироваться в этом переплетении одинаковых в своей пестроте, позолоченных, пульсирующих тёпло-красной плотью тоннелей. Опасливо следуя за Верховным, Кордалейн даже не пыталась запоминать дорогу, зная, что не сможет. Всё вокруг было разным, но при этом одинаковым на беглый взгляд. Да, золотой бюст у дверей в покои принадлежал мужчине, а тот, другой, метров в пятнадцати от первого, женщине, но чтобы найти хотя бы пять внятных отличий приходилось останавливаться и присматриваться, а этого Майлакх ей не позволял, стремительно шагая по коридорам. Стражники, идущие за ними, мягко, но настойчиво подталкивали её вперёд, стоило ей притормозить.              На всех гобеленах изображались почти идентичные рыжие господа, которых и по нарядам различать толком не получалось, ведь в течениях моды Кордалейн не разбиралась, вырезанные в камне узоры и сюжеты оставались размытыми за счёт игры света ламп и дрожащего пламени факелов, а считать повороты и вовсе оказалось заведомо проигрышной затеей — коридоры нередко поворачивали плавно, по окружности, разделялись надвое, сливались, путались установленными по центру статуями, и рябили одинаковой, кричащей, огненно-мясной цветовой гаммой. Действие стимулятора вполне могло выветриться, и она была убеждена, что вернувшаяся тошнота вызвана исключительно обстановкой.              Когда они ехали на подъёмнике, один из стражников держал её за платьице, пока дверцы открывались и закрывались. В Магкхасте умели учиться на ошибках.              На пути постоянно попадались слуги, менграиты, стражники и ещё какие-то посетители дворца, и все, как один, пялились на неё чуть ли не в открытую, хотя и пытались изображать почтение в поклоне. Кордалейн понимала, что вызывает такой ажиотаж не потому, что щеголяет в белье — в конце концов многие господа одевались ещё более открыто, и местные должны были привыкнуть, — а по факту своей личности, но эти взгляды всё равно прожигали в ней кровоточащие горячим стыдом дыры. Между тем, чтобы вырядиться в прозрачную ткань Аркниладтхов и больше ни во что, по доброй воле, и тем, чтобы идти во вполне целомудренной ночнушке против своего желания, имелась большая разница. Она не разрешала всем этим менхи на себя смотреть, не соглашалась быть обвешенной украшениями куклой, не хотела так выглядеть, и от этого было… больно.              Дхаскар Майлакх о чём-то её рассказывал, шутил и сам смеялся, но Кордалейн не слушала, поглощённая тем, как, оказывается, пугающе легко всё решалось. Никакого пафоса, никаких игр, по крайней мере тайных. Она просто говорила с Верховным, являвшимся её злейшим врагом, просто договаривалась, просто… Почему всё так просто? Если бы ей каждый раз приставляли нож к глотке, если бы угрожали в открытую, били или демонстрировали открытую агрессию, ей было бы не так тяжело, она бы не испытывала такого замешательства. Нет, Кордалейн не забывала, что все здесь враги, но ещё за врага будто бы никто не держал. Все, включая Майлакха, считали её безобидной игрушкой в своих руках, и, что хуже всего, в реальности всё так и было.              Они могли бы сделать с ней всё, что угодно, если бы захотели, а она не могла сделать им ничего, при всём желании.              Кордалейн начала понимать, какого это — быть рабом.              — Располагайся! — Дхаскар Майлакх подтолкнул её в зал за громадными двустворчатыми дверьми, задержав руку на позвоночнике дольше необходимого. Её замутило ещё сильнее, но торопливо отскочить на условно безопасное расстояние она всё же смогла. — Подождём этих ленивых засранцев!              Зал Высокого Совета понравился ей в сотню раз больше, чем весь остальной дворец вместе взятый, не считая Сада. Слишком большой, чтобы света от дюжины факелов для него хватало и от того сумрачный, не яркий, почти холодный на вид. Кордалейн решила, что даже у Майлакхов не хватило наглости делать это место исключительно своим, и благодаря этому зал не напоминал пылающий желудок. Нет, без отвратительных цветов и здесь не обошлось, но жёлтый, рыжий и красный забились в углы, спрятались за белыми колоннами, напуганные разномастными креслами, отражающими то, что ещё не весь мир принадлежал Майлакхам.              Удерживая изрезанную руку у груди и рассматривая прочую мебель, она зашагала вдоль величественного стола из чистого дерева, в ножки которого вставили редкие камни, слабо поблёскивающие отражённым Светом и сиянием огня. Не все места, занимаемые советниками ей нравились. В простецком костяном кресле с рыжевато-жёлтой обивкой отчётливо читался напускной, непонятный минимализм Мейссанкхоров, отдающий насмешливой фальшью, трон Аркниладтхов, слишком пёстрый, сочетающий в себе переборное количество голубых, лиловых и розовых оттенков, отталкивал чрезмерными украшениями и резьбой, место Карраттаков вызывало тошноту явной ассоциацией с окровавленным снегом, а уродский стульчик Эвансфортов напротив убогой лампы, встроенной в столешницу, и вовсе смешил. Кордалейн остановилась рядом с возвышением, занимаемым Майлакхами, со смесью ужаса и замешательства осознав, что кресел за столом было всего тринадцать.              Ну конечно. Кхаэрльмары больше не считались господами.              …Но как тогда заключать с ними мир? Она торопливо отодвинулась от стола, привалившись спиной к колонне и силясь воскресить в памяти всё, что знала о военных прецедентах, завершившихся перемирием. Единственное, что она хорошо помнила, было принятие Карраттаков в Совет, но ведь и до этого они считались господами, просто с порченной репутацией и ограничениями в правах! Святые, а в Новом мире вообще были случаи войны с теми, кто не признавался равным большинству макхи? Вроде бы рабы регулярно устраивали попытки восстаний, но их всегда просто убивали, а о перемирии никогда и речи не шло! А что было с Эвансфортами, до того, как их возвысили? Кордалейн напрягла мозг, но обнаружила, что её познания в истории ограничены лишь Затмением, парой недавних громких конфликтов, да Старым миром.              ...Ну вот почему она такая глупая?!              — При всём моём уважении, но ты вообще видел, сколько сейчас времени?! — голос раздался неожиданно. Погружённая в размышления, она даже не услышала, как открылась дверь. — Ох, срань светлая! Мой господин!              — А что ты, нахер, рассчитывала увидеть, родная? — Дхаскар Майлакх, успевший развалиться на троне, подпёр щёку кулаком. — Аркевир, усилием воли втягивающий кишки на место, чтоб попортить вам всем сон час?              Акэйлин Вейндмардхор, молодая госпожа на несколько лет старше Карлайда, пристыжённо втянула голову в плечи, прокашлялась и опустила свои красивые, будто бы лишённые верхнего века, похожие на лепесток ромашки, светло-золотистые глаза. Торопливо поклонившись, она прилипла спиной к колонне напротив своего места, и лишь тогда заметила Кордалейн. Немой вопрос застыл в её зрачках, но госпожа взяла себя в руки за долю секунды, и её угловатое лицо приняло совершенно равнодушное выражение. Вот бы ей так уметь…              — Чего такая рассеянная? — Верховный практически лежал на троне, благо размеры того позволяли. — Оторвалась от сиськи Нира? Или наоборот?              — Была бы я такая невнимательная, если бы речь шла только о сиськах? — Акэйлин невозмутимо вскинула брови, а Майлакх заржал. Кордалейн нравился её кхеф, необычный, плотные, с совсем ненавязчивыми металлическими элементами, отсылающими к… Нир. Ниранейд Шедмейксар? — Видят Святые, вы могли бы проявить должностную инициативу и на сорок секунд позже.              — Ты слишком смешно шутишь для Вейндмардхора, — он усмехнулся. — Ты точно не полукровка?              — Свет уберёг, — госпожа прищурилась, превратив и без того узкие глаза в две щёлки, а улыбка на её лице стала жёстче.              — Да ладно, вам же полагается быть умными занудами! — Майлакх подался вперёд. Открытая провокация, брошенная в отместку за ошибку, его забавляла. — Почему я должен соответствовать стереотипам, а ты нет?              — Кто вам сказал, что вы соответствуете? — голос у госпожи был чуть ниже, чем у большинства женщин, и слушать его оказалось приятно. У Кордалейн она определённо вызывала симпатию, как минимум за то, что ставила Верховного на место. — По меркам Майлакхов вы… выдающийся.              — Ты меня нахер послала, да? — Дхаскар состроил обиженную рожицу, но быстро раскололся и засмеялся. — Заходи почаще!              — Я не достойна вашего общества, — отчеканила Акэйлин, а Верховный отчего-то резко посерьёзнел, и обида на его лице стала более достоверной.              Кордалейн продолжала стоять у колонны, наблюдая, как зал постепенно заполняется советниками, большинство из которых она знала лишь по рассказам Кханрейлира, не считая Наира Карраттака, вошедшего вторым, Немхессу, пару раз приезжавшую в Найитгхор, и Гхамлейтт, дочь матери Корвейлира. Обе её… «тётушки», наградили её почти нечитаемыми взглядами, а после заговорили с госпожой Вейндмардхор, обсуждая не то воспитание дочерей, не то что-то совершенно другое, изящно завёрнутое в чрезмерно подробные, закрученные фразы.              Увидев Кхольгвейн Шедмейксар на месте Дейнакара, она расстроилась, но не удивилась. По тому письму, что Кордалейн прочитала в Шедгхоре, было очевидно, что все обязанности лояльного Кхаэрльмарам господина переложили на плечи его тётки. Варнокгхайд Мейссанкхор, младший брат своей Владыки, вошёл в зал с таким лицом, будто был готов убить Верховного на месте, но она не смогла сосредоточиться ни на чём, кроме его удивительного облика, характерного лишь представителям его дома, с коим она ещё не встречалась — на тёмной, точь-в-точь, как у рабов, коже, расходились симметричные белые пятна, как кожа у всех нормальных макхи, и такая же пестрота имелась и в волосах, где две трети из сотни косичек оставались тёмными, а вот оставшиеся сияли белоснежностью. Одежда у него тоже оказалась странной, будто сплетённой из множества жгутов из бежевой грубой ткани, лишённой намёка на украшения или сложный силуэт, а единственным обычным у Мейссанкхора были только светлые глаза.              Кордалейн искренне считала, что удивить её сильнее никто не сможет, укрепляя убеждение при встрече с Аркниладтхом и Селейн Лакхсайфир, совсем молоденькой девушкой, временно замещающей свою глубоко беременную тётушку, как она узнала из беседы, но подавилась своей уверенностью, столкнувшись с Заорейн Акседхай. Во-первых, у неё не было носа, — ну или был, но тщательно скрытый под бронзовой резной подвеской, закреплённой на лице без всяких цепей, — во-вторых, имевшую разрез глаз, отдалённо напоминавший Вейндмардхоров, а в-третьих… Кордалейн очень не кстати вспомнила, что эта госпожа когда-то была господином, и больше не смогла выбросить этот факт из головы, изучая Акседхай с ног до головы, но не находя никаких признаков, которые могли бы это подтвердить.              — Что-то не так, детка? — промурлыкала Заорейн, поймав её взгляд склонив голову набок. — Не считая твоей семейной ситуации, разумеется!              — Вы… — Кордалейн мысленно одёрнула себя, решив, что думать о таких мелочах в такой кошмарный день просто безумно. — Очень красивая.              — Я знаю, — Акседхай негромко засмеялась. — А ты…              Госпожа быстро шагнула прямо к ней и ухватила за нос, а сама прикрыла один глаз, пытливо всматриваясь в её лицо. От неожиданности Кордалейн не успела даже испугаться, замерев и вжавшись спиной в колонну.              — Да, если кое-что поправить, тоже будешь красавицей! — заключила Заорейн, хихикнув и отступив.              Кончик носа разболелся от таких манипуляций, а она едва могла осмыслить, что вообще произошло. Святые, хоть кто-то в этом городе будет спрашивать разрешения, прежде чем её трогать?!              — Нос? — едко уточнила Кордалейн, желая как-то защититься.              — И нос, и губки я бы подрезала, и соски бы убрала, — с видом знатока протянула госпожа, качая головой. — Понять не могу, почему весь мир живёт с кучей уродливых, выпирающих морщинистых наростов по всему телу, и считает это нормой…              Кордалейн торопливо скрестила руки на груди, и впервые в жизни посмотрела на Дхаскара Майлакха в поисках поддержки. Сам факт, что ей было больше не на кого положиться, кроме грёбанного Верховного, ударил в голову сильнее всего пережитого. Она зажмурилась, пытаясь понять, почему вообще обращает внимание на каких-то там советников, почему вступает в светские беседы и почему вообще не бьётся в истерике, а ведёт себя нормально при том, что через несколько минут продаст сама себя в пожизненное рабство. Это просто бред. Это просто, мать её, неправильно! Не может же способность паниковать и бояться закончится, выдохнуться после стольких кошмаров? Не может же она сделаться бесчувственной? Это точно вина стимулятора или ещё чего-то! Она должна была начать сходить с ума от ужаса ещё с час назад!              — Зой, оставь бедное дитя в покое! — Майлакх и впрямь пришёл на помощь, что лишь усилило замешательство и полное непонимание самой себя. — То, что тебе нравится себя полосовать, не значит, что у всех так!              — Аргумент не засчитан, — пропела Акседхай, многозначительно покосившись на её забинтованную руку. Едва открыв глаза, Кордалейн об этом пожалела, ведь теперь на последствия её глупости пялились все. — Да ладно, господин, мы все тут знаем, что ты собираешься трахать девчонку, если ещё не! Прояви к себе и своему члену уважение и приведи её в порядок!              — Кто б говорил об уважении к членам! — Верховный хихикнул, но Заорейн ничуть не обиделась, а прикусила губу, чтобы не засмеяться. — То отрезаешь и на полку ставишь, то всем показываешь, причём не с полки…              — За-аткнись! — Акседхай не выдержала и прыснула, потеряв к Кордалейн интерес, а она лишь сейчас заметила, что Заорейн с Верховным были почти ровесниками, пусть и сохранилась та куда лучше. — Не слушайте его, это был взаимовыгодный обмен и мне было двенадцать!              Господа улыбались, а кто-то даже давился смехом, будто бы напрочь позабыв о причине, по которой их собрали. Кордалейн в который раз поразилась, как легко всё делалось в Магкхасте, словно всякий пафос, ритуалы и обязательства исчезали, стоило макхи оказаться без свидетелей-рабов и прямых врагов. Всё это сборище больше походило на кучу старых приятелей, собравшихся поболтать, выпить и обсудить какие-то рабочие вопросы лишь между делом, и от того сознавать, что между такой дружной компанией могли идти войны, сводил с ума. Кханрейлир ведь тоже когда-то сидел здесь, смеялся и шутил, да и Корвейлир в свои юные годы! Как они могли без раздумий выносить смертные приговоры тем, кого знали всю жизнь? Насколько бездушными и жестокими надо быть, чтобы убить того, кого помнишь ребёнком? Да это же тоже самое, как если бы она решила казнить Джесса или кого-то из Шихадарков!              — Вот стоило Дхайшеру уйти, как вы развели цирк, — вновь громыхнули двери. Незнакомая госпожа покачала головой, цокнула языком и требовательно взглянула на Верховного. Тот закатил глаза, вздохнул и жестом призвал к тишине. — Когда я была советницей…              — Тебе нет шестидесяти, Кейт, — Дхаскар Майлакх фыркнул и опустошил не пойми откуда взявшийся бокал. — Не включай старую каргу раньше времени!              — Гханнарксатт нет восьмидесяти, но мы все решили, что она старая сука, — поджав губы, парировала… Шихадарк. Кордалейн с ужасом поняла, что вместо добродушного Рейдалара, которого она хорошо знала, ей подсунули Менкейтт, его мать, не отличавшуюся теми же качествами. Нет, она не была уверенна, какой характер у этой госпожи, но явно не лучше, чем у её сына. — Как это объясните?              — Она старая сука, потому что ведёт себя, как старая сука, — протянула Кхольгвейн, обозрела всех собравшихся и удивлённо вскинула брови. — Что? Я должна за неё отдуваться, а наследник всё равно не я! И не надо осуждать, вы с ней не живёте!              — Я живу с Аркевиром, дорогая, какие уж осуждения! — Верховный расхохотался, хлопнув в ладоши, а Кордалейн вздрогнула. Ей всё сильнее казалось, что это не настоящий разговор, а продолжение её бредовой галлюцинации. — Дэн, дружок, заходи, мы тут обсуждаем и осуждаем хреновых старых бабёнок! Ты в этом эксперт, не так ли?              Кордалейн ощутила, как под кожей вновь расползаются отвратительные стыдно-страшные щупальца, и медленно повернула голову к дверям. Данир Эвансфорт. Тот, в чьём горе была виновата её семья, и она сама в частности.              — Красавица, знакомься, это Дэн, твоя мачеха ушатала его мать и жёнушку, но не парься, у него есть вторая! — Дхаскар Майлакх каким-то необъяснимым образом ощутил ход её мыслей и специально сказал именно то, что смутит и её, и Данира, и всех, у кого ещё осталась человечность. — Дэн, знакомься, это красавица!              — А разве не менкграит Аксартдхатт, а не она сама? — вытянув шею, уточнила Заорейн, постукивая по спинке своего кресла пальцами… без ногтей. — Я слышала старушка Сара совсем обленилась!              — Данир, а вы можете объяснить, как отказались выкупать своих детей из плена Кхаэрльмаров? — нежно-нежно, почти приторно промурлыкала Гхамлейтт Дхорнакар, перемигнувшись с Карраттаком. — Мы просто уже какой день диву даёмся, какую выдержку надо иметь, чтобы так смело отвергать манипуляции врага!              Кордалейн пропустила мимо ушей изящную издёвку, ощутила, как горят щёки, и инстинктивно отошла от Эвансфорта, невольно приблизившись к Майлакху. Тот бросил на неё короткий взгляд, поднял брови, указав глазами на собравшихся, и постучал по подлокотнику своего трона. Она проигнорировала приглашение, но всё же решила держаться стола, а не колонн, опасаясь господина-менхи.              Атмосфера переменилась, из дружеской стала насмешливой и враждебной. Макхи усмехались, перешёптывались едва шевеля губами, зная, что Данир их не расслышит, и это, кажется, веселило их особенно сильно. Будто кучка детей-задир, они нашли слабое звено и если не издевались напрямую, то отчётливо давали понять, что он никогда не станет одним из них.              Интересно, с Кханрейлиром в последние мирные дни, они вели себя также? Заставляли ли его чувствовать себя неуютно, изображали ли холодную, подчёркнутую вежливость, которую не считали необходимой в обращении со «своими»? В какой момент Кхаэрльмары стали такими же недостойными негласными врагами, как Эвансфорты?              Не будь Эвансфорт таким уродливым и злым, не служи он Майлакхам, Кордалейн смогла бы ему даже посочувствовать, но в реальности, при всех вводных, испытывала только отвращение. Он походил на разорванного крупными тварями зверька, ещё живого, но вспоротого. Таких всегда жалко, но и подходить к ним, смотреть на кишки и булькающую кровь, не хочется, потому что противно до невозможности.              — А что будет, если у тебя закончатся детки? — Заорейн прикусила губу. — Знаешь, Владыкам Эвансфорт ведь полагается быть менкграитами, так что новых не предвидится…              — Не полагается, — тихо ответил Данир, на миг встретившись с Кордалейн взглядами, и те у них обоих оказались почти одинаковые. Он тоже испытывал отвращение в её сторону, но у него оно мешалось с жалостью, а со злостью. — Это возможность, и я имею право ею не пользоваться!              — А у рабов есть право не работать… — промурлыкала Менкейтт, так тихо, что даже Кордалейн услышала её с трудом.              — А шлюхи не обязаны трахаться, — добавил Сейвенар Аркниладтх, прикрывая улыбку ладонью. — Найдёт кто-нибудь три отличия?              — Шлюхи красивые, — вставила Лакхсайфир, поправив пышное, стоячее облако золотистых волос, очаровательно сочетающееся с невероятно полными губами и широким, плосковатым носиком. Она отдалённо напоминала менхи, как если бы их кто-то доработал, довёл до идеала. — И берут дешевле.              — А ещё выполняют работу, за которую им заплатили, — три отличия собрала Гхамлейтт, хихикнув громче необходимого.              Кордалейн больше не нравился никто в этом зале. Они все были противные, жестокие, жадные до чужих бед, и просто невыносимо равнодушные, будто никаких эмоций и чувств, кроме злой радости, для них не существовало. Теперь она понимала, как Совет мог принять тот треклятый закон и объявить Кхаэрльмарам войну.              Данир Эвансфорт сжался, будто догадываясь, что о нём болтают, порывисто поправил дешёвый коричневый кхеф и поднял глаза на Верховного, ожидая, что тот вмешается, но Майлакх и сам покатывался со смеху, с заметным трудом удерживая его беззвучным. Ярость на некрасивом, крупном лице, сделалась сильнее, и Кордалейн даже подумала, что Эвансфорт мог бы избавить её от страданий, когда всё кончится. Пожалуй, она однажды поймает его в пустом коридоре, где кто-то случайно забудет кхаэрль-ден…              — Сколько будет длиться Совет? — завуалировав претензию, уточнила Акэйлин, развернувшись к Верховному. — У меня плотное расписание.              — А у меня тонкое, но я тоже не хочу сидеть здесь до рассвета, — едко пробормотала Селейн, цокнув языком. Кордалейн вспомнила, что она была возлюбленной Тарнокира Шихадарка, сына матери Корвейлира, и обиделась на её равнодушие ещё сильнее, хотя знала, что кровное родство никому не важно. — У Лорана там молитва или десятая попытка поднять навеки обвисшее?              — Прояви уважение к вере, сестра! — шикнула Гхамлейтт, но серьёзность её лица и голоса растаяла мгновенно. — Конечно второе.              Лакхсайфир торопливо отвернулась к колонне, а Кордалейн, искренне ненавидящая Авлеика, не удержалась и улыбнулась. Дхорнакар, заметив это, подмигнула и послала ей ответную ободряющую улыбку, когда остальные отвернулись на звук открывающихся дверей. Ладно, может, противные здесь и не все…              Почему ей, мать вашу, так весело и спокойно?!              — Высочайшие господа не опаздывают, они задерживаются… — философски протянула Акседхай, присвистнула и отодвинула своё кресло, облизнув тонкие губы. — Выпить что ли за такое событие?              — Выпей, только на этот раз от штанов моих держись подальше, — отозвался Дхаскар Майлакх, поднявшись на ноги. Заорейн закатила глаза. — Что? Я за сегодня устал смотреть, как всякие дурынды блюют на моё имущество!.. Рад тебя видеть, Ларри!              Кордалейн отвернулась от Гхамлейтт, уставившись на Владыку Авлеиков и Церкви, больше походившую на ходячую кучу белоснежных одежд и украшений. Три раба несли шлейф и рукава госпожи, а на четвёртого она — сухая, острая и бесполая во всех чертах, такая бесцветная, что через неё чудом не просвечивал коридор, — опиралась левой рукой. Кранта возвышалась над Ларкиртт на добрые полметра, а черты фигуры размывались, не позволяя отделить белизну одежд от Света.              Лорана, семенящего по правую сторону от матушки, она заметила не сразу. Поганый предатель на фоне величественной Владыки превратился в крошечную, серую мушку, и напоминал ребёнка, которого пустили за взрослый стол по большому одолжению. Авлеик посмотрел на неё, но Кордалейн отвернулась, желая найти поддержку у Дхорнакар, однако та уже скрылась, отойдя к своему креслу.              — Это нам за то, что мы не молились? — хмыкнул Мейссанкхор, хмуря брови, чёрные у висков и белые к середине.              — Тут не шутить надо, а плакать, — сумрачно отозвалась Немхесса. — Тут такое, что тебе от сестры влетит, если не то ляпнешь.              — За своей бы следила, — Варнокгхайд оскалился, покосившись на Кордалейн, испытавшую лёгкий, незаметный на фоне всего остального, страх.              Если бы ей довелось составлять список тех господ, с которыми ей не хотелось оставаться наедине, то Мейссанкхор шёл бы на втором месте, сразу после Верховного. Вопреки всякой логике и ролям каждого дома, этот господин походил на того, кто может убить или ещё что похуже.              — Моя меня не убьёт, если что, — невозмутимо парировала Лайдаирик, уже от стола.              Кордалейн с трудом переваривала всё происходящее, ёжась от холода у подножия трона. Нет, все эти макхи вовсе не были друзьями, как ей показалось в самом начале, а вполне себе ненавидели друг друга или по крайней мере питали неприязнь, причём будто бы во все возможные стороны. Так называемый Совет походил на змеиный клубок, где шутки и приятельство царили только если враг стоял рядом и слушал, а стоило ему отсутствовать… Она не сомневалась, что унизительные подколы полились бы на любого, а не только на Авлеика. Кордалейн не хотела думать, что они говорили о ней, как не хотела знать, почему им всем так плевать на её присутствие.              И у кого тогда просить помощи? Как понять устройство этого отдельного мира в мире, коим и являлся Магкхаст, не похожий не на один другой город? Она ведь знала, что интриги и ссоры нередко происходят и внутри одной семьи, а что творится там, где на постоянной основе присутствует с дюжину господ?              — Именем Верховного Нового мира, Владыки Владык и бла-бла-бла… моим именем, короче, вы все его знаете, заседание Высокого Совета объявляю открытым! — Дхаскар Майлакх хлопнул в ладоши. — Ой, у нас тут пополнение, так что стоит огласить правила, что думаете?              — Я их… — Лакхсайфир заткнулась, осознав, что речь не о ней.              Куча глаз впились в лицо Кордалейн, расковыривая кожу незримыми иголками, а она не могла даже протестовать, ведь действительно не имела ни малейшего представления о том, как проводятся заседания. А ошибаться нельзя. Любой её прокол может сделать перемирие незаконным из-за неправильного подписания.              — Не стесняйся, красавица, мы все всё понимаем, — покровительственно похлопав её по макушке, промурлыкал Верховный. — Начнём с простого, когда я сижу на своём месте все тоже должны, чтобы не быть выше, а вставать можно только по разрешению и просьбе слова… Понимаю, тупость страшная, но так уж заведено!              Кордалейн медленно оглядела стол, за который неторопливо рассаживались господа. Мест не было. Ей просто было негде сесть, как, впрочем, и…              — Авлеик же стоит, — выдавила она, скрестив руки на груди. Лоран неловко примостился за спиной у матери, не обращавшей на него никакого внимания.              — Он не представляет свой дом сегодня, в отличие от тебя, — невозмутимо пояснил Майлакх, усмехнувшись. Владыка Ларкиртт прищурилась и дёрнула уголком губ, словно этот факт её веселил. — Ах да, если кто не знал, то наша Кордалейн получила моё официальное помилование, и будет говорить от имени Кхаэрльмаров!              — Чего?! — Сейвенар поперхнулся. — А это разве не надо заверять на Совете?              — А кто-то против или просто не умеет думать? — Верховный оскалился. Аркниладтх нахмурился, что-то соображая, просветлел лицом, явно сдерживаясь, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу, и смущённо кашлянул. Они все понимали что-то, чего не понимала она. — Так вот, наша маленькая Владыка Кордалейн, тоже должна сесть!              — Но стульчик то убрали, — меланхолично заметила Акседхай. — На коленки ко мне пойдёшь, дорогуша? Смею заверить, там уже как тридцать лет вполне удобно.              Кордалейн смогла лишь испуганно помотать головой, а госпожа засмеялась, но одними губами. Веселье не коснулось узкий, голубых глаз.              — Стульчик убрали, потому что Кхаэрльмары технически были исключены из Совета, так что уважаемой Владыке придётся воспользоваться серой зоной, функции которой исполняет господство Майлакх, — она была так удивлена тем, что её всерьёз называли Владыкой, что в упор не улавливала очевидного намёка. Святые, да это же безумие какое-то! Она же просто Кордалейн, даже не госпожа нормальная, какого хрена ей всучили этот титул? В чём смысл?! Владыкой может быть только Корвейлир, дядя или Аксартдхатт на самый худой конец, но никак не она! — Золотце, тебя все ждут развивая плоскозадие!              Она медленно повернулась к Верховному, заторможено переваривая то, чего от неё хотели. Серая зона. Господство Майлакх. Трон Дхаскара, занятый… Ну уж нет, её так просто не обманешь и не заставишь сидеть на коленях у этого ублюдка!              — Я поняла, — отчеканила Кордалейн, невозмутимо приблизившись к ступеням и… осознав, что таким образом её голова будет прямо у него между ног. Да как так-то?! Есть хоть какой-то вариант, где её не унижали?! Почему она вечно должна выбирать между дерьмом и мочой?! — Поняла.              Ступени показались ей менее кошмарным способом провести время, а мозг лихорадочно соображал, как бы ей просить слова почаще. Затылком она ощущала тепло его тела, и это отчаянно мешало думать, как и насмешливые взгляды большинства советников. Кордалейн не понимала, за что они с ней так, ведь в отличие от того же Авлеика, она не успела сделать им ничего плохого, как не понимала и то, зачем Дхаскар вообще это вытворил. Он ведь совсем недавно вёл себя так, будто они равны, будто являются друзьями или хотя бы приятелями, а сразу за тем унижал её самыми жестокими способами, чередуя кошмары с нейтральностью, на контрасте ощущающуюся, как блаженство. Это было просто нелогично.              — Подтверждает ли Совет наше всеобщее право участия? — голос Майлакха, раздающийся над её головой, звучал намеренно уныло, будто условности его сильно раздражали. Каждый из господ, успевших расположиться, зажёг в руках Свет, а Эвансфорт нажал на кнопку, включив лампочку. Даже умирая от стыда, отвращения и дискомфорта, Кордалейн нашла это настолько абсурдным, что с её губ слетел смешок. Данир скрипнул зубами. Наир Карраттак, на её удивление, посмотрел на неё с симпатией, надолго задержав зрячий алый глаз на её лице. — Золотце?              — Мой господин? — она не собиралась сдаваться без боя, пусть её единственным оружием и был сарказм. Дхаскар ведь тоже не использовал Свет. — Я подтверждаю.              Немхесса, Заорейн и многие другие резко нашли очень интересными узоры на своих кхефах, а Карраттак наконец отвёл глаз, пока его рот растягивался в подобии улыбки, открывая вид на верхнюю десну и зубы ещё сильнее. Конечно, она не победила, но сделать эту крошечную гадость было приятно, как и получить странное подобие поддержки с самых неожиданных сторон.              — Чудненько, — натянуто процедил Верховный, но быстро вернул лицу жизнерадостное, чуть язвительное выражение. — Итак, мы здесь сегодня собрались, чтобы покончить с ужасной войной, подло навязанной нам…              Он прервался и судорожно вдохнул, сдерживая смех. Взгляды макхи заискрились иронией, и лишь Данир Эвансфорт удивлённо вскинул брови.              — Нет, ну как же это плохо-о! — простонал Дхаскар, откинувшись назад. Как и следовало ожидать его нижняя часть съехала в противоположную сторону, и Кордалейн пришлось практически согнуться пополам, чтобы избежать лишних касаний. — Нет ощущения, что когда я это говорю, рвётся чья-то растянутая задница? Нет? Короче, ребята, я хочу капитуляцию Кхаэрльмаров, а вам надо только проголосовать за утверждение мирной бумажки и сойтись во мнении!              — Под капитуляцией подразумевается признание всех преступлений и полное возмещение нанесённого ущерба? — Акэйлин попросила слова коротким вопросительным кивком, а Майлакх, похоже, ответил тем же образом. Точность соблюдения процедур и протоколов явно имели важность только тогда, когда касались Кордалейн. — Если да, то мы застрянем здесь надолго.              — Да схрена ли? — Верховный, судя по звуку, отпил из бокала, а она съёжилась ещё сильнее, дрожа от отвращения и страха, но не за свою телесную неприкосновенность, а из-за непонимания деталей обсуждения.              Кордалейн всё ещё оставалась глупой маленькой девкой, с которой действительно нельзя было стрясти ничего, кроме роли условного миротворца и не менее условно особенных детишек. В каком-то смысле то, что с ней происходило, казалось даже справедливым… У неё были все возможности получить больше полезных навыков, но вместо этого она придавалась фантазиям, детским играм и беготне по пустоши. Сама виновата. Разберись она в законах, как любая нормальная макхи, желающая получить полные права, то может и не была бы сейчас столь беспомощна и бесполезна.              — Слово, — Кхольгвейн цокнула языком и встала, но говорить начала намного раньше. — Вейндмардхор права, при полном соблюдении традиций перемирия Кхаэрльмарам, — кстати, а что с их статусом вообще? — придётся возмещать ущерб, нанесённый конкретно моему господству в том числе, а у них сейчас с ресурсами негусто.              — Слово! — с неожиданно истеричной интонацией рявкнул Эвансфорт. — Благодаря этим ублюдкам от моих земель не осталось камня на камне! Вы, мой господин, заверяли меня, что компенсируете всё лично, в самые сжатые сроки, но если это переложат на…              — Ой-о-ой… — недобро и насмешливо прошелестела Акседхай одним выдохом.              Щелчок пальцев заставил её вскинуть голову, которую Кордалейн уже порывалась спрятать в ногах. Хмурясь, она попыталась сообразить, что так обрадовало госпожу.              — Это грязный приём, — тихо, очень ровно и подчёркнуто вежливо произнесла Немхесса, с заметным усилием удерживая лицо. — И, что намного важнее, того не стоящий. Потенциальная опасность от прецедента Акседхай намного выше, чем проблемы от утраты части вашей казны.              Она отчаянно желала попросить слова и просто взмолиться говорить полными предложениями, не опуская якобы несущественных объяснений, но не решилась, сознавая, что ей нельзя выставлять себя ещё большей дурой. Изучая заинтригованные и встревоженные лица советников, Кордалейн запнулась на невозмутимости Владыки Авлеик, поймавшей её взгляд и прищурившейся. Ларкиртт облизнула губы и зажгла в руках Свет, однако вставать не стала. Никто ничего не сказал, хотя нарушение традиций было очевидным даже для неё.              — Поправьте меня если я ошибусь, — прошелестела Авлеик, а остальные лишь зафыркали, будто никаких ошибок в исполнении Ларкиртт просто не могло существовать. Кордалейн тошнило от ощущения собственной неосведомлённости. — По прецеденту Кхаэрльмары будут обязаны выплачивать баснословные суммы господину Эвансфорту, Верховному дому и частично господам Шедмейксар, однако согласно озвученной прежде мысли, поставки ресурсов в отношении бунтовщиков прекращены по всем статьям.              Неуверенно выпрямившись, Кордалейн попыталась понять, зачем Владыка говорила то, что очевидно всем присутствующим… Всем, кроме неё. Ларкиртт ей помогала или издевалась, как Дхаскар и её поганый сынок, молчавший всё это время?              — Целиком и полностью обеспечить себя без поставок по Завету о Взаимопомощи затруднительно даже для стабильных и мирных господств, а Кхаэрльмары уже сейчас не в состоянии покрыть собственный ущерб, — тем же бесполым, монотонным, невыразительным голосом продолжила Авлеик, явно разбирая каждый вопрос, который могла бы задать Кордалейн, но не посылая в её сторону ни взгляда. — Нам всем плевать на разорение враждебного господства, но Кхаэрльмары не смогут выплатить репарации в сторону нескольких домов физически. Это в прямом смысле неисполнимо.              — Мы-то как-то выплачивали, — плотоядно и удовлетворённо улыбаясь буркнула Заорейн. Кордалейн поняла, что ей нравится видеть чужой дом в том же положении, в каком находился когда-то её. — Да-да, слово!              — Слово, — Сейвенар выпрямился. — Но выплатили же!              — Да чтоб ты так долги выплачивал… — Акседхай потухла, надулась и скрестила руки на безупречно гладкой и плоской груди, облачённой в полупрозрачную ткань до пояса.              — Слово! — Дхорнакар, включившаяся в игру, мазнула по ней глазами, но быстро сфокусировалась на Верховном, молча наблюдающим за представлением. — Госпожа Заорейн хочет сказать, что после исчезновения Восточного Союза, дом Акседхай выплачивал необходимые суммы вплоть до правления Дхакира Первого, что заняло почти четыреста лет! А мы после Чисток вообще ещё не расплатились, хотя на достаток никогда не жаловались…              — Занимательная минутка исторических фактов, дамы, но у меня стоит не то, о чём вы подумали, а вопрос… — Дхаскар шумно потянулся, опрокинув уже пустой бокал на пол с резким звоном. Кордалейн дёрнулась и от звука, и от пальцев, касающихся её волос. — На кой хрен это было надо?              — Слово, — Наир Карраттак заёрзал на кресле, и она вспомнила, что его дом тоже задолжал многим господствам немало денег за многочисленный Восстания. — Я полагаю, нас всех волнует то, что для исполнения вашей задумки Кхаэрльмаров придётся оставить в живых…              — Слово! — Данир, последние минуты молча сверлящий стол полыхающим от ярости и шока взглядом, заорал так, что вздрогнула уже не только Кордалейн. — Какая разница, живы они или нет, если я не получу свои деньги при жизни?! Четыреста лет, двести, шестьсот, вы хоть понимаете, что столицу при моих внуках не отстроят?!              — Понимаем, — она не разобрала, кто именно это прошептал, но слабо улыбнулась.              Все эти речи макхи были полны не возмущения, как ей казалось, а неверия в собственное счастье. Эвансфортов в прямом смысле слова раздавили, да, пусть вместе с Кхаэрльмарами, но всё же. Но долгие-долгие годы единственный дом менхи будет обречён на смертельно опасную нищету и банальное отсутствие крыши над головой, ведь никакой компенсации от Майлакхов, также пострадавших, не поступит. Если Кханрейлир и Аксартдхатт смогут наскрести где-то минимальные годовые взносы, то первым делом они пойдут Верховным, что отложит восстановление Эвансфортов ещё больше! Общий враг всех макхи оказался повержен самым позорным образом.              Кордалейн думала, что сойдёт с ума. Эвансфорты, как и она, ничего не сделали никому из этих господ, но те ликовали, пировали на их костях, просто потому что в далёкой перспективе их земли и место в обществе могли разделить меж ближайшими соседями, а раздражающе важных менхи в Новом мире больше не будет. Казнили не только Корвейлира со всеми Кхаэрльмарами, казнили и Данира, просто в отложенном по времени варианте. Его правнуки не увидят восстановления своего господства, ведь к тому моменту их попросту изведут.              Это — безумие. Самое жестокое и бессмысленное, но такое элегантное, что ей совсем немножко хотелось им восхититься. Двух полёвок убили одной стрелой. Как Эдаркхатт и Йеленну. Восхищение схлынуло мгновенно. Вот так поступали Майлакхи, уничтожая кучу невинных одним ударом, просто потому что имели достаточно коварства, ума и ресурсов. Просто потому что могли.              — Мы можем уже окончить выступление для самых маленьких? Оно мне очень понравилось, но имейте совесть! — Дхаскар отпустил её пряди и отодвинулся, принимая из рук слуги новый бокал. — Рад, что до всех дошло! А теперь голосуем, согласны ли мы использовать прецедент и оставить Кхаэрльмаров в живых до полной компенсации ущерба, нанесённого всем нам!              На миг повисла тишина, полная удивлённых переглядок. Советники опасались той скорости, с которой развивались события, и эта скорость, похоже, превышала даже мерки, свойственные Магкхасту и привычные его жителям. Кордалейн думала о том, что Майлакх исполнил данное ей обещание обезопасить её семью, но не упомянул о самом обещании и о договоре, заключённом меж ними.              Было ли это хорошо или наоборот опасно? Стоит ли ей слить информацию, обговорив все детали, согласно которым господам придётся голосовать?              — Меня одну смущает отсутствие конкретики и формы пакта? — Акэйлин вновь попросила слова кивком, хмурясь и перебирая разномастные бусы, обвивающие шею, нижнюю челюсть и плечи. — Где гарантии, что Кхаэрльмары соблюдут условия, а не нападут на нас в новом году?              — Слово… — задумчиво протянула Шихадарк, клоня голову набок. — И на каких правах это вообще будет? Хорошо, Владыка… Кордалейн у нас госпожа, но остальные лишены всего и вся, и по идее должны быть казнены.              — А вот это уже интересный вопрос! — Дхаскар хлопнул в ладоши, булькнул вином, потрепал её по макушке, вынудив вздрогнуть, а затем и вовсе оторвал задницу от трона, сумев погрузить зал в тишину. — Но в начале голосование! Детали потом, это сюрприз!              Кордалейн понравилось рассматривать ту гамму эмоций, которую советники скрывали с разной степенью успеха. Замешательство, раздражение, страх и много чего ещё, по итогу сводившегося к мимолётной, но читаемой ненависти. Она была не одна. Все они могли ненавидеть Верховного также, как и она, а значит…              — Нет! — Данир заскрипел зубами, нажав на кнопку с такой силой, что та сломалась. Нет, он не был ни в чём виноват, он мог бы спасти её, однако… Кордалейн и его ненависть, утопленная в беспомощности, удивительным образом понравилась. Она не одна. С его мнением тоже никто не считался. — Дом Эвансфорт не согласен!              — Дом Карраттак выражает согласие… — протянул Наир. Всколыхнулись жуткие алые щупальца. — С домом Майлакх, конечно.              — Как и Дхорнакар, — быстро вставила Гхамлейтт, натянуто улыбнувшись. — И не смотрите на меня так, не нам же одним сидеть в долгах!              Никто на неё «так» не смотрел. Кордалейн показалось, совсем на долю секунды, что на самом деле представлением было не холодное, скрупулёзное и пафосное соблюдение всех традиций, правил и протоколов, а вот эта шуточная гамма насмешек, крылатых фраз и подчёркнутой дружественности, будто макхи симулировали веселье и удовольствие от компании окружающих. Кажется, она окончательно перестала различать, где в Магкхасте правда, а где ложь.              — Дом Лайдаирик солидарен с Верховным, — Немхесса выглядела одновременно радостной и напуганной, словно сделала что-то приятное, но не совсем законное.              — Как и Акседхай, — блеснув улыбкой, отчеканила Заорейн, пожирающая вновь окаменевшего Данира взглядом.              — Вейндмардхор сохраняют нейтралитет, — Акэйлин прищурилась, отпустив бусы. Кордалейн решила, что её не особо заботило само решение, а важным госпожа считала именно потенциальный подвох.              — Шедмейксар тоже, — Кхольгвейн облизнула губы. Это слегка удивляло, ведь по-хорошему владыки металлов должны были первыми впрыгнуть в очередь за бесплатными деньгами, на получение коих по всей видимости собирались притянуть Шедгхор.              — Дом Шихадарк поддерживает перемирие по условиям репараций, — Менкейтт повела плечами, однако особого энтузиазма не выражала.              Кордалейн, чей мозг уже полыхал от попыток отыскать мотивацию в двух словах и одном жесте каждого советника, предположила, что Владыку Райнекара не особо волновала судьба Кхаэрльмаров, а вот Равантт и Рейдалар, приходящиеся госпоже ближайшими родственниками, могли оказать некоторое давление.              — Все прыгают, и я прыгну, — Селейн вновь всколыхнула цельное облако золотистых волос, похожее на кусочек ваты, неуверенно вздохнула и зажгла в ладонях неяркий, чуть розоватый огонёк. — Дом Лакхсайфир поддерживает Майлакхов.              — Аркниладтхи готовы согласовать перемирие, — процедил Сейвенар, чуть недовольно всматриваясь в разноцветный, переливающийся оттенками голубого, фиалкового и розового, тускловатый Свет. — Но пока будет нейтралитет.              По сути, победа уже была за ними по большинству голосов, но Кордалейн всё равно волновалась, разрываясь меж логическим мышлением и попытками не наблевать ещё раз от ощущения Верховного в столь ужасной близости. Мейссанкхоры слишком важны, чтобы игнорировать их прямой протест, разве нет? А что на счёт Владыки Церкви, способной, по слухам, накладывать вето на любую поправку в Законе? Вдруг, если они откажутся, Дхаскар пойдёт на попятную? В конце концов, его обещания ничего не стоили…              — Это наглость, Дхаскар, — негромко прошелестела Ларкиртт, откинув голову назад и возложив вес громадной кранты на спинку кресла. Кордалейн подалась вперёд, всматриваясь в пышущее Светом лицо, лишённое эмоций, но глаза сами собой сползли на Лорана, чьи губы шевелились, будто он говорил что-то матери так тихо, что звук не доходил даже до других макхи. — Ты же понимаешь, что никому, кроме тебя, это не выгодно? Даже твоя девочка предпочла бы видеть свою родню мёртвой, а не тонущей в дерьме и костлявых трупах, которые попытаются разорвать своих господ, когда поймут, что по их вине обречены на медленную смерть.              Кордалейн застыла, поперхнувшись воздухом. Авлеик была неправа, но с другой стороны… Она ведь и сама знала, что есть такие жизни, какие предпочтёшь смерти. Вдруг то, что случится с Кхаэрльмарами после подписания перемирия, будет страшнее простой казни, вдруг она делает с ними тоже, что и с собой? Но даже если так, как она может опять убивать своих близких чужими руками?              В любом случае, передумывать поздно. Голосов и так достаточно, чтобы принять решение в пользу перемирия, — шесть твёрдо высказанных «за» против трёх потенциальных «против» — и вряд-ли Дхаскар Майлакх испугается Владыки Церкви или Мейссанкхоров. Кхаэрльмаров-то он не боялся.              — Ты так думаешь? — Майлакх за её спиной усмехнулся. — Или просто плохо учила всю историю, которая не касалась Церкви?              На бескровных губах Ларкиртт вспыхнула слабенькая, едва заметная улыбка, что смутило Кордалейн сильнее её предыдущих слов.              — Ты прав, кажется, память и впрямь меня подвела, — Авлеик выпрямилась, чуть скривилась, махнув рукой в сторону сына так, будто он был навязчивой мухой, а затем зажгла Свет в пальцах и принялась им играть, явно демонстрируя яркость и навык в его направлении. — В прецеденте Акседхай они выплачивали часть суммы через передачу земли, не так ли дочь моя?              Заорейн вскинулась и приподняла брови, кивнув с лёгким опозданием. В тускло-голубых глазах мелькнуло раздражение. Разговоры о былом крахе её дома ей очевидно не нравились.              — Именно! — Дхаскар говорил так, что Кордалейн не сомневалась в существовании широкой улыбки на его лице. — Каждая пострадавшая сторона имела право выбрать, как именно они желают компенсировать свои потери… Где же тут выгода сугубо для меня, если я землю получить не смогу чисто географически?              — Да на кой хер мне нужна земля, которую я не смогу прокормить?! — Данир резко подскочил, забыв обо всех правилах. — Вы издеваетесь надо мной?! Я просто сдохну раньше Кхаэрльмаров, хотя это они на меня напали!!!              Эхо от криков билось о стены зала не меньше минуты, пока остальные советники переглядывались, давя улыбки. Кордалейн ожидала, что Эвансфорта поставят на место или просто засмеют, но Кхольгвейн попросила слова и прокашлялась, будто ничего и не было. Эта маленькая истерика Данира не засчитывалась не только законом, но и всеми присутствующими, использующими его поражение ради своей выгоды.              — Дом Шедмейксар выбирает оплату через территории, — промурлыкала она, задумчиво поглаживая одну из многочисленных металлических бляшек. — Найессе-Адхо и Наэйсхаст вместе со всеми землями до Врат… Это я так, на будущее.              — А не жирно тебе будет? — Верховный хмыкнул, а Кордалейн, вообразив карту родного господства, к своему удивлению отметила, что Шедмейксары отгрызали не так уж и много. Кусочек земли, заходящий за Врата — два прямых, напоминающих незакрытые до конца двойные двери, Разлома, разделённых большой территорией, — не имел никакой ценности. — Два города и я себе хочу!              — Один низший, — невозмутимо парировала Кхольгвейн, вызвав у Майлакха ещё один смешок. — За Шедгхор, и ещё один, за моральный и производственный ущерб.              — Раз уж зашла речь о морали… — Ларкиртт тонко улыбнулась, прикрыв тяжёлые веки и вновь откинувшись на спинку. — Церковь Света принимала непосредственное участие и поддержку в обороне господств от захватчиков. Полагаю, что и нам справедливо получить часть возмущения, наравне с господами Мейссанкхор, высылавшим материальную поддержку бравым защитникам Эвансфорта. Так что я поддерживаю перемирие, как и требует Книга Света.              Варнокгхайд попытался не подавать виду, но случайная ремарка Авлеик заметно его взволновала и заставила пересматривать заранее сложенное мнение второпях. Кордалейн зажмурилась, ощущая, как слова Ларкиртт, рассчитанные на десяток целей одновременно, прожигают в её голове дыру. Думать о таком количестве лазеек в законах, о выгоде, кою мог извлечь каждый дом, о гипотетических реакциях и ходе мыслей всех присутствующих, а одновременно с этим держать лицо… Да она сойдёт с ума, если попытается прожить хоть день в таком режиме!              — Я прошу слова… — негромко протянул Мейссанкхор, вставая и опираясь руками на столешницу. Пятнистое, вечно хмурое лицо выражало задумчивость, подбирающуюся к развязке мысль и первые признаки озарения. — Мы все сейчас опираемся не прецедент Акседхай, но ведь из него вытекает и получение Шихадарками территории на суше, которая прежде не имела к их владениям никакого отношения, даже географически, как выразился Верховный Владыка.              Менкейтт кивнула, прищурившись. Кордалейн открыла рот, осознавая, насколько наглая идея родилась в голове у этого макхи.              — Владыка Данир в неформальной обстановке обронил, что не способен прокормить имеющиеся земли в сложившейся ситуации, — негромко отчеканила Ларкиртт, подперев щёку кулаком. — Вы же это говорили, не правда ли, Эвансфорт?              Кордалейн не выдержала и ахнула, закрыв нижнюю часть лица руками. Святые, они что, все сговорились заранее? Невозможно же такое придумать за те полчаса, что шёл Совет! Неужели Дхаскар знал, как будут думать господа, и поэтому был так уверен в исполнении их договора?              — Да вы… Да как ты?!.. — Эвансфорт вскочил, ошеломлённо хватая ртом кислород и дрожа. Некрасиво лицо исказилось от ярости, но и он, и все вокруг прекрасно знали, что Данир не может сделать ничего, кроме сотрясания воздуха. — Я не просил слова, это не имеет никакого веса!              — Правда? — Дхаскар Майлакх вновь улыбнулся голосом. — А я решил простить тебе твою оплошность и засчитать это за мнение, внеся протест в стенограмму… Жаль, что всё так получилось, я не хотел!              — Да какая разница где и как я это сказал?! — Данир сжал край стола до белых костяшек, задыхаясь от злости. — Вы не имеете права отнимать у меня земли! Я не согласен! Пусть Мейссанкхоры берут свой клочок от земель Кхаэрльмаров, но на мои зариться не имеют права!              — Ну вообще-то… — Сейвенар Аркниладтх расплылся в ухмылке, попросив слова кивком. — Когда у нас четыреста лет назад был голод, и поставка ресурсов через Разлом оказалась затруднительна, то Секхмир Первый передал Аркхол, находящийся по ту сторону, дому Мейссанкхор, чтобы обеспечить безопасность жителей. Наш Владыка подписал согласие постфактум, потому что гонцы также не могли добраться до столицы.              Кордалейн поняла, что сам факт того, что кому-то доставалось то же несчастье, что и его предкам, радовал любого советника до мокрых штанов. Ну или не просто кому-то, а конкретно Даниру Эвансфорту.              — Да-да, там даже Завет переписывали! — радостно хлопнув в ладоши, подтвердил Верховный. — Как там эту поправку…              — О недееспособности? — флегматично предположила Акэйлин. — Учите законы, господин… Эвансфорт.              Кордалейн перевела глаза на Данира, выглядевшего так, будто он находился в шаге от слёз. Им крутили и вертели, как того хотелось господам, а он не мог ничего им противопоставить, также, как и она. Жестоко и ужасно, но пока Дхаскар третировал и унижал кого-то ещё, она ощущала себя в подобии безопасности, и физически не могла страдать по поводу этой очевидной несправедливости. Да, пусть он ничего плохого не сделал, пусть его родные убиты, пусть о поправке о недееспособности никто бы не вспомнил, если бы это не касалось менхи… Плевать. Сейчас жертвой откровенной травли являлась не Кордалейн Кхаэрльмар, и на том спасибо.              — Дом Мейссанкхор выражает согласие с перемирием при условии передачи ему Кирлайхаста на землях Кхаэрльмаров и городов Эвансфортов, находящихся меж упомянутым городом и нашей территорией.              Кордалейн даже представить себе не могла, сколько дерьма польётся на Данира из-за этих условий. Теперь от Великого моря их отрезали три границы вместо одной, в три раза больше таможенных взносов, если речь зайдёт о поставках по воде, торговля с Лайдаириками сдохнет, обход Очей больше не будет под их контролем, как и Нокхфорт — остальные ближайшие города она не помнила, — да и вообще, это походило на потрошение трупа, а не на делёжку территорий. Даже то, что ему придётся обеспечивать меньше рабов, на фоне всего прочего выглядело утешительным призом на смертном одре. Безумие. Чистое безумие и произвол, как и вся политика Нового мира.              — Я… — Эвансфорт попятился, едва не споткнувшись о стул. — Да как вы… Это…              Он явно хотел сказать больше, жаждал обматерить их всех с ног до головы, избить или умертвить, но просто не мог, опасаясь того, что с ним сделают за попытку защититься. Самооборона в господствах считалась преступлением, а не смягчающим обстоятельством, если ты никому не нравился.              Карие глаза Данира опустели, а широкая спина сгорбилась. Прошептав несколько абстрактных ругательств, он развернулся и зашагал к дверям.              — Раз дом Эвансфорт не может присутствовать на Совете, то его голос в дальнейших обсуждениях будет засчитываться как нейтральный, — удовлетворённо проворковал Дхаскар Майлакх ещё до того, как Данир успел выйти. — Итак, в силу того, что мы с Владыкой Кордалейн выдвинули идею перемирия, то мы же её и поддерживаем, не так ли, красавица?              — Да, — её тоже как будто вычеркнули из обсуждения, просто в отличие от Эвансфорта её голос был по определению положительным. Она ничего не могла сделать, абсолютно ничего, и даже её самопожертвование представляло из себя выбор без выбора. — Да… Извините, а наш с вами личный договор войдёт в список условий о помиловании моей семьи и перемирии?              На долю мгновения повисла заинтригованная тишина, разбивающаяся лишь о дыхание и отдаляющиеся шаги Данира. Кордалейн так и не поняла, какие последствия будут от разглашения этой информации, но молчать уже не могла, ощущая, что должна сделать хоть что-то, чтобы не оставаться такой же жалкой и лишённой намёка на свободу воли, как Эвансфорт.              — Перемирие поддержано перевесом голосов, — невозмутимо, но неожиданно тихо констатировал Верховный. — Получается, переходим к любимым вами деталям! Начнём, собственно, с того что озвучила наша маленькая Владыка…              — Всё, что вы тут решили, будет исполнено, только если я выйду за него замуж, — до того, как договорить, она сообразила, что промазала со своим способом борьбы за последние крошки свободы. Если она не исполнит своё обещание, то от этого пострадают не только Карлайд, Кханрейлир и Аксартдхатт, но и остальные дома, лишившиеся таких необходимых новых земель, так что об отказе или побеге речи не пойдёт. Шедмейксары и Мейссанкхоры сожрут её живьём, как только она хоть попытается увильнуть от кошмара, гарантирующего им грёбанное возмещение ущерба. В целом, это ничего не изменило, но сознавать, насколько она теперь важна для всех этих господ, было жутко. — Я имею ввиду… Перемирие.              Как же глупо она звучала на фоне взрослых советников! Мямлящий, глупый ребёнок, которого слушают вынужденно, чтобы не оскорбить… владельца.              — С полным переходом? — Акэйлин вскинула брови, а Заорейн сдавленно хихикнула. В остальном, эта сумасшедшая, как ей казалось, новость, не вызвала ни у кого никаких эмоций, будто советники не сомневались в исполнении её части договора. — Вы говорили об этом прежде, так что меня волнует вопрос о том, кто останется Владыкой Кхаэрльмар. Не хотелось бы видеть на этой роли бунтовщиков, пусть и помилованных задним числом.              — Заднее число мы используем только в сторону Данира, потому что он нам не нравится, а Кордалейн вызывает у нас нежные чувства, — Дхаскар Майлакх погладил её по голове, напомнив о том, что может. Она заметила, как после ухода Эвансфорта тон разговора опять изменился, однако флёр фальши отчего-то никуда не делся. — Но да, я действительно планирую снять с неё тяжкую ношу владычества, чтобы не портить чудесные годы юности!              «А твой хер мне годы юности не испортит, поганый ублюдок?» — с налётом меланхолии подумала Кордалейн, сопоставив ущерб от сложностей владычества и бесконечного колеса страданий, на которые её обрекали, и к которому ещё и добавлялся переход в дом Майлакхов. Ей не оставили даже фамильного имени, в то время, как собственное и так казалось ей измазанным в грязи, предательстве, крови и сперме.              — Но все проблемы, которые могут появиться из-за передачи власти, я решу одним маленьким пунктиком в пакте перемирия! — радостно добавил Верховный, не обращая внимания на то, как она сжалась. Хотелось плакать, хотелось опозориться, доказать им всем, что это не её решение и не её выбор, показать, что её заставили, но слёзы никак не шли, застревая в груди пульсирующим комком. Или это было сердце? — Кхаэрльмарам и их менкграитам запрещено покидать пределы своего господства и любое нарушение этого приказа будет расценено, как обнуление перемирия и легализация казни! Пункт вступает в силу с момента, когда Кхаэрльмары покинут чужие земли!              Наир Карраттак чуть усмехнулся, припоминая времена, которые застал лично, когда его собственный дом жил по такому приказу. Одно из Восстаний, кажется, вообще таковым называлось, только потому что лодка Карраттаков с парой менкграитов разбилась, а те выбрались на неправильный берег.              — Все согласны? — господа зашелестели различными подтверждениями. — Отлично, тогда пойдём по пунктам… Записываем!              Писарь, забившийся в угол зала так глубоко, что его стол виднелся лишь из-за лампы, достал новый, большой и широкий лист плотной бумаги и… Лучше всего это действие описывалось выражением «встать в стойку».              — Дом Кхаэрльмар обязуется… — Кордалейн уткнулась лбом в колени и зажмурилась. Её тошнило, голова кружилась, руки вспотели и тряслись, а в мозгу зияла дыра. Сил просто не осталось, и даже слушать пункты, гвоздями забивающие крышку гроба всего её дома, ощущалось пыткой. — Как я уже сказал, не покидать территории, оставшиеся за ними после передачи оговоренных выше в руки домов Шедмейксар и Мейссанкхор, выплачивать ущерб, нанесённый домам Майлакх, Авлеик и Эвансфорт, общая сумма которого будет подсчитана после подписания договора… Оставь пропуск, золотце! Цифр на десять-одиннадцать с большим отступом! Обязуется вывести все войска до… сотого дня этого года, пусть будет без перебора с рамками и пинков под сраку, прекратить торговлю с любыми другими господствами, как и любую передачу ресурсов, не входящую в определение компенсации, выйти из списка высоких домов, подверженных Завету о Взаимопомощи и всех его подпунктов, из Высокого Совета и системы господств, как таковых, а также согласовать то, что нарушение всех вышеперечисленных условий будет расценено сами уже знаете, как! Конкретно Кордалейн Кхаэрльмар обязуется снять с себя титул, а затем перейти в дом Майлакх через замужество!              — Охереть… — Лакхсайфир не выразила и десятой части от того, что чувствовала Кордалейн. — Это же тотальная изоляция, нет? Даже Карраттаки так не жили…              — Времена меняются, — отчеканил Наир.              В ушах зазвенело и гул только нарастал, не позволяя расслышать то, что говорили другие господа, чьи рты беззвучно открывались. Тошнота усиливалась, виски ломало, будто схлынувшее действие стимулятора отчего-то решило вернуться и напакостить напоследок. Она безвольно обмякла, даже не сознавая, что опирается спиной на ногу Верховного, и тупо смотрела на пожилого писаря, раздражённо и размашисто конспектирующего всё сказанное, и явно вносящего поправки в небрежные формулировки. Как долго он этим занимался? Смог ли привыкнуть к тому, что никто не пытается упростить его работу, а лишь вынуждает делать сверх необходимого? Сможет ли привыкнуть к такому она? В её королевстве законы говорились чётко, чтобы рабам не приходилось ломать голову в попытках перефразировать всякие «сами знаете как» и прочие глупости…              Нет! Хватит уже молоть чепуху! Нет никакого королевства, не будет никогда, как и намёка на что-то хорошее! Теперь единственным проблеском добра в её жизни является лишь зло, причиняемое кому-то другому! Все рабы Кхаэрльмаров умрут от голода, а они сами… Будут жить. Всё. Этого она добилась. Молодец, Кордалейн Кхаэрльмар, ты героиня.              — Теперь по второй стороне, как бы прискорбно ни было возлагать на наши плечи всякую муть… — заметно тише продолжил Дхаскар, отчего-то не трогая её вновь. Кажется, с условиями все согласились, а её молчание восприняли за знак согласия. — Дом Майлакх обязуется отныне и впредь не наносить вреда представителям дома Кхаэрльмар, как до, так и после подписания, а соблюдение правосудия за свершённые ими преступления в ходе Восстания оставляет на волю Кордалейн Майлакх, которую я, как Владыка Владык, Верховный и всё прочее прекрасное, назначаю ответственной за коммуникацию с… Господством Кхаэрльмар, объявляемым мною же отдельным субъектом, не входящим в Единую систему господств, а контролируемом новым сводом законов, обговоренном после заключения договора.              Кордалейн Майлакх. Оба этих слова стоит запретить и карать за употребление, как вместе, так и по раздельности, мучительной смертью.              — И всё? — Шихадарк удивлённо вскинула брови.              — А мне им в ножки надо поклониться? — Верховный шумно фыркнул. — Будут живы-здоровы, что после всяких Эвансфортов, которые столица, уже вот те, на те, хер в томате! Ладно, ещё можно вписать, что убивать их подданные господств тоже права не имеют, вплоть до выплаты репараций…              — А если вылезут? — Заорейн облизнула губы.              — Побить и закинуть обратно! — уже раздражаясь, отозвался Дхаскар Майлакх. — Я поставлю блок-посты по всей линии границы… Да не надо рожу кривить, Гвейн, за свои деньги поставлю, вам их только снабжать!              — И работать на них… — Мейссанкхор цокнул языком и покачал головой. Костяные бусины, нанизанные на его косы, зазвенели, и этот звук показался ей грохотом сигнальных барабанов. — Не менкграитами же их «бить».              — К слову о неоплачиваемом труде на благо этого так называемого перемирия… — с заметным недовольством процедила Кхольгвейн. — Что за приказ по дхарам?              — Вот, кстати, да! — Немхесса Лайдаирик оживилась. — Вы можете как-то объяснится, Владыка Майлакх? То есть за триста лет истребить этих тварей не вышло даже вашими усилиями, а тут мы должны своими руками в сжатые сроки?              — Не то, чтобы меня это сильно беспокоило… — Акэйлин стрельнула глазами в сторону Шедмейксар, но явно имела ввиду не саму Кхольгвейн. — Но вас с сёстрами, Варногкхайд, я обрадую. Так как у вас теперь граница к Кхаэрльмарам прилегает, то и к вам этот приказ тоже относится.              Мейссанкхор вскинул брови, но не выразил явного раздражения, а лишь пожал плечами, хотя охота на дхар очевидно не являлась чем-то обыденным… Охота на дхар.              Ощущение было такое, будто её стошнит самими внутренностями, ноющими, перекрученными и воспалёнными. От позвоночника по всему телу расползалась липкая лихорадка, кожа горела, как на солнцепёке, но холод вынуждал стучать зубами.              Кордалейн показалось, что пройдя через Великий Разлом она попала в параллельную вселенную, где всё вроде было точно также, но состояло из абсурдного бреда. Ну правда, разве может такое обсуждать в её настоящей действительности? Разве кому-то в голову придёт истреблять дхар, назначать четырнадцатилетнюю дуру Владыкой, пусть и временной, погружать один из высоких домов в тотальную изоляцию, а затем растаскивать земли другого дома, как кусочки пирога на распродаже, и всё это меньше, чем за час? Это же просто нереально, это не по-настоящему, это бред и какая-то ловкая иллюзия, точно такая же, как и её волшебный остров!              …Или остров был настоящим, а всё это — выдумкой?              Она больше не могла различать, что реально, а что нет. В её королевстве всё было слишком хорошо, чтобы представлять из себя правду, но оглядываясь по сторонам Кордалейн видела то, что выглядело слишком плохо, просто карикатурно ужасно, чтобы быть истиной. И там, и там царил невыносимый, недостоверный перебор по эмоциям и атмосфере, и она не знала, какой именно версии доверять. Нет, всё не могло закончиться так хорошо, чтобы ей удалось отыскать чудесный остров, чтобы никто не умер, а она сама получила забытый титул из Старого мира, но и Корвейлир не мог так страшно погибнуть на её глазах, и менкграит не мог делать с ней такие ужасные вещи, и советники не могли так себя вести, и уничтожать запасы дури Дхаскара Майлакха она бы тоже не смогла! Это слишком абсурдно, это не может быть правдой, и именно поэтому ей так спокойно…              Да, она подсознательно понимает, что всё это — иллюзия, и потому не ощущает такого количества эмоций, как должна. Наверное, всё, что было в Найитгхоре — настоящее, наверное, и впрямь всё изменилось после Великого Разлома… После Хозяйки! Вдруг эта злобная старая карга наколдовала ей галлюцинации, кажущиеся реальностью? Нужно только вырваться из-под её власти, отыскать Раила и сбежать уже по-настоящему!              …Но не кажется ли само существование Хозяйки Зелёного Света также чересчур абсурдным? Что если и её тоже нет? А что тогда есть?              Найитгхор. Детство. Отец, Аксартдхатт, дядюшка, Карлайд, Джесс и вот это вот всё, оно точно настоящее. Неидеальное, но и не кошмарное, с минусами и плюсами, достоверное, естественное, логичное и знакомое. Это точно не иллюзия, ведь там не было никаких тайн, чудес, злой магии и безумия. Значит, всё изменилось, как только она покинула родной город, как только упала с купола… Вдруг она до сих пор лежит у стен со сломанной шеей и видит странные сны, в которых происходит весь этот бред, порождённый болью, испытываемой ею в моменте падения?              Проснуться, проснуться, ей надо проснуться! Вернуться в реальность, какой бы та ни была, избавиться от двух переборных иллюзий, исправить всё, что только можно, убедиться, что за Великим Разломом и внутри него нет никаких богов…              Ну же, Кордалейн, просыпайся! Хватит подчиняться дурацким глюкам, ты же знаешь, что они не настоящие!              Мысли больше не соскальзывали с гладкого шарика, теперь соскользнуть с него, назойливо вращающегося так, чтобы она вечно оставалась наверху, предстояло уже ей. Упасть снова. Разбить лёд, разбить мутное стекло-зеркало, которое мешает увидеть реальность. Проснуться.              Кордалейн медленно встала, с трудом всматриваясь в плывущую картинку перед глазами. Сияющие лица советников расплывались, деформировались, светились столь ярко, что черты обретали плоскость и схематичность, тусклые факелы растягивались в полосы и спирали, закрывающие собой часть обзора, будто отпечатавшись на её зрачках, и сквозь пляску всех этих пятен света полупрозрачной тенью накладывалась зелёная, но не совсем, трава, цветы и деревья, колонны прямо на глазах обрастали трещинами, напоминающими о старости замка, а череп ныл от долгого ношения короны.              Ступеньки прыгали, уворачивались от её ног, но Кордалейн не сдавалась в своей попытке добраться до стола. В ушах что-то шумело, трещало и шуршало, а на периферии слуха чудились голоса, должно быть, относящиеся к реальной реальности. Что-то говорил и Дхаскар Майлакх, но вот это уж точно была галлюцинация, и она не беспокоилась, что он её поймает — иллюзии бесплотны, его рука просто пройдёт сквозь неё.              Обойти стол, обойти пятна Света, избежать соприкосновения с этими острыми, режущими на вид, лучами, найти ледяной мутный пол… Он должен быть, должен, чтобы она могла через него провалиться! Проснуться, упасть снова, чтобы падение завершилось, чтобы она очнулась на песке у стен Найитгхора…              — Ты куда, дорогая? — одно из пятен протянуло к ней щупальце, и Кордалейн отшатнулась, раздражаясь, что вместо того, чтобы изучать пол, она должна отслеживать этих тварей, прислужников иллюзии. — Есть кто дома?              — Кордалейн, тебе нужно подписать первую ступень договора, иначе мы не сможем передать его на заверение твоей семье! — другое пятно, чуть менее агрессивное, скруглённо-квадратное, звучало заманчиво, но она знала, что и оно лгало. Все здесь врут, все играют в игру, все притворяются. — Пожалуйста…              — Святые, мы реально настолько хреновая компания, что от нас сбегают уже второй раз? — насмешливо трещало третье. — Да сделайте уже кто-нибудь что-то! Дхаскар, ты её накачал или что вообще происходит?              Подъёмник. В него можно упасть, но она никогда не видела его дна. Там точно есть лёд, а под ним есть реальность. Нужно спрыгнуть в подъёмник, но уже не на кабину, а в самый низ. Это логично.              Одно из пятен оторвалось от стола и двинулось к ней, преграждая дорогу к дверям, чей размер никак не мог стабилизироваться, то сужаясь до размеров дверцы у Сердца в Пристанище, то разрастаясь до многих километров в высоту, как Разлом. Кордалейн отпрыгнула в сторону, избегая контакта, разозлилась из-за того, что до подъёмника слишком далеко и юркнула под стол, сквозь щель меж двумя пятнами, отчего-то пустующую. Она просто посидит там, дождётся, когда пятна уйдут, и доберётся, куда надо. Нужно только хорошо спрятаться и набраться терпения.              Скрутившись в клубок, она зажмурилась и зажала уши руками, спасаясь от нарастающего треска и гула. Тошнота и головная боль сделались невыносимыми, и Кордалейн попыталась снять корону, но та уже расплавилась от близости пятен Света, стекая по черепу и плечам тончайшими, но невероятно тяжёлыми нитями. Кордалейн скрипнула зубами и решила избавиться от тяжести любым способом, стаскивая натёкшее на плечи и руки золото, раскалённое, липкое и похожее на частично свернувшуюся кровь, обрывая нити, впившиеся, вросшие в скальп, борющиеся за своё место вспышками боли, которые сопровождали их удаление. Одно из предплечий нити оплели целиком, душили, стягивали, мешали шевелить рукой, и она торопливо освобождала кожу, не обращая внимания на то, какой мягкой, липкой и горячей та оказалась.              Пятна кричали, шипели, удивлялись, но не лезли к ней, то ли считая это ниже своего достоинства, то ли потому, что не могли найти её, потому что она была достаточно низко, близко к полу и ледяному порталу в реальность.              Кордалейн едва успела испытать облегчение и проморгаться, как вдруг щупальце, алое, отвратительное, текучее, деформированное, словно переломанная сотню раз конечность, забралось под стол, слепо шаря по полу, а затем ухватило её за плечо. Все силы, все остатки сознания и сосредоточенности, засосало в пасть этого щупальца, забитого тонкими, полыми клыками, извергающими яд. Она вскрикнула и попыталась вырваться, но чем сильнее Кордалейн сопротивлялась, тем быстрее насыщалась алая тварь.              Зрение гасло, будто всю чёткость, гамму цветов и способность видеть в глубину пространства отрезали по кускам, будто водружали меж её глазами и миром мутную стекляшку, а слух и вовсе стал таким тусклым, словно в уши натолкали ваты, но вот осязание… Как же больно сидеть на камне!              Кости будто бы резали кожу изнутри, гладкий на вид мрамор царапал голые ноги и руки, дерево, из которого изготовили стол, забивалась в поры тысячей заноз, а тонкая ткань ощущалась, как липкий слой мёда. Кордалейн ослепла и оглохла, но каждая часть тела невыносимо болела, словно то, что удерживало её над пропастью настоящих ощущений, резко пропало… Позвоночник и поясница ныли. Да, всё верно, она ведь переломалась, пока падала с купола! Всё хорошо, она просыпается, и щупальце вовсе не злое, а хорошее, потому что алый — холодный, а злой только красно-рыжий.              — Лучше, чем оргазм, скажи? — прошелестело тусклое, золотящееся дрожью пятно.              Кордалейн улыбнулась и кивнула. Просыпаться лучше, чем что угодно.