Глава IV — Джесс.

      Песок больше не казался ему чем-то враждебным, плохим или отталкивающим, чем-то, от чего следовало защищаться, о нет. Песок, тёплый или холодный, рассыпчатый или оплавленный, отныне был самой лучшей вещью во всём Новом мире, как минимум от того, что свидетельствовал о том, что Джесс покинул Вечную Ночь. Да, конечно, песчинки забивались под одежду, липли к потной коже, путались в волосах и скрипели на зубах, но они, лишённые мёртвого отсутствия температуры и мелкой, пыльной фракции, свойственных Разлому, доказывали, что Старый Бог больше его не тронет.              Тварь вообще больше никого не тронет, если Джесс засунет в задницу свои любовные порывы, и вернётся к тому, с чего начинал лет эдак в одиннадцать — ежедневной мастурбации. Вот так просто решалась судьба мироздания.              Джесс лежал на песке часами, если не днями, судя по тому, что солнце успело закатиться, а затем встать как минимум один раз. Вставал, только чтобы выдавить из себя последние остатки жидкости и нахлебаться ещё из какого-то подозрительного, мутного ручья, а затем валился наземь вновь, при всём этом ни на миг не прекращая умственной деятельности, не считая, разумеется, тех моментов, когда он проваливался в странный, обрывочный, нетвёрдый сон.              Столько вещей стали понятными…              Аксартдхатт не просто напоролась на свой клинок. Старый Бог сделал это, может шутки ради, может, чтобы заставить Джесса оказаться в Разломе, а может и для того, чтобы приблизить крах Кхаэрльмаров. Зачем? А разве жонглёру нужен веский повод для верчения шариков, для демонстрации своего навыка окружающим? Слова Энейммы Эвансфорт были не просто последним актом защитного безумия, это было то, что ей сказал Старый Бог, которому она так яро молилась. Мог он это сделать? Конечно, почему нет? Покойная госпожа вполне могла столкнуться с юношей в белом посреди Вечной Ночи и принять его за своего идола… Которым он и являлся? Что появилось прежде, бог староверов или тварь в Разломах? Были ли они едины всегда или чудовище просто украло себе красивое имя и статус в какой-то момент? Неважно. Адек Йеленнель поверил в Джесса и его исключительность, по крайней мере начал это демонстрировать, после того, как их армия пересекла Очи. Теперь он не сомневался, что мальчишка услышал что-то там, во тьме, услышал и поразился так, что не смог сомневаться. Будь ему четырнадцать, будь он таким же глупым, необразованным, неподготовленным и наивным, как Адек, то тоже бы поверил якобы прекрасному существу из Разлома…              С самого начала Старый Бог хотел, чтобы дурацкая, нелогичная, бессмысленная сделка, была заключена с Джессом. Вопрос, почему именно с ним, оставался открытым.              Он не был особенным сам по себе, ведь именно Жонглёр сделал его таковым. Избранным, как тогда сказал Йеленнель, а он и не заметил, не принял во внимание, засчитав за предсмертный бред. Почему он? Почему Джесс должен отдуваться за всё человечество? Нет, ясно, что дело не в нём конкретно, тут что-то другое… Менкграитов много, а вот крови от Света куда меньше. Вдруг этот фактор был для Старого Бога особо важным, вдруг он хотел, чтобы вся тяжесть идиотской клятвы свалилась именно на того, кто уже привык к сложной «срединности» своего существования? А если смысл был в том, чтобы скинуть испытание на Джесса, но по сути связать его с господами и что-то сделать с ними? К примеру, вынудить Карлайда или Аксартдхатт поверить в Него?              А ещё оно упоминало Кордалейн. Думать в этом направлении ему не хотелось, но Джесс подсознательно ощущал, что именно там скрыта истина. Это была какая-то странная интуиция, граничащая с базовым пониманием — вода мокрая, макхи светятся, солнце на небе, а Старый Бог как-то связан с маленькой госпожой. Как будто он знал это всегда. Джесс также не хотел думать о том, что оно сделало с его мозгом. А ведь оно сделало, даже дважды. Поковырялось, что-то добавило, выдернуло, перемешало, залило цементом и обожгло кислотой, а потом заштопало, будто ничего и не случилось.              Это страшнее Аксартдхатт. Это страшнее войны.              До тех пор, пока Джесс Кхаэрльмарель не встретится с Иллой, Старый Бог не даст о себе знать. До тех пор, пока Джесс Кхаэрльмарель не полюбит кого-то точно также, как Иллу, Старый Бог не будет мучить людей в Разломах и не вторгнется в господства.              Он помнил это так хорошо, словно повторял чаще, чем своё имя. Он знал, что эти условия не забудутся, даже если его запытают до полусмерти, не забудутся за десятки лет, если он их проживёт.              «…Вторгнется в господства» — А вот это вообще, что такое? Доброе утро, менкграит Джесс, а мы будем обсуждать само существование такой вероятности, как полномасштабная война с самым настоящим божеством, язвительным, жестоким, злым и опасным? Нет? А почему?              Потому что в этом нет никакого смысла. Джесс не может просто подбежать к Аксартдхатт и попросить её свернуть войну, чтобы подготовиться к той, другой, с грёбанным Старым Богом, которого считает мифом весь Новый мир. Нет, может конечно, но ему не поверят. Тварь правильно сказала, единственный человек, способный поверить в такой бред, сейчас в плену, в Магкхасте, и она не способна никак помочь в гипотетической борьбе с божественными силами. То, что эта опасность существует, знает только Джесс, и даже для него это по сути не имеет никакого значения — к тому моменту, как эта большая война начнётся, он будет уже мёртв, потому что влюбляться в кого-то, кроме Иллы, он не планировал.              Всё это великое осознание, вся та информация, которая на него свалилась, в настоящем представляла из себя ничто. Разница есть Старый Бог или нет, собирается он нападать или же передумает, просто отсутствовала. Это ни на что не влияло, не влияет и не повлияет в ближайшем будущем.              А вот это уже было смешнее чего угодно. Такое знание, такой слом парадигмы, и всё в пустую, как хлопок незаряженного револьвера Эвансфортов. Громко, страшно и ошеломительно? Да. Важно? Нет.              Зато глупо.              Нет, серьёзно… Это же безумие какое-то, причём на редкость идиотское! Глупо, глупо, как же это всё глупо! И ведь даже не докажешь, что всё это в Разломе действительно было не плодом его больной фантазии! Не произошло никаких чудес, кроме тех, которые он мог увидеть в галлюцинации!              Придумал он всё или нет? Сошёл ли с ума Джесс Кхаэрльмарель? Однозначно, но насколько? Где, мать вашу, его личная точка на линии, иллюстрирующей градацию сумасшествия? От странных заскоков до веры в то, что с ним говорит Старый Бог, назначая его ответственным за весь мир, ага. Кажется, вопрос снят.              Джесс думал обо всём, думал, пока голова не разболелась до тошноты… Или дело было в сомнительной воде? Да какая нахрен разница-то теперь? В следующий раз придумает, как её прокипятить… Он всё равно решил остаться в пустоши, предаваясь бредовым размышлениям под палящим солнцем, пока не сдохнет, а что будет дальше с господствами, его уже не интересовало. Нападёт магическая армия Старого Бога? Отлично, на том свете он заготовит себе тарелку солёных сухарей, отыщет выпивку и будет наблюдать. Другие варианты и рассматривать смешно — каким-то образом идти к Кордалейн, рассказывать ей обо всём, а потом помогать собрать армию для ответного удара сверхъестественному врагу. Отличный сюжет для старомирской легенды, но не больше. Даже та история про Владыку каких-то там туманных островов, собравшего вокруг себя кучу благородных менкграитов в железных доспехах, размахивающего волшебным каменным мечом, трахнувшего сестру-ведьму и убитого плодом собственного инцеста была достовернее и по крайней мере забавнее.              Ему больше не хотелось убивать себя сейчас. Учитывая его сделку, это было бы сродни предательству всего мира, хотя… Может мир и заслуживал того, чтобы его предали? Может стоило устроить божественную резню прямо сейчас, обречь на это Дхаскара Майлакха и прочих отвратительных ублюдков? С этого ракурса убить себя хотелось страшно, и Джесс бы не колебался, если бы знал наверняка, что Старый Бог сделает со всеми побеждёнными. Если там что-то совсем уж плохое, то лучше не стоит, чтобы Кордалейн с Карлайдом и Иллой не попали под удар. Аксартдхатт? Пошла она.              Джесс тонул в удивительном, но приятном равнодушии. Пусть всё будет, как будет. Если его что-то и убьёт, то естественные причины, вроде солнечного удара или жажды.              Он всё ещё сомневался в реальности, но сама мысль о том, что судьба всего мира в его руках, что он в силах изменить, разрушить всё, что только от него зависят все живущие… Она опьяняла. Джесс мог бы обречь господства на что-то невероятное или страшное или всё вместе, мог, и именно поэтому не делал, растягивая удовольствие. Всё в его руках, всё зависит от него. Он важен, даже больше, он незаменим, впервые за всю треклятую жизнь.              Это было не только страшно, но и до безумия восхитительно. Джесс понял, какого быть господином. Больше, чем господином, ведь в отличие от макхи, его власть оставалась таинством, скрытая ото всех, кроме него, и от того безопасная. Это могущество было только для него, и отнять его возможно лишь вместе с жизнью.              Он никому не расскажет о Старом Боге, даже Кордалейн если они чудом встретятся, потому что после того, что произойдёт с ней в Магкхасте, маленькая госпожа вполне может посчитать его жизнь достойной платой за уничтожение этого проклятого мира. Пусть эта власть или горячечный бред, чем бы ни была история с Разломом, останется при нём, пусть никто никогда о ней не узнает. Нет, разумеется, Джессу очень хотелось, чтобы кто-нибудь восторгался его выдержкой, спасающей господства от завоевания, но и самого знания о своей заслуге вполне достаточно, чтобы жить.              Джесс мог жить.              Теперь, когда у него имелась весьма веская причина не умирать, жизнь переставала казаться настолько бессмысленной. Он был способен терпеть все эти ужасы, зная, что мучается не напрасно, что его страдания — плата за безопасность Иллы, её детей, его собственного ребёнка, и тысяч невинных людей, которые точно есть где-то в господствах, даже если ему и не довелось их видеть. Благодаря нему жил Карлайд и Кханрейлир, Наэнна, маленькие Эвансфорты, мужики из Магкхаста, весь Найитгхор… Отныне Джесс одним своим существованием спасал больше жизней, чем отнимал прежде, чем смог бы отнять за десятки лет. Польза, им приносимая, в кое-то веки окупала вред.              Он мог жить.              Плевать, как именно, насколько хорошо или плохо, с любовью или без, в одиночестве или с кем-то. Джесс мог жить, и хотя он всё ещё думал, что смерть проще, отныне у него был как минимум один повод двигаться дальше. Это должно было радовать, внушать восторг, открывать второе дыхание и жажду жизни, но он ощущал лишь равнодушие, прерываемое тоской и невыносимым сожалением, жалостью к самому себе.              Да, он мог жить, но всё ещё, мать его, этого не хотел.              Старый Бог воистину представлял из себя настоящее чудовище с самым едким и злым чувством юмора на свете. Зная, какая у него жизнь, он обрёк Джесса на этот кошмар, а затем всучил причину, по которой его нельзя оборвать. Как Аксартдхатт, только вот от госпожи было не трудно сбежать, её приказы получалось обойти, а саму её послать, куда подальше, а вот от Старого Бога не скрыться. Он не сомневался, что эта тварь узнает о случившемся сразу, как Джесс вскроет себе вены или влюбится в кого-то, как в Иллу — каким образом, интересно, он может вновь ощутить тоже самое к какой-то левой девке? — и от этого договора уже не выйдет отвертеться.              Он был обречён жить.              Мог ли Джесс поддаться тьме в глубине своего сознания и убить себя, наплевав на судьбу мира? Он не знал, не хотел знать, потому что слишком боялся обнаружить где-то в закоулках разума простое «да». В любом случае, пока жив хоть кто-то, кто не заслуживает такого ужаса, как встреча со Старым Богом, он готов… потерпеть. Терпеть, упиваясь собственной никому не известной значимостью.              Жонглёр дал ему вескую причину не убивать себя, обрёк на страдания, но также всучил и крошечный утешительный приз. Тебе не станет лучше или проще, Кхаэрльмарель, но теперь ты можешь дрочить и представлять, как сотни женщин благодарят тебя за спасение их жизней.              Смешно и глупо.              Может, на самом деле всё в мире казалось смешным и глупым, если спятить в должной степени? Может, поэтому Аксартдхатт постоянно улыбалась и считала себя умнее всех вокруг? Потому что для неё, как для эталонной сумасшедшей, открылась эта истина. Всё глупое — смешно, если у тебя есть чувство юмора, но абсолютно всё может быть глупым, если возомнить о себе достаточно дохрена. Наверное, даже страдания можно сделать поводом для смеха, если слегка напрячься, любые страдания, как чужие, так и свои. Вот он, к примеру, лежит себе под камнем, грязный, едва живой от обезвоживания, но такой абсурдно одухотворённый… Разве не уморительно?              Ему стоило сойти с ума намного раньше.              Джесс ощущал, что сросся с ландшафтом, с самой объятой закатом пустошью, если не разумом, то телом, и это оказалось приятно. Ему чудилось, будто он обрёл способность различать шорохи песка от ветра до шелеста от шагов зверей, что направление ветра отныне говорило ему больше, чем глаза, что пустошь приняла его, как свою часть. Песчаные полёвки, более жирные и крупные, чем на севере, пробегали мимо него без всякой опаски, а хищники, вроде пустынных кошек, обосновавшихся в норе на склоне холма, не беспокоили его, не пытались напасть. В дали, по гряде холма, дрожащего при взгляде через раскалённый воздух, двигалось стадо рогатых хортш, также зовущихся ночными быками. Кошки заметили стадо раньше, чем стадо их, и принялись окружать отставшего — больного или просто старого? — зверя, отбивая того от группы, которая даже не пыталась помешать нападавшим. Потому что так правильно. Слабые должны умирать, а иначе сильные не выживут.              Несколько стремительных прыжков, спасающих от ударов копыт и рогов или помогавших сбить добычу с ног, и вот уже туша кубарем покатилась по песку, а подняться не успела. Пятеро кошек вцепились зубами в лодыжки быка, мешая встать или отбиться, а две других царапали морду, когтями вырывая глаза, отковыривая пластины панциря, более мелкие и тонкие, нежели на теле или глотке.              Джесс вспомнил, что передние лапы у пустынных кошек больше похожи на ручки, и благодаря этому те способны в прямом смысле разрывать мозги, засовывая свои когтистые пальчики в череп, если ширина глазниц жертвы позволяла. Вспомнил, потому что лет пять назад Аксартдхатт шутки ради показала ему тело охотника, который не смог отбиться от стаи этих хищников. У него не было глаз и внутренних органов, хотя кожа на теле осталась почти не повреждённой, не считая вспоротого брюха. В брюхе ещё живой добычи кошки грели своих детёнышей, если ночь оказывалась чересчур морозной.              Бык перестал трепыхаться, а те две везучие хищницы, что хлопотали над мордой, облизывали пальчики своих лап-рук, пожирая мозг. Джесс вспомнил и то, что людям нельзя его есть из-за какой-то заразы, но вот у тварей пустоши к ней иммунитет. Стадо из пяти оставшихся быков, замершее на гребне холма и наблюдавшее за расправой, медленно спустилось вниз, прямо к телу убитого сородича, а кошки торопливо нырнули в нору, поблёскивая голодными глазами из темноты. Джесс подумал о том, что в пустоши практически нет травоядных. Здесь все были способны жрать то, что послала судьба, даже если та отправила тебе на обед любимого дедулю.              У кошек слишком маленькие зубки и коготки, чтобы справляться со столь толстым панцирем, каким обладали рогатые хортши, зато сами ночные быки вполне способны раздолбать бронированное брюхо друг у друга, насытится органами и отправиться дальше, на поиски лучшего лакомства, нежели дряхлый сородич, что они, в принципе, и сделали на глазах у Джесса. Стадо явно не бедствовало и не собиралось возиться с более труднодоступными кусками мяса, а вот кошки, выглянувшие из укрытия, принялись копошиться в распотрошённой туше — в полтора раза крупнее любой прирученной хортши! — выедая, выламывая панцирь, уже не держащийся на съеденных мышцах и коже, изнутри. Вскоре показались и котята. Джесс даже с расстояния слышал их удивительно милый, голодный писк. Один из детёнышей, самый маленький, но юркий, забрался в пасть мёртвого зверя и, судя по урчанию и хрумканью, решил добраться до брюшной полости через глотку.              Ночной бык умер, чтобы жили его родичи и враги. Джесс Кхаэрльмарель жил, чтобы его родичи и враги не умерли. Корвейлир Кхаэрльмар убивал и умирал ни за что и ни ради чего. Восхитительная иллюстрация шатких, несправедливых законов Нового мира.              Солнце зашло окончательно, а кошки наелись. Джесс с трудом поднялся на ноги и зашагал к туше, на всякий случай заранее достав кинжал, но хищники отчего-то на него не напали, позволив приблизиться к остаткам своего пира и опуститься на колени. Брюхо, грудина и таз оказались выедены начисто, но вот на конечностях осталось немного мяса, там, где ноги были слишком узкими, чтобы добраться до пищи изнутри, но слишком защищёнными панцирем, чтобы разгрызть снаружи. Ковыряя икры зверя ножом, он прикидывал, не успело ли мясо сгнить и безопасно ли его вообще есть. Охотники из нижнего города обычно ловили менее крупных и злобных животных, да и быков на севере водилось куда как меньше, чем здесь или на юге. Рогатые хортши очень нравились Ардакейн Кхаэрльмар, не только на вкус, но и на предмет развлекательной охоты, сильно сократившей поголовье за сотню лет её жизни… В целом, раз уж даже старая Владыка не брезговала, то и Джесс переживёт.              Нарезав себе достаточно пищи и завернув в оторванный рукав рубахи, он отошёл в сторону, лишь тогда заметив пустынных ворон, относящихся к тому же виду, что и Мясоедка, питомица Лэнка Сафинеля, — интересно, что с ней стало? — и стоило Джессу отдалиться на достаточное расстояние, как тройка птиц принялась выклёвывать то, что он не смог срезать.              А ведь он даже и не представлял, насколько много взаимовыручки, сотрудничества и взаимосвязи можно найти в пустоши, просто посидев на одном месте сутки… Всех этих хороших вещей здесь оказалось даже больше, чем в любом городе, среди людей.              Джесс вновь привалился к камню, но уже с другой стороны, спасаясь от морозного, вечернего ветра и раздумывая, стоит ли ему уйти дальше от Разлома или остаться здесь. С одной стороны, если кошки устроили в этом месте своё логово, то оно не может быть плохим, но с другой, всё те же кошки не всегда будут оставаться столь же дружелюбными. Однажды они не смогут поймать себе ужин, и им станет спящий, глупый менкграит.              Мясо оказалось холодным, неоднородным, жёстким и липким.              Менкграит. Дерьмо, как же он мог об этом забыть?! Он всё ещё оставался менкграитом, зависимым от Света на уровне клеток, и не мог жить один долгое время. Может, он пробыл им недостаточно долго, чтобы разлука с макхи его убила? Вдруг полгода — не такой большой срок, чтобы изменения стали необратимыми? Ему ужасно хотелось, чтобы всё было так, но риск слишком велик.              В своё время Джесс наслушался страшилок о том, что происходит с теми менкграитами, кто решает сбежать и преуспевает в этом деле. Несколько лун всё будет нормально, сила, скорость, регенерация и обострённые чувства никуда не уйдут, но вот потом, когда переданный Свет, тратящийся им неосознанно и постоянно, закончится, начнётся настоящий кошмар. Все дары Аксартдхатт пойдут на спад, исчезнут вовсе, однако он криво-косо сможет приспособиться к прежним возможностям простого менхи… ещё на пару лунных циклов, с постоянным ощущением жажды Света на фоне, и все эти дни с ним будут происходить жуткие вещи. Кости станут ломкими, даже по сравнению с обычным рабом, и чтобы получить серьёзную травму будет достаточно просто неудачно споткнуться. А спотыкаться он начнёт постоянно, потому что тело перестанет слушаться также хорошо, как прежде, зрение испортится с немыслимой скоростью, вплоть до слепоты, а двигаться на самые короткие расстояния окажется тяжелейшей задачей. Его организм попытается заполнить пустоту, на месте Света, потребляя в десятки раз больше энергии, чем необходимо, переваривая самого себя изнутри, и Джесс будет ощущать голод, набив желудок до отказа, ощущать слабость после суток сна напролёт. Слух сядет одновременно со зрением, утреннее или закатное солнце оставит на коже глубочайшие ожоги, мельчайшая царапина не заживёт, а весь жир и мышцы попросту исчезнут, оставив от него обтянутый гниющим пергаментом скелет.              Само лишение Света его не убьёт, о нет. Просто заберёт с собой жизненную силу.              Чтобы выжить после такого ему придётся есть круглые сутки напролёт, но при этом не двигаясь лишний раз для добычи пищи. Искать укрытия, достаточно тёплые или прохладные, чтобы первый же перепад температур его не убил, а ведь после отлучения жара и холод начнут действовать на него, как на новорожденного младенца! И никаких травм разумеется, ведь те не заживут, а заразить кровь можно будет от малейшего нарушения гигиены! Чтобы выжить, Джессу придётся найти стерильную коробку, обитую подушками изнутри, с безупречно комфортной температурой и бесконечным запасом еды, но без ламп, раздражающих глаза и кожу, и без посторонних, потому что простуда первого встречного раба осядет в его лёгких и разрастётся до смертельной пневмонии за считанные дни.              Ладно, может он и погорячился со своим решением остаться в пустоши. Если ему не повезёт, если эффект отмены Света его здесь настигнет, то у него не хватит сил и времени даже на то, чтобы добраться до ближайшего макхи и умолять его сделать себя менкграитом вновь. Это будет медленная, мучительная и неотвратимая смерть от случайного пореза, мокрых носков, натёртых пяток и ушибленной коленки, а о том, каким образом он умрёт, если его оцарапает пустынная кошка на когтях которой гниют останки сотен жертв, даже думать не хотелось.              Впрочем, его желания уже не имели значения. Возвращаться к Аксартдхатт придётся так или иначе, и может, когда Джесс решит, что мир пора ввергать в войну со Старым Богом, он сбежит в пустошь опять, наслаждаясь последними днями свободы.              А ведь этот поганый ублюдок в Разломе просто не мог не знать, что это с ним случится, что после всего пережитого Джесс будет вынужден не только продолжать жить в целом, но и продолжать ту жизнь, которую он ненавидел сильнее всего. Эта тварь знала обо всём и всё равно обрекала его на это, потому что… Ах да. Глупо и смешно, смешно потому что глупо. Наверное, очень забавно предвкушать мучения безмозглой обезьянки, о которых та ещё не догадалась!              И всё же за что оно так именно с ним? Неужели в одной из вероятных веток развития событий Джесс делал что-то настолько ужасное, что заслуживало таких мучений? Для всезнающего Старого Бога наверняка не существовало временной последовательности, и он вполне мог наказывать его или кого-то другого за то, что они ещё не сотворили!              …Но разве столь кошмарное наказание не могло являться причиной, по которой Джесс однажды сделает ужасную вещь? Разве это не приведёт его в ещё более худшее состояние ума, благодаря коему он решит, что, к примеру, изнасиловать младенца, вполне нормальный способ провести время? Впрочем, а существовала ли для Жонглёра концепция причинно-следственной связи в том её виде, в котором её понимали простые смертные и Джесс Кхаэрльмарель в частности? Вдруг для богов время и последовательность событий вообще лишь условность?              Джесс отложил остатки мяса и уставился в густую, дышащую чем-то живым, ночную темноту. Если он продолжит думать о таких сложных вещах и дальше, то определённо сломает себе мозг и начнёт насиловать младенцев намного раньше ожидаемого. Нет уж спасибо, пусть он так и останется ничего не понимающим, но зато не замеченным в таких отвратительных извращениях идиотом.              Холод щипал открытую кожу, пробирался под одежду и раскачивал невидимый маятник в груди, в такт которому Джесс дрожал. Глаза слипались, и он начал жалеть, что не отвоевал у быков и кошек тушу, чтобы спрятаться в тёплом брюхе, где можно переждать самый лютый мороз. Чернота вокруг продолжала шевелиться, как единый живой организм, и ему начало казаться, будто он уже очутился в чьих-то внутренностях, просто настолько огромных, что края их не касались его тела.              Вдалеке, на равнине, усеянной редкими валунами, забрезжил белый огонёк. Эта картина, вкупе с окружающим мраком, так сильно напомнила Джессу призраков Разлома, что съеденное мясо поднялось к глотке, дрожь перестала быть связанной с одним только холодом, а мочевой пузырь едва не опорожнился сам по себе. Сглотнув, он торопливо вскочил на ноги, обошёл свой камень, дабы скрыться от неизвестной угрозы, и в тот же миг наткнулся на кучу блестящих точек, сгрудившихся в пары и приближавшихся, вдавливающих его в валун. Силуэты пустынных кошек, проголодавшихся вновь или просто замёрзших, как и он сам, проступили не сразу. Их было уже не семь, а раза в два больше.              Джесс колебался всего пару секунд, разрываясь между логичным и обоснованным страхом перед хищниками, и страхом иррациональным, вызванным тем далёким огоньком, но этого времени кошкам хватило, чтобы обступить его со всех сторон и лишить гипотетической возможности сбежать, пусть и в сторону непонятной белой штуки. Медленно, стараясь не делать резких движений, он достал из кармана остатки мяса и скорее положил, чем кинул то перед носом самой крупной зверюги, чья холка находилась где-то на середине его бедра.              Святые, да почему она настолько огромная?! Что это за южная аномалия?!              — Кушай… — как можно ласковее прошептал Джесс. Вожак опустила голову к подарку, принюхиваясь, но не отводя от него взгляда чёрных глазищ. Он знал, что эта жалкая подачка не сравнится с тем количеством мяса, которое представляло из себя его тело, но отвлечь-то на время должно получиться! — Это тебе, а я пойду…              Между лап громадной кошки показалась крошечная мордочка, с нелепо большими для такого черепа, выпученными глазками. Детёныш подозрительно покосился на Джесса, а затем ловко ухватил один из мясных обрезков зубами и скрылся в темноте. Взрослые особи не сдвинулись с места. Уловка не сработала.              Всё также медленно и осторожно, вжимаясь спиной в валун, он снял с пояса клинок, готовясь отбиваться от тварей. Как только игра в гляделки закончится, придётся действовать быстро. Рубануть пару кошек сбоку, выскользнуть из ловушки и рвануть по равнине в надежде на собственную скорость и эффект неожиданности, и ни в коем случае не тормозить, не вязнуть в сражении с целой стаей, с которой ему не справиться при всём желании. Все эти твари, напрыгнув на него разом, не оставят и шанса воспользоваться оружием, просто потому что руку с клинком отгрызут быстрее, чем он успеет сообразить, в какую из кошек им тыкать!              Джесс жалобно скривился. Хотелось плакать от безысходности, такой маленькой в масштабе договоров с богами, но достаточной, чтобы переполнить чашу его выдержки. Ну почему эти твари не могли оставить его в покое? Зачем надо было нападать на него именно сейчас, если днём всё было хорошо? Неужели они посчитали его слабым звеном, как того быка? Если так, то что он сделал неправильно?              Из размышлений его вывел шорох. Прямо над головой.              Чёрная, лёгкая тень упала ему на плечи беззвучно, однако ощутив на горле острые коготки, Джесс нарушил тишину настоящим, почти девчачьим визгом. Как только он мог не подумать о том, что к валуну его прижимали не просто так?! Впрочем, уже неважно. Пока он орал, вертелся и пытался содрать с себя намертво вцепившуюся тварь одной рукой, опасаясь пораниться о клинок в другой, ещё две тени повисли у него на плечах. Он помнил, что страшнее всего — упасть, оказаться сбитым с ног, и поэтому изо всех сил держался стоя, впечатывая кошек в валун, а тех, кто собирался прыгать следующим, отгоняя взмахами клинка. Одну из троицы удалось сбить ударом о камень, но на её месте мгновенно оказалась новая, вгрызающаяся в его предплечье. Не выдержав боли от сотен мелких укусов и царапин, Джесс выпустил рукоять, запутался в ногах и повалился на песок, всеми возможными способами закрывая горло. Громадный вожак наблюдала за потасовкой внимательно, но не вмешивалась, словно такая мелкая добыча, как раб, была недостойна её участия.              Вспомнив о том, как именно пустынные кошки убивали, Джесс крепко зажмурился, оборвав зрительный контакт с громадиной, и сделал это очень вовремя — маленькие, как у ребёнка, но мозолистые ручки зашарили по его лицу, а коготок оцарапал веко на левом глазу. Веко. Тончайшая кожица, которую ничего не стоит порвать. Он проиграл. Слишком долго нормально не ел и не пил, слишком устал, а его госпожа, от чьей яркости Света зависели его силы, была слишком слаба.              До чего же глупо и смешно будет, когда Второе Падение — чем же ещё может быть война со Старым Богом? — начнёт грёбанная стайка пустынных кошек, желающих погреться в его кишках.              Джесс свернулся калачиком, защищая все важные части тела, вскрикивая сквозь плотно сжатые зубы, когда кошкам удавалось его укусить, но страшнее всего оказалось не это, а короткое прикосновение шершавого языка к ране, слизывающего кровь. Они не убьют его быстро, не тронут артерии, они просто будут есть его заживо или прогрызут дыру в боку, чтобы добраться до внутренностей… Он умрёт самым худшим способом.              Он честно пытался отбиваться, катался по песку, но силы давно кончились, а кошки никуда не торопились, изредка напрыгивая на него и разрывая то одежду, то кожу короткими ударами когтей. В какой-то момент Джесс решился открыть глаза, поражаясь тому, что его мучали как-то совсем уж долго, и обнаружил, что вместо самых крупных зверей он окружён котятами, отрабатывающими охотничьи удары.              Вот так значит?! То есть он настолько не опасен, что его можно сделать погремушкой для детишек? Серьёзно?!              Джесс воспользовался ситуацией и попытался вскочить, но стоило ему сдвинуться с места, как прямо рядом с его лицом возникла та кошка-вожак, скалящая острые зубы. Пришлось вновь сворачиваться в комочек и защищать лицо, привлекающее особое внимание молодняка. Он не знал, сколько это длилось, может всего минуту, а может и час. Время разбилось на осколки, втыкающиеся в кожу зубами и коготками крошечных чёрных зверят, радостно попискивающих и ужасно довольных новой игрушкой.              И так закрытые глаза слипались, а на внутренней стороне век вспыхивали алые пятна. В ушах шумело, писк котят и шипение их родителей слилось в один ком, расходящийся по черепу долгим эхом. Хотелось спать, не то от холода, не то от усталости и изнеможения. Боль сделалась монотонной, и бороться со стаей хищников показалось совсем уж бессмысленной задачей, более того, тянуться к клинку или отцовскому кинжалу на поясе вовсе не было никакого желания. Пусть его съедят. Пусть это кончится, пусть мир сгорит.              В позвоночник неожиданно отдалась сильная дрожь, но Джесс не смог определить, трясся ли он сам или всё же земля. То, что его перестали кусать и царапать он тоже заметил не сразу — уже нанесённые раны ныли достаточно, чтобы сгладить отсутствие новых. Пятна на сомкнутых веках стали ярче, белее, будто солнце уже взошло, гул в ушах напоминал отдалённые звуки голосов, а к глубокой рваной ране на плече, оставленной взрослой кошкой, вновь прикоснулся шершавый… язычок?              Джесс открыл глаза, но ощущения были такие, словно он поднимал не веки, а валун, к которому привалился. От яркого света, пришедшего на смену абсолютной темноте, его ослепило, а слух никак не приходил в норму.              Может синдром отмены Света уже начался. Может ему не стоило пить ту воду и есть сырое мясо. Может, у этих южных кошек были ядовитые зубы. В любом случае должна иметься причина, по которой его так крыло.              Органы чувств так и не заработали, и Джесс зажмурился вновь. Отчего-то холод отступил и ему стало очень тепло, даже жарко… Может, и впрямь уже рассвело? Или он просто окочуривался от ночного мороза вкупе с потерей крови? По губам потекло что-то жидкое, не то рвота, не то кровь из расцарапанных кошками губ, не то… вода? Он не ощущал вкуса, так что не мог знать наверняка. Свет за веками угас, отдалился, а тело объяло мягкостью, тряской и чувством полёта.              Становилось всё теплее. Джесс не отключился, однако и проснуться не мог, зависнув где-то меж сном и явью, неспособный воспринимать окружающий мир и как-либо с ним взаимодействовать, но не лишённый сознания до конца. Боль от укусов мешала сосредоточиться, а в скором времени — или через много-много часов? — к ней присоединилось отвратительное ощущение в черепе, будто мозг шевелился, катался по костяному коробу, набухал и сжимался. Не больно, но отчего-то намного неприятнее любой полученной царапины.              Джесс вспомнил, что чувствовал это и прежде, пока валялся на песке, но тогда его занимали другие мысли, и внимания на это он не обратил. Мозг словно пытался принять какую-то чёткую форму, зудел и чесался, будто о чём-то сообщая, вынуждая думать конкретные вещи, с которых он переключился… Ах да, Старый Бог и формула договора!              «До тех пор, пока он не встретится с Иллой, Старый Бог не даст о себе знать. До тех пор, пока он не полюбит кого-то точно также, как Иллу, Старый Бог не будет мучить людей в Разломах и не вторгнется в господства…»              Стоило ему коснуться этих слов, как мозг встал на место, а зуд пропал, хотя тошнота и боль не спешили рассеиваться столь же чудесным образом. Джесс опять где-то завис, но под веками пульсировало уже одно пятно, фиолетового, холодного оттенка, на первый взгляд напоминающего звезду… Он хотел потянуться к ней, хотел прикоснуться, как в тот раз, сразу после становления менкграитом, но теперь звезда оказалась слишком далёкой и тусклой, будто на сей раз он смотрел на неё не вблизи, а с земли. Пальцы не дотягивались до лавандового марева, ловили лишь пустоту и полное отсутствие температуры космоса, такое же, как в Разломе.              Джесс испугался ассоциации и торопливо отдёрнул руку, силясь вернуться на бренную землю, нормальную, объятую теплом… Да, теперь он ощущал это отчётливее и назойливее, потому что тепло превратилось в жару, а воздух стал раскалённым. Контроль над телом не вернулся, веки всё ещё липли друг к другу, но вот слух постепенно восстанавливался, позволяя различить голоса.              — …вот вроде на средней линии, а погода лучше не стала! — раздражённо буркнул кто-то смутно знакомый. — Это из-за подрыва Серпа или просто Первые издеваются?              — Ни Первая Тьма, ни Первый Свет, ни Разломы не имеют отношения к атмосферному давлению, это теологически и логически абсурдное заявление, — этот ещё более знакомый голос, тихий, усталый и лишённый эмоций, раздавался прямо над ухом. — Но если хочешь помолись, может дождь и грянет.              — Сил моих нет, с неба хоть бы капля упала, а песок стеной стоит! — раздражённо рявкнул тот, первый, и судя по звукам шагов, куда-то удалился. — Я ненадолго!              Джесс расслышал шелест песка, бьющегося о стены… палатки? Поморщившись, он попытался потереть вспотевшее от жары лицо и пальцами распахнуть глаза, но рука не поддалась. Виски ныли, зудели кости, а в воздухе ощущалась особая духота, свойственная пустоши в те моменты, когда до ливня — нечастое и неприятное явление, ещё более противное, если дождевые облака смешивались с газовыми, — оставалось совсем немного. Душно, и всё тут, плевать даже, что ветер.              Невыносимо хотелось раздеться или окунуться в воду, пусть хоть сто раз, как ядовитую. Невероятным усилием воли и мышц, Джесс сдвинул уже другую ладонь к груди и попытался стащить рубаху, но той на месте не оказалось, а вот тело плотно облепили бинты, которые отцепить так легко бы не вышло. Сквозь шум песка, гул ветра и собственное оглушительное дыхание, он слышал странный, но знакомый звук на грани хлюпанья и лязга. Отчего-то это успокаивало, как плеск волн.              — По воде хреново, но еда есть! — отчитался первый голос, а Джесс удивился, что не услышал хлопка ткани, когда этот человек входил. Булькающий лязг захватил его целиком, и отпустил лишь оборвавшись. — Вы не переживайте, ребята фильтр уже выставили, как ливанёт соберём достаточно.              — Хорошо, — что-то металлическое опустилось на другое металлическое, но накрытое тканью. — Можешь отдохнуть, я подежурю.              Джесс вышел в ничью с собственными веками. Один глаз так и не поддался, зато второй приоткрылся на считанные миллиметры, позволив рассмотреть колышущийся тент прямо перед лицом. Он лежал на боку, отдавливая руку — вот и причина по которой та не двигалась, — и собирался это исправить. Качнувшись, он перевернулся на спину, но взглядом уткнулся в тот же вид, просто сейчас смотрел уже не на стену просторной палатки, а на потолок.              Убаюкивающее бульканье возобновилось, и он его узнал. Так звучал кхаэрль-металл, когда изменял форму, находясь в почти жидком от воздействия Света состоянии. Так звучали покои отца, так звучал сам Карлайд.              Не веря собственному слуху, Джесс повернул голову набок и обнаружил сияющую в полумраке фигуру, по-мальчишески полулежащую на столе. Так он сам делал, когда уроки письма и счёта для важных детей Найитгхора становились слишком скучными, и голову клонило к парте, а писчее перо или карандаш само прыгало в руку, вращаясь в пальцах. Только у этой фигуры в ладони двигался матовый сгусток, похожий на тёмную ртуть.              Ему стоило что-то сказать, подать знак о том, что он пришёл в себя, но Джесс так сильно испугался, что замер, намеренно сощурив рабочий глаз до самой узкой щёлки, и продолжил подглядывать. Нет, нельзя двигаться. Если это галлюцинация, то он её спугнёт, а если настоящий Карлайд Кхаэрльмар, то придётся сталкиваться со справедливой злостью за смерть Эдаркхатт и Йеленны, и долгими объяснениями причин, по которым он бездельничал в пустоши, вместо того, чтобы ехать к госпоже с новостями, и позволил кошкам жрать себя заживо. Нет, это всё конечно придётся пережить рано или поздно, но пусть лучше когда-нибудь потом.              Когда он был совсем маленьким, то часто засиживался в покоях отца и засыпал на диванчике, а проснувшись посреди ночи обнаруживал почти такую же картину — Карлайд сидел за столом, играл с кхаэрль-металлом или читал свои книжки про Старый мир, историю господств или трактовки Книги Света, в то время как за окном, выходящим в верхний город, тоже что-то шелестело и гудело. Тогда он притворялся спящим таким же образом, потому что боялся, что отец его выгонит или заставит идти до кровати, чего Джесс не хотел. Заснуть по-настоящему то уже не удастся, а вот бодрствовать намного приятнее в компании господина, нежели в одиночестве.              А ещё, когда они оказывались в такой же ситуации много лет назад, Карлайд всегда его раскусывал, но не подавал виду напрямую, а, к примеру, начинал читать вслух, заставлял кхаэрль-металл принимать забавные формы, в роде зверюшек или маленьких солдатиков, закрывал окно, если то было открыто, и как бы невзначай кидал поверх Джесса кхеф, пахнущий приятной сладковатой гарью, свечным воском и совсем немного вот этим странным воздухом незадолго до или сразу после ливня. В конце концов, мальчишка-раб никогда не смог бы провести взрослого господина, пусть тот и был старше всего на семнадцать лет, а на вид и вовсе казался совсем подростком.              Джесс подумал о том, что сейчас он выглядел старше отца — намного выше и шире в плечах, с щетиной и шрамами, полученными в день Резни и не поддающимися регенерации Света, который вошёл в его организм позже заноз от разлетевшегося стола. В лучшем случае он бы сошёл за старшего брата господина, но никак не за сына.              Кхаэрль-металл в руках Карлайда принял форму животного, изящного, с тонкими лапами, длинным хвостом и лобастой головой. Не узнать пустынную кошку было невозможно, особенно когда отец поставил фигурку на край стола, а сам принялся сверлить импровизированную скатерть из порванного тента неподвижным взглядом.              Карлайд раскусывал его неловкую игру в сон, даже когда ему было двадцать три, что на десять лет меньше, чем сейчас. Джесс окаменел.              — Он умер, да? — он так давно не слышал голоса отца, что узнавать его получалось с трудом, и то не до конца. Джесс почему-то помнил его намного более звонким, высоким и глубоким, но вполне мог ошибаться. — Корвейлир.              — Да, — хриплый шёпот резанул сорванную глотку. Он вновь перекатился набок, предпочтя смотреть на стену. — В Магкхасте.              — Я не успел, — голос слегка дёрнулся, будто Карлайд вдохнул посередине фразы.              — Они слишком поздно за вами послали, — выдавил Джесс, зажмурившись. — Никто бы не успел за такой срок.              — Сам виноват, — Карлайд говорил так, словно ответы ему и не требовались, развивал собственную мысль, не беря в расчёт новую информацию. — Бедный маленький господин, единственное на что он способен, так это охранять столицу… Хотя нет. Даже на это не способен.              — Нельзя защититься от болезней и голода Светом, — он вспомнил все те слухи, которые ходили в армии, и содрогнулся. Да, конечно, Джесс послал Илле деньги, но дошли они или нет никто сказать не мог. — Вы…              Горло заныло. Наверное, не стоило так орать на этих дурацких кошек. И голос бы не сорвал, и внимание отряда Карлайда бы не привлёк. Просто был бы съеден, как и полагается слабым существам в пустоши.              — Я проебал три поставки налогов от малых городов снабжения, — господин судорожно вдохнул и, судя по стуку, врезался лбом в столешницу. — Просто не дал приказа выслать сопровождение или хотя бы двери им открыть. Эта еда могла бы тысячи рабов кормить, а теперь её жрут пустынники, дхары и вероятно Шедмейксары.              Джесс хотел бы сказать что-то утешительное, но на такое заявление слов не нашлось. Карлайд в прямом смысле убил кучу собственных рабов, в числе которых вполне могла быть и Илла с детьми.              — А знаешь кого я не проебал и довёл до Найитгхора? — если бы Джесс не верил в самоконтроль отца, то решил бы что тот всхлипнул. — Конечно же заразных охотников из Киррехаста с зелёными рожами и каким-то тухлым мясом!              Ножки отодвигаемого стула зашелестели о песок. Он и сейчас собирался возразить, мол от мяса не может пойти эпидемия, но в этом утверждении оказался не уверен.              — Честно, лучше бы мама тебя оставила за старшего в столице, — выдавил Кардайд, тяжёло опустившись землю рядом с постелью Джесса. — Было бы больше толку.              — Не надо меня, — он и с ответственностью за пару дюжин солдат не справился, куда ему целый город?! — Лучше бы Кордалейн.              Отец замолчал, а Джесс съёжился, осознав, какую тему задел. Ему не хотелось рассказывать о том, что происходило в Магкхасте, даже Аксартдхатт не хотелось, при том, что с ней говорить было в сотню раз легче, чем с Карлайдом. Это слишком страшно, больно и к тому же отчего-то стыдно, будто это он лично всё так устроил, а не Дхаскар Майлакх или Старый Бог.              — Да, — наконец выдавил господин. — Да, лучше бы её.              Джесс продолжал лежать неподвижно, не отрывая глаз. Каждый орган внутри него скручивался, лип к стенкам брюшной полости, ныл и пульсировал, будто кто-то засунул ему в задницу ту штуку, которой мешают бетон, и включил на полную мощность. Так, кажется, казнили кого-то в Эвансфорте, но ему не довелось это лицезреть. Хотелось уйти под этот матрас, провалиться сквозь песок, утонуть в нём и перестать позориться хоть раз в жизни. Он должен был быть сильным, должен был оказывать Карлайду особое уважение и поддержку — в конце концов господин потерял отца! — но вместо этого мог лишь шмыгать носом и надеяться, что кто-то погладит его по головке и заявит, что он ни в чём не виноват. Это, конечно, будет неправда, но всё равно.              В стенку шатра врезалась первая тяжёлая капля. Кто-то в пустоши или скорее в соседних палатках радостно заорал. Карлайд тяжело вздохнул и, судя по звуку, принялся копаться в одном из ящиков, а Джесс медленно стаскивал бинты с груди, ощущая, как заживающая кожа неприятно зудит. Ему не хотелось разговаривать, не хотелось рассказывать ни о Старом Боге, ни тем более об Илле и их малыше, потому что страх услышать о ней что-то в ответ перевешивал всё остальное. Да и толку от этих тем не будет. Только навесит на господина ещё больше ответственности.              — Тут есть кое-что на твой размер, — негромко сообщил Карлайд, положив стопку ткани рядом с ним. — Переоденься, как полегчает. После дождя поедем дальше, к лагерю дяди и Аксартдхатт.              — Хорошо, — Джесс кивнул, отковыривая ногтем корочку с одной из царапин.              Дождь стремительно набирал обороты, и капли врезались в тент со всех сторон, барабаня по плотной ткани, катились вниз, к земли, резвыми струйками, но внутрь пока не проникали. Он коснулся закрытого глаза, того самого, который пытались выцарапать котята, и обнаружил корочку, склеившую ресницы, и там. Отец несколько раз делал быстрые вдохи, будто собирался что-то сказать, но тишину оборвал лишь с пятой попытки.              — Я пойду проверю, что там эти дураки навертели с фильтром.              Зашумела ткань, заменяющая дверцу. Карлайд, уже с той стороны, немного повозился с завязками, а затем удалился так далеко, что шум ливня перебил звуки его шагов. Выдохнув, Джесс медленно сел, осматривая обстановку. Две постели из матрасов, металлический столик со стулом и двумя табуретами, сундуки с припасами у противоположной стенки, оружие, разложенное на них, бадья с не предназначенной для питья водой в углу. Временная палатка. За время войны он к таким привык.              С трудом вспоминая, как двигать конечностями, Джесс встал и добрался до бадьи, на ходу стаскивая верхнюю одежду, настолько пыльную и грязную, что в Найитгхоре её бы на тряпки пустить постеснялись. Положив на стол кулон Адека, он обнаружил там же свои клинки и бытовые мелочи, вроде бритвы или набора посуды, а после взял ткань для умывания и принялся возить ею по коже, неумело залезая под оставшиеся битны и не столько отмываясь, сколько размазывая кровь и грязь. Повезло ещё, что форма у Кхаэрльмаров тёмная, а то последствия его сомнительного омовения были бы заметны. Новая одежда прилипла к влажному телу, но ощущалась приятнее старой. Поглядывая в крошечное зеркальце, Джесс наспех побрился, наплевав на скальп и раздражаясь, что борода на лице росла отвратительно — на подбородке и по линии челюсти ещё нормально, а вот всё, что выше, представляло из себя редкие волосины, окружённые ничем в радиусе доброго сантиметра. Сложности добавляло и то, что шрамы на левой стороне были чуть выпуклые, и он постоянно боялся задеть их лезвием.              Будет ужасно, если из-за крови макхи, снижающей волосяной покров так останется навсегда. Не то чтобы это важно, но ответственный за весь мир человек вроде должен выглядеть более-менее прилично.              Джесс едва успел отложить бритву до того, как руки задрожали, отказываясь подчиняться. В горле встал холодный липкий ком, а при попытке его сглотнуть, вовсе начал подниматься, выдавливая из глаз редкие от обезвоживания слезинки. Попятившись, он сдавленно всхлипнул и плюхнулся обратно на постель, зажимая рот ладонью. Ему стоило бы радоваться неожиданной встрече с отцом или хотя бы просто удивляться, но в груди сидела лишь ледяная тоска и усталость. Памятуя о способностях Старого Бога видеть будущее, он думал о том, что и встреча вполне могла быть не случайной, и предназначена она была не для того, чтобы спасти его от кошек, а чтобы напомнить, насколько ужасную плату приходится вносить за то, чтобы Жонглёр не мучал людей и не уничтожал мир. Конечно, Карлайд вёл себя так сдержанно, а затем и вовсе ушёл под ливень копаться в старом фильтре. Лучше уж так, чем торчать в одной палатке с тем, из-за кого умерли его дочь и возлюбленная, а теперь ещё и отец, да сестра, застрявшая на пол пути к тому, что хуже обычной смерти. Господин его не переносил, и вполне заслуженно. Джесс и сам с собой бы не разговаривал, если бы смог разделиться на двух одинаковых менкграитов.              Надо рассказать о том, как умер Владыка, и что стало с Кордалейн. Тогда Карлайд сорвётся и выгонит его в пустошь или вообще прикажет выпороть. Тогда его накажет кто-то, кто имел на это право, и Джессу не придётся вновь искать металлическую губку для посуды, чтобы содрать часть кожи и вины… А ведь кошки с этой задачей вполне справлялись. Надо бы заехать к Мейссанкхорам, которые держат их, как питомцев, и попросить поваляться в вольере пару часов.              На глаз попался отцовский кинжал. Джесс долго боролся с собой, убеждая мозг в том, что Карлайд может вернуться в любой момент, и вообще заниматься подобным глупо и заметно — одно дело ссадины, а порезы совсем другое, — но жижа в его голове находила всё новые и новые аргументы. Отец его ненавидит и скорее всего проторчит в пустоши или соседних палатках вплоть до отъезда. Его и так поцарапали, на пару новых ран никто не обратит внимания, и их вообще можно скрыть под бинтами на то время, пока те заживают. Шрамы у менкграитов совсем бледные, и могут вовсе пропасть за считанные луны, а то что кинжал из кхаэрль-металла… Подумаешь!              Ну же Кхаэрльмарель, ты же знаешь, что это заслужил.              Прикусив губу до крови, Джесс торопливо сцапал клинок и повернулся спиной к выходу, закатывая рукав. Отчего-то рука казалась тем местом, которую и полагается пилить себе в назидание, не то от того, что на рубцы можно будет постоянно смотреть, не то потому, что в конечностях не хранилось никаких важных органов. Прижав кинжал к коже, на миг он прикрыл глаз, и неожиданно увидел совершенно чужеродную, хрен знает, каким образом и откуда просочившуюся картинку — другой ножичек или скорее лезвие, заточённое в пластик почти полностью, другое предплечье, тонкое, белое, сияющее в полумраке, другой дождь, тоже сильный, но далёкий и безобидный, отгороженный от него толстым стеклом. Вместо паршивого матраса, пушистое, расшитое схематичными полумесяцами покрывало. Музыка. Странная игривая музыка, сопровождавшаяся удивительно красивым женским пением, и льющаяся лишь в одно ухо, будто бы закупоренное чем-то резиновым, но совсем лёгким.              Тот, кому принадлежало это воспоминание, окрашенное в любопытство, а не в боль, как у Джесса, провёл лезвие по коже, но та срасталась буквально на глазах. Края неглубокого пореза сходились даже до того, как ножичек успевал завершить работу, но тот, кто его держал, остался этим недоволен, и повторил надрез, уже куда глубже. Джесс инстинктивно сделал тоже самое, как и тот, другой мальчишка, полностью копируя его ранки и наблюдая, как те срастаются… Святые, они же заживали не у него!              Веки напряглись так резко, что даже второй глаз открылся, полыхнув колючей болью. Джесс уставился на своё предплечье, исполосованное тремя ровными, аккуратными, расположенными совсем рядом, параллельно друг другу, но глубокими ранами, которые и не думали исчезать. Тот, другой, был макхи, использовавшим какую-то дурацкую примочку, должно быть для вскрытия конвертов, а у него — безмозглого менкграита, обессиленного самому и зависящего от обессилевшей госпожи, — в руке поблёскивал клинок из кхаэрль-металла! Да что с ним не так?!              Джесс стремительно вскочил с матраса, уже изрядно залитого кровью, хлеставшей из порезов, втрое глубже, чем он планировал, и нащупал на постели те бинты, которые стащил с себя в самом начале. Подняв руку над головой, он торопливо затянул одну полоску ткани над локтём, помогая себе зубами, а вторую принялся наматывать поверх ран, костеря себя последними словами за глупость.              Сколько ещё дерьма должно произойти, чтобы он наконец перестал доверять жутким галлюцинациям и насланным кем-то злым видениям?!              Вдох и выдох. Надо действовать спокойно, несмотря на то, что он умудрился облажаться даже в таком простом деле, как самобичевание. Всё не так уж и плохо, может даже хорошо — чем больше Джесс себе навредил, тем меньше вины на нём останется. Вдохнуть и выдохнуть. Сейчас главная проблема не его ошибки, а сам факт того, что Старый Бог сделал с его мозгом что-то большее, нежели простое клеймо, которым стал их договор. Надо быть спокойным и думать о том, как не допустить повторения видений.              Джесс прикрыл веки. Никаких новых галлюцинаций не следовало, но тело охватил жар, а дышать было тяжело. Открыв глаза, он попытался вдохнуть нормально, однако ощущения напоминали ту удавку, наброшенную солдатом Майлакхов в день Резни. Дождь хлестал по шатру, постепенно обходя преграду и оседая влажными пятнами песка у стен. Надо бы что-то с этим сделать, к примеру, переместить все потенциально промокаемые предметы ближе к центру, проверить опоры потолка и уточнить, не рухнет ли тот им с господином на головы. Ветер-то сильный.              — Кхаэрльмарель? — и снова шум ливня помешал ему расслышать то, как в палатку кто-то вошёл! Вздрогнув, торопливо спрятав руку за спину и обернувшись, Джесс обнаружил молодого солдата с вышитыми у ворота буквами высокого языка. Офицер, но едва старше него. — Я…              — Где господин? — он ощетинился на чистом автоматизме, испугавшись неожиданно образовавшейся компании. Паренёк, насквозь мокрый, невысокий и странно хрупкий для вояки, попятился, смущённо кусая губы. — Отвечай!              — Я не знаю, — выдавил раб Карлайда. — Прости… те. Я как раз его ищу.              — О, — сказал Джесс, также отступив от стыда. Он совершенно зря наорал на ни в чём неповинного парня, просто искавшего господина. — Ты можешь подождать его здесь, я полагаю.              Юный, совершенно незнакомый офицер кивнул, но садиться не стал, а продолжал мяться у выхода, опасливо косясь на менкграита, который, в свою очередь, ощущал, как кровь с предплечья, пропитавшая бинты, начинает стекать по пальцам. Джесс медленно сел на матрас, как можно незаметнее спрятав руку под тонкое, но тёмное покрывало. Оброненный кинжал мирно покоился рядом, внушая гостю ещё больше страха.              — Слушайте… — юноша кашлянул, придав голосу чуть больше твёрдости. — А правда то, что говорят?              — Что у меня роман с госпожой-бабушкой или что я люблю пытать рабов? — Джесс не думал ни о том, чтобы шутить, ни о том, насколько угрожающе это прозвучало, а лишь хотел поскорее избавиться от надоевшей темы. — Что?              — Что Владыку убили, а от всей армии осталось меньше тысячи рабов, — усилия незнакомца оказались напрасны, и его тихий голос напоминал детский. — Что госпожу Аксартдхатт ранили, и она больше не может сражаться, а кхандхарды оказались в Разломе.              Джесс всмотрелся в большие тёмные глаза, пытаясь понять, насколько этот сопляк готов выслушивать неприятную правду жизни, но ничего не увидел. Зрачки выражали пустоту, а лицо — осторожность.              — Когда я уходил рабов было под пятёрку, — негромко поправил он. — Если на них не напала дикая дхара, то ничего особо не поменялось.              Пустые глаза расширились. Офицер может и выглядел мальчишкой, но соображал вполне прилично, не нуждаясь в излишних подробностях. Джесс вздохнул. Больше ничего говорить и не требовалось, да и иных несостыковок в слухах с реальностью обнаружено не было. Всё так, как и болтают в «подкреплении» если отряд Карлайда можно так назвать.              Они проиграли.              — Откуда слухи-то пошли? — он склонил тяжёлую голову набок. — Владыка всего как пару дней умер.              — Уже с семь как, — незнакомец повёл плечами. — Мы вчера вечером перехватили гонца Мейссанкхоров, но ему не до конца поверили… Думали, врёт, чтоб запугать.              — Врать для этого больше не нужно, — кисло отозвался Джесс.              Офицер кивнул, качнувшись вперёд-назад, шумно набрал в грудь воздуха, будто собирался что-то сказать, но промолчал. Пустота рассеялась, а чёрные глаза потеплели, отливая золотом, жалостью и чем-то ещё, вероятно остаточным стыдом.              — Я пойду искать господина, пока совсем не стемнело, — наконец выдал юноша, коротко поклонившись. — Спасибо, менкграит Кхаэрльмарель.              — Он к фильтру пошёл, — рассматривая всё ещё смущённое лицо офицера, вспомнил Джесс. — Теперь есть, за что благодарить.              — Да… — он прикусил губу и вновь качнулся. — Надеюсь… до свидания.              Незнакомец торопливо скрылся за «дверьми», а Джесс так и не понял, была ли его последняя фраза цельной или же состояла из недоразвитых кусочков двух отдельных мыслей. Откинувшись назад, он лёг поперёк постели и завернулся в покрывало плотнее, ощущая, как веки слипаются вновь, но уже не факт, что из-за крови. Ливень, при всей его опасности, парадоксально убаюкивал, вторая за сутки потеря крови сказывалась, а мозг не мог найти дела получше и побезобиднее, чем сон.              Джесс свернулся калачиком, удостоверившись, что порезы перестали кровить так сильно, как раньше, зажмурился и провалился в темноту. Далеко не сразу, удивлённо моргая и ворочаясь, он сообразил, что темнота была настоящей, и те доли секунды меж полумраком и нею, оказались лишённой сновидений дремотой. Он просто выключился, судя по освещению, на несколько часов, а затем включился… из-за чего? Просто потому, что организм привык к очень отдыху?              Ну хоть без кошмаров обошлось.              Всё болело в пару раз сильнее, чем прежде, как при похмелье, наступившем после весёлой ночки, полной драк и любовных похождений, и пусть такого опыта у него не имелось, ассоциация стояла твёрдая. Джесс с трудом сел, пока глаза привыкали в абсолютной темноте, царящей в палатке. Где-то здесь должна была находиться лампа, но искать её с риском снести гору ящиков или напороться на чей-то меч, совершенно не хотелось. Кряхтя, он поднялся на ноги, на ощупь продираясь к столу, где, как он помнил, стояла бутыль с чем-то пригодным к питью. Вино.              Изо рта валил пар.              Дождь не прекратился, но смягчился, барабаня по тенту лишь сверху, а не со всех сторон. Карлайда в шатре не было, за то на втором матрасе расположилась девчонка-менкграит лет двадцати, обнимающая собственную сумку на манер куклы. Её Джесс тоже не помнил. Видимо, так называемую подмогу собирали по малым городам, потому что в Найитгхоре не осталось солдат, зато имелась эпидемия.              Решив не тревожить коллегу по цеху, которой и так едва ли давали спать вдоволь, Джесс тихонько умылся в бочке, предварительно разбив корку льда, а затем принялся развязывать шнур, скрепляющий входные полотнища тента. Можно было конечно пописать в ведро, но делать это при женщине, тем более такой молодой, казалось неприличным. Мало ли ещё проснётся, под такое своеобразное «доброе утро»!              В пустоши оказалось ничуть не светлее, чем в палатке, а когда волосы и рубаха промокли за считанные секунды, Джесс осознал, что можно было и не умываться, а потратить время на то, чтобы отыскать треклятый фонарь! Всё, что он видел — смутные очертания господского шатра, да стена льющейся с неба воды, вкупе с темнотой создающей впечатление дышащего, живого Разлома. Отвратительно.              Штаны медленно тяжелели, и Джесс начал думать о том, что проще было бы просто обмочиться, и потом выйти под дождь. То и дело утирая лицо о плечо и морщась от дикого холода, он с трудом разобрался с ширинкой и уже отливая прямо на землю удивился тому, что вода с неба… была жидкой. Нет, на землях Майлакхов конечно теплее, чем на севере, но даже тут по ночам температура уходила в такой далёкий минус, что стоило рассчитывать в лучшем случае на град, если не на снег!              Ах да, газовые облака. Если смешались с нормальными, и льёт из этого уродливого гибрида, то жижа, затекающая в глаза и рот, не замёрзнет даже на таком лютом морозе, а ещё вполне может разъесть слизистые… Просто блеск! Теперь он ещё минимум на сутки обречён на чесотку по всему телу, которое обязательно покроется красными пятнами или корками! Только этого для счастья не хватало!              Джесс застонал, приблизился к шатру и уткнулся лбом в одну из подпорок, позволив холодной жидкости заливать его целиком. Те пряди, что он намочил в бочке, заледенели. В переувлажнённом воздухе витала какая-то резкая, почти химическая вонь, не утихшая даже тогда, когда дождь совсем ослабел, а облака выдавливали из себя последние капли. В паре метров от шатра, чёрным на тёмном вырисовывался силуэт другой палатки, но ни в ней, ни в тех, которые должны были находиться поблизости, не горели лампы, хотя устав обязывал кого-то дежурить, особенно на чужих землях. Ладно, может их погасили чтобы не выдавать своё местоположение или не позволять электричеству соприкасаться с газом. Объяснение было вполне логичное, но предчувствие чего-то плохого никуда не делось.              Кожа уже начала зудеть, однако Джесс не обратил на это внимания, медленно двинувшись вдоль палаток. Небо чуть просветлело, предвещая скорый восход, что позволило рассмотреть Серп, темнеющий слева, в паре километров, а вместе с дождём и ветром ушёл и всякий естественный шум. По ушам ударила неожиданная, мёртвая тишина без намёка на разговоры офицеров, шелест матрасов под ворочающимися солдатами, негромкие песни дежурных или лязг натачиваемых ими клинков.              Если полагаться только на слух, то казалось, что лагерь вымер за считанные часы.              Джесс сглотнул. Сюрреализм окружения вынуждал думать о том, что это просто сон, очередной кошмар, от которого он скоро избавится и окажется уже в нормальном лагере, где от него потребуют отчётов и извинений. Будь он менее везучим на сверхъестественный беспредел, то так бы и было, но в его случае это вполне походило на стандартные будни Джесса Кхаэрльмареля.              Тишина звенела, нашёптывала, что он остался совершенно один, не считая девчонки менкграита в шатре отца. А может и она уже пропала, может и её что-то забрало… Не могут же все просто побросать палатки и куда-то уйти?!              Палатки не побросали. Точнее, большую их часть. Всего через пару десятков метров лагерь обрывался, хотя должен был тянуться на сотни, вмещая в себя тысячи рабов. В противоположной стороне, куда Джесс уже бежал, всё оказалось точно также — в любом направлении от господского шатра насчитывалось всего три-четыре ряда укрытий! Даже грёбанного старого фильтра — громадная дура с воронкой для сбора воды, в полтора раза выше человеческого роста — нигде не наблюдалось.              Джесс всё же решил, что это сон. Слишком абсурдно, слишком нереалистично. Не может за одну ночь целый лагерь солдат собрать вещички и свалить, да к тому же так незаметно! А вдруг он проспал несколько суток? Вдруг все уже ушли на встречу к Аксартдхатт, а его и пару других рабов оставили… зачем-то?              Чесотка практически не ощущалась на фоне колотящей его дрожи, вызванной не только и не столько холодом, как замешательством и страхом. Джесс торопливо вернулся к шатру и едва не умер от облегчения, обнаружив девчонку на том же месте.              — Просыпайся! — он опустился на корточки, с трудом шевеля обмороженными губами. — Эй! Что случилось?! Где все?!              Менкграит с трудом разлепила глаза, сонно потирая те тыльной стороной кисти, и скривилась, когда капли токсичной жижи с его волос попали ей на лицо. Сфокусировав на нём зрачки, она скорчила ещё более недовольную рожу и кинула в него своим снятым на-кхефом, покоившимся у подушки.              — Отцепись! — как ни в чём не бывало буркнула девушка, повернувшись к нему спиной и натянув тонкое одеяло до носа. — То же мне кровь от Света…              — Куда все ушли?! — Джесс не сдался и принялся трясти менкграит за плечо. — Не смей спать! Где господин Карлайд?!              — Да отстань я сказала! — девица резко села и толкнула его в грудь с такой силой, что он отлетел на метр. Как менкграит она явно его превосходила… Точнее Карлайд, как донор Света, превосходил мать. — В пизде он у твоей мамаши! Дай поспать!              Джесс задохнулся от возмущения, с трудом вставая и потирая ушибленную задницу, но так и не придумал, как его выпустить. Продолжить доставать девку, пока она не встанет? Тогда ляжет уже он сам, причём с поломанным носом или ещё какими травмами. Начать её бить всерьёз? Отличный подвиг в его коллекцию преступлений против женщин!              Завернувшись в своё покрывало, чтобы не замёрзнуть сильнее, Джесс вновь вылетел в пустошь, а затем ввалился в ближайшую палатку, но и там его встретили недовольные, не выспавшиеся менкграиты и пару солдат, посылающие его по самым нелестным маршрутам. Мозг окончательно перестал работать, отказываясь предлагать хоть какие-то объяснения происходящему.              — Кирк! — в третьей по счёту палатке Джесс наконец нашёл того, кого знал лично дома, но полностью потерял самообладание, буквально стащив менкграита отца с его койки. — Где господин?! Где все?!              Кирк наградил его ударом под дых, вернулся на матрас и поморщился, но не сказал ни слова. Джесс задыхался от холода и паники.              — Почему никого нет?! — он точно видел идиотский сон! — Что случилось?! Почему все спят?! Кто дежурит?!              — Господин, — зевнув, буркнул менкграит. — Думаю он прекрасно бы справился с охраной нашего покоя, если бы ты не орал.              — Вот-вот, — добавил другой раб с соседнего матраса. — Правду в Эвансфорте говорили, ты Кхаэрльмарель совсем поехал… А теперь поезжай-ка нахер!              Он хотел наорать на них ещё, но подходящих слов не нашлось. Шок и дизориентация были такие, что Джесс не верил даже в то, что вообще выбрался из Разлома, не говоря уже о том, что пережил нападение кошек и оказался при отце. Это всё происходило не по-настоящему, иного и быть не может! Как господин может дежурить? Что, мать их всех, вообще случилось?!              Пошатываясь, Джесс вывалился под красные лучи восходящего солнца и зашагал по прямой, в сторону Разлома, ничего перед собой не видя и лишь инстинктивно расчёсывая зудящую шею. От соприкосновения с дождём царапины от когтей щипало, но на фоне всего прочего это казалось такой мелочью, что он заметил её только тогда, когда врезался лбом в высокий валун и упал наземь.              — Ты в порядке? — вопрос донёсся сверху.              Джесс медленно поднял голову и встретился взглядами с Карлайдом, забравшимся на камень. Что-то в голове, что-то натянутое до предела, наконец лопнуло от абсурдности картины. Из глаз покатились слёзы.              — Джесс, что случилось? — отец соскользнул с валуна и присел рядом на корточки, встревоженно всматриваясь в его лицо. — Ты что под дождь попал?              — Да, — он всхлипнул, уткнувшись лбом в колени.              — Зачем ты выходил? — Карлайд, судя по звуку, также расположился на песке, привалившись спиной к камню. Рука мягко легла ему на плечо. — Мы тебя разбудили? Я же сказал Вейне, чтоб она за тобой присматривала…              — Она меня ударила, — пожаловался Джесс, с лёгкостью сопоставив приказ и имя с девчонкой из шатра. — И ничего не объяснила!              — Прости, но учитывая, что она с час, как легла, ты это заслужил, — отец негромко усмехнулся, погладив его по руке. — Ты бы ведь тоже врезал тому, кто мешает тебе спать.              — Да, но она не сказала где все! — он свернулся в клубок сильнее, злясь на то, что Карлайд не понимал суть проблемы.              — Ей не очень легко об этом говорить, — мягко пояснил господин, убрав ему с лица прядки, начинающие подтаивать. — Она же осталась.              — А остальные? — Джесс поднял голову, не заметив, как влажное покрывало слетело с плеч и рук.              — Матушка решит, что они дезертировали, — отвернувшись, избегая зрительного контакта, выдавил Карлайд. — В целом так и есть, но я это разрешил. Точнее, не стал мешать, потому что…              Отец развёл руками, словно желая использовать в качестве причины весь Новый мир. Впрочем, так оно и было. Джесс зажмурился вновь и попытался положить голову ему на плечо, но Карлайд привычно увернулся, не желая соприкасаться с ним сияющей кожей. Или потому что ему было противно трогать такого, как он.              — Это я виноват, — выдавил Джесс. — Я им сказал, насколько всё плохо.              — Они бы узнали это и так, просто уже в лагере Сары, — господин вытащил из-под его спины покрывало, сложил в несколько раз и накрылся этой импровизированной страховкой от ожогов с одного плеча. Недоверчиво нахмурившись, он вновь попытался найти гудящей голове особо желанную точку опоры, но на сей раз всё получилось. — И она бы не позволила им уйти, а убила.              — Но это же неправильно, — он нахмурился, ощущая на макушку едва заметное дыхание отца. — У нас и так мало солдат, а без них мы не спасём Кордалейн.              — Это просто дети, Джесс, — Карлайд покачал головой. — Дети, девчонки и неумёхи, пол сотни из которых и так погибли по пути. Они бы помогли нам спасти Кордалейн, только если бы Сара зарядила их в катапульты и кидала в Магкхаст вместо ядер.              — Госпожа всё равно их убьёт, когда мы вернёмся в Найитгхор, — Джесс прикусил губу. Правила, устав, даже собственный военный опыт говорили ему, что отец поступил, как последний идиот, но какая-то крошечная песчинка в мозгу не соглашалась.              — Мы не вернёмся в Найитгхор, — одними губами прошептал Карлайд. — А они может и да, если повезёт.              — Почему ты не спросил, хочу ли я уйти? — он зажмурился, но слёзы продолжали литься. — Тебе их жалко, а меня нет? Потому что из-за меня умерла Йеленна и Эдаркхатт?!              Повисла тишина, настолько же жуткая, как и когда он только вышел из шатра. Карлайд будто бы даже дышать перестал, а затем и вовсе отстранился, вынудив Джесса упасть боком на песок и открыть глаза.              — Что ты сказал? — зрачки сузились так, что потерялись в ярком сиянии бесцветных радужек. Отец выглядел одновременно злым, испуганным и жалким, как когда Аксартдхатт ругала его при свидетелях. — Ты… Ты с ума сошёл?              — Я увернулся от стрелы, и она попала в них, — он не верил, что и впрямь произносил это при нём. Голос дрожал, всхлипы переросли в рыдания и встали поперёк глотки, выдавливая всякий кислород. — Я мог бы умереть один, а так умерли все в зале.              Джесс попытался отползти, ожидая, что Карлайд его сейчас прикончит, потому что нечитаемое выражение было почти идентичным тому, что он видел за секунду до Резни, но вместо этого отец сделал что-то другое… Или это была игра зыбкого утреннего сумрака? На долю секунды белые глаза перестали источать Свет, а сам дрожащий сияющий силуэт вышел за чёткие контуры тела, но мгновением спустя рывком вошёл обратно.              Карлайд не то сел, не то рухнул на песок, прижав костяшки пальцев ко рту, будто его тошнило. Джесс боялся двинуться, не дыша и силясь переварить увиденное… Чем бы это ни было, ему не хотелось, чтобы оно повторялось. Оно выглядело страшно и неправильно.              — Ты… — отец сглотнул, зарывшись рукой в волосы. Кхаэрль-ден на его поясе мелко вибрировал. — Ты же понимаешь, что одно тело бы не остановило те стрелы? Иначе бы Эдаркхатт… была жива.              Джесс застыл, тупо глядя в пространство. За столько дней, переполненных виной, стыдом и самобичеванием, за целых полгода эта очевидная мысль не пришла ему в голову. Стрела с лёгкостью пробила тело Йеленны, облачённое в жёсткий корсет, пробила рёбра и позвоночник, череп крошечной госпожи, больше десятка сантиметров мрамора… Если бы он не увернулся, тоже самое произошло бы и с его тупорылой башкой. Едва ли грёбанная стрела из кхаэрль-металла даже траекторию бы поменяла, не говоря уже о том, чтобы остановиться! Нет, ну это же бред! Он не мог всё это время винить себя просто так!              — Я бы мог отразить ту стрелу, — прохрипел он.              — Чем? — Карлайд погрузил ладони в песок, мгновенно оплавившийся в радиусе нескольких сантиметров. — Силой воли? Коротким кинжалом? Мечом из железа?              — Но я же… я… — Джесс обхватил голову руками, отказываясь верить в услышанное.              Он виноват, он точно виноват, иначе бы с ним не случилось всего этого ужаса! Если все те люди умерли не из-за него, то выходило, что все пытки от Аксартдхатт, все потери и мучения, свалились на него ни за что! А значит все те разы, когда он пытался убить себя до Эвансфорта, до того, как он действительно натворил непростительное, были… просто так. Нет, Джесс Кхаэрльмарель всё ещё являлся ужасным человеком, преступником и убийцей невинных, но он был им намного меньший срок, чем думал!              Впрочем, а меняло ли это что-то? Он всё равно убил Энеймму Эвансфорт и её нерождённого ребёнка, а потом ещё сотни рабов сверху.              — Но ты же… — Джессу казалось, что вместе с каждым словом изо рта может пойти рвота. — Почему тогда ты на меня злился?              — Я не… — Карлайд застыл и мигнул. — Прости… Святые, ты решил, что я с тобой не виделся, потому что ты остался моим единственным живым ребёнком?!              Он молчал, осознавая, насколько глупо его суждения звучат из чужих уст.              — Джесс, я просто ушёл, потому что кусок сопли, а не господин! — отец поднял руку, желая его коснуться, но Свет в пальцах полыхнул особенно ярко, и он их отдёрнул. — Это же… Святые, я знал, что натворил кучу всякого дерьма, но чтоб настолько!              — Ты… Вы ничего не сделали, — он с трудом вспомнил, с кем разговаривает. — Вы тем более не виноваты.              — Ничего? — прищурившись, уточнил Карлайд. Джесс вспомнил о пропущенной дани, о больных охотниках и гипотетической смерти Иллы из-за них, и от того не смог выдавить ни слова опровержения.              — По крайней мере меньше, чем я, — смущённо пробормотал он.              — Я слышал… — лицо отца не менялось, но Свет стал таким ярким, что резало глаза. — Нехорошо так говорить, но раз мы все обречены, я надеюсь, что её убьют первой.              — Она меня не заставляла… — Джесс поразился тому, что защищает госпожу. Должно быть той стало полегче и связь менкграита и макхи пришла в норму. — По крайней мере в последние дней сорок, но это неважно… Я вообще её шантажировал и угрожал.              Карлайд неожиданно хихикнул, а он несмело улыбнулся. Небо почти посветлело, воздух не прогрелся, но достиг комфортной отметки, а солнце слизывало влагу с мокрой ткани и волос.              — Очень мило… — господин усмехнулся. — Хоть кто-то в этой семье ещё даёт моей матушке достойный отпор! А я думал, что раз отец погиб, то этот дар утрачен!              Джесс хотел посмеяться, но вдруг вспомнил о том, как вообще подвёл разговор к этой теме. Улыбка слетела с губ сиюминутно, и Карлайд это заметил, замерев.              — Так почему вы не позволили мне уйти с остальными?              Отец выглядел так, будто ему влепили пощёчину, а Джесс молча ожидал ответа, сознавая, что господин имел полное право его не давать. Он знал, что не заслуживал возможности сбежать домой, более того, он даже не собирался этого делать, чтобы не встречаться с Иллой в ближайшее время или не узнавать о причине её смерти, и в конце концов просто не смог бы уйти из-за связи с Аксартдхатт… Но разве его нельзя было спросить или предупредить? Раз уж Карлайд на него не злился!              — Я… — господин зажмурился, осторожно удерживая ладони так, чтобы те не касались ничего, кроме воздуха. Ворот и рукава кхефа слегка оплавились, прилипнув к коже, но отец этого не замечал. — Я хотел. Я должен был отпустить и тебя, но… Ты бы ведь всё равно не выжил, даже если бы вернулся! А так…              — Так я умру быстрее? — удивительно спокойно уточнил Джесс. И впрямь, если сравнивать медленную кончину от кучи болезней и мгновенную гибель в бою, то он бы выбрал второе, но и здесь имелся нюанс. — А если меня возьмут в плен и будут пытать?              Карлайд закусил губу и резко вскочил, как будто собирался уйти, но на половине шага повернулся и просто привалился к камню плечом. Джессу было стыдно за то, что он сознательно мучал отца, но какая-то идиотская детская обида его не отпускала.              — Прости, — выдавил Карлайд, с силой сдавливая пальцами правое запястье. — Я… я знаю, насколько ужасно это выглядит, я понимаю, но я просто… Я не хотел снова расставаться! У нас слишком мало времени, всё рушится, и если бы ты опять куда-то делся… Ты ведь можешь сбежать позже! Или…              — Ты хочешь, чтобы я умер с тобой? — медленно произнёс Джесс, автоматически расчёсывая зудящую кожу рук и шеи.              Отец замешкался на несколько секунд, но всё же кивнул, не открывая глаз.              Это было… нет, не больно, но жестоко. Объективно жестоко и эгоистично, ведь сам Джесс бы никогда не поступил так со своим ребёнком или с тем, кого любил. Даже если бы выбора не оставалось, он бы не стал удерживать при себе кого-то, лишь чтобы умирать самому было не так страшно и одиноко. Впрочем… Джесс любил невинных, тех, кто не заслуживал такого отношения, но вот Карлайд оказался привязан к нему. К тому, кто должен получать наказание за грехи. И тем не менее, что-то в этой логической цепочке не стыковалось. Он попытался представить, что их с Иллой малыш убил какого-то другого ребёнка, но даже так мозг отказался выдавать совместную кончину, как приемлемый исход. Нет. Он бы так не сделал.              …Но имел ли он право осуждать кого-то за жестокость? Тем более, что даже не испытывал особой боли, да и обида потухла.              — Я бы всё равно не ушёл, даже если бы вы предложили, — он не пытался утешить отца, лишь констатировал факт. — Я не могу, потому что… потому что так сказала тварь в Разломе. Я вроде как её слушаю.              Карлайд открыл глаза, со смесью интереса и подозрения всматриваясь в его лицо. Джесс помнил слова Старого Бога о том, что никто, кроме Кордалейн, ему не поверит, так что не переживал о чужой реакции. Если отец решит, что он сумасшедший, то может не будет так сильно расстраиваться, когда он умрёт.              — Я как-то раз тоже слышал там кое-что, — господин поёжился, хотя воздух уже изрядно потеплел. — Это объясняют определённой игрой звуковых волн и влиянием Разломов на воображение, но… Когда там находишься, когда слышишь и видишь всякое, все эти объяснения кажутся бредом.              Джесс удивлённо мигнул. Нет, очевидно, что Карлайд не поверит ему в полной степени, но вот такой реакции он не ожидал.              — Когда матушка таскала меня свататься к Сейкивейн, ей, кстати, тогда было тринадцать, то в Очах мне привиделась железная кошка, — отец усмехнулся, но вышло как-то натянуто. Джесс смутно вспомнил, что несколько лет назад Аксартдхатт действительно пыталась втюхать сыну маленькую дочь Немхессы, при том, что Йеленна тогда уже была беременна. — А ещё… когда я уходил…              — На что это похоже? — он не успел прикусить язык.              Лагерь постепенно оживал. Оставшаяся кучка рабов покидала палатки, собиралась, кормила хортш тем, что ещё было пригодно к пище. Руки чесались всё сильнее, да и кожа под волосами зудела, напоминая о том, почему не стоит бегать под газовым дождём, если твоя госпожа тратит весь Свет на выживание.              — На обычную жизнь, — Карлайд ответил после долгой паузы, вперившись взглядом в землю, где остались следы его рук. — Ты просто садишься где-то, а потом встаёшь, как всегда, но только никакой боли больше нет. Ничего больше не болит в теле, да и в голове всё так… стабильно? Без эмоций, без страха, без усталости… Ты просто есть, но это неважно. Ты осматриваешься, но почти ничего не видишь, кроме таких… мутных контуров? Они есть, но в целом они тебе не нужны, это просто условность. Пол, стены, всё это… Ты используешь эти условности, потому что к ним привык, и идёшь куда-нибудь, куда привык, а по пути видишь то, что настоящее, в плане для тебя… Кхаэрль-металл очень странно выглядит, как будто он чернее самого Разлома. Такая пустота, и одновременно ты хочешь её коснуться, наверное, тоже по привычке, тебе хочется в неё лечь, как на постель. А ещё есть Свет! Он тоже такой настоящий, единственный яркий во всей этой пустоте… Из всех рабов я видел только менкграитов!              — О, — сказал Джесс не находя подходящих слов.              — Именно, — Карлайд слегка поморщился. — Когда уходишь, то всё так просто… Да, я помнил, что мне надо вернуться, я даже этого хотел, но у меня не было никакой мотивации этого делать. Ты не представляешь насколько трудно убеждать себя в том, что надо вернуться, если ничего не боишься и ничего не считаешь важным!              — И как вы это сделали? — он затаил дыхание. — Вернулись.              — Я подумал, что Света слишком мало, и было бы красивее бродить в этой пустоте, если бы менкграитов было больше, — господин медленно съехал обратно на песок. — А чтобы их стало больше, я должен вернуться и обратить кого-то из менхи… Знаешь, что самое страшное? Я мог уйти дальше. Когда я очнулся мне сказали, что меня не было не несколько минут, как мне казалось, а несколько дней! А что бы было, если бы я дошёл до Великого Разлома?!              — Что бы было? — неуверенным эхом отозвался Джесс.              — Я не знаю! — Карлайд раздражённо скрипнул зубами. — Но он так сиял! Как будто всё перевернулось с ног на голову, потому что обычно Разлом самое чёрное пятно, а когда уходишь становится самым светлым, и это… Почему об этом никто не говорит?! Почему мы все просто смирились с тем, что у нас в мире есть такое явление, и даже не пытаемся понять его природу и как-то избавится?              — Это слишком сложно, — пробормотал он, стараясь не думать о Старом Боге.              — Ну конечно, зато войны простые! — господин нахмурился. — Я чуть с ума не сошёл, пока мы ехали сквозь Ось! Так хотелось уйти прямо в ней и посмотреть на неё изнутри! Клянусь, я едва удержался и, наверное, и впрямь спятил, потому что слышал там отца! Святые, может прадедушка был прав, когда влетел в Великий!              — Нет, — неожиданно твёрдо произнёс Джесс. — Нет, не прав! Туда не надо ходить и тем более изучать не надо, потому что… Вдруг там что-то слишком страшное?              — Тогда у всех господств появилась бы мотивация объединиться и сразиться с этим «чем-то страшным»! — горячо воскликнул Карлайд, а он отвернулся и едва не задохнулся, сознавая, что после его смерти господствам придётся так сделать. — Может, если бы этим занялись ещё давно, то нам бы было не до войн друг с другом!              — Друг друга победить можно, а вот это!.. — он заткнулся, раздражённо ковыряя кожу на левой кисти. Ну почему он не может просто объяснить всё в подробностях, будучи уверенным, что ему поверят? Точнее… Мог бы, да и Карлайд господин достаточно широких взглядов, но разве в этом есть смысл, учитывая, что они все скоро умрут? — Я просто… Может не надо трогать что-то настолько опасное, пока оно не трогает нас?              — Ты говоришь так, как будто… — отец не договорил, не продолжил мысль даже через минуту, что вынудило Джесса повернуть голову. Бесцветные глаза смотрели на него, но не в лицо, а намного ниже. — Что у тебя с рукой?              — Ничего, — он выпалил это намного громче, чем следовало, да к тому же зачем-то спрятал конечность за спину. — То есть кошки поцарапали. Наверное, рана открылась.              — Джесс, — тихо, но требовательно процедил Карлайд, наклонившись к нему. Он слегка отполз. — Покажи.              — Зачем? — Джесс знал, насколько глупо было отпираться после столь подозрительных действий со своей стороны, но всё равно продолжал отодвигаться от отца и стараться не смотреть ему в глаза.              — Потому что я так приказываю, — господин прищурился и попытался ухватить его за локоть, однако Джесс этого не позволил, увернувшись.              — А я не вам подчиняюсь, — на губах сама собой показалась дурацкая самодовольная улыбка. — Я, если честно, уже никому толком не подчиняюсь, так что…              Карлайд фыркнул, резко вцепился пальцами в его рубаху и принялся силой вытаскивать руку из-за спины, но Джесс воспользовался физическим превосходством и отбивался без труда, кряхтя, отпихивая его толчками в грудь и ёрзая, как какой-то червяк. При желании он мог бы вообще встать и протащить отца за собой по песку хоть до самого лагеря, но…              — Ай! — правое запястье обожгло резкой болью, а сквозь запах едкого дождя, ещё не выветрившегося из пустоши, пробилась вонь обожжённой плоти. — Да чтоб тебя!              Он не успел сообразить, что произошло, но Карлайд мгновенно отшатнулся, испуганно открыв рот, и сделавшись настолько похожим на мальчишку-подростка, что Джессу стало физически неловко. Как же трудно держать в голове, что его отцу давно перевалило за тридцать!              — Прости! — господин прижал пальцы к губам. — Джесс, прости, я не хотел!              — За что? — он скосил глаза на запястье, ожидая увидеть что-то совсем ужасное, но ожог вышел совсем крошечный, лишь в том месте, где у отца было кольцо из кхаэрль-металла, должно быть, на миг охваченного Светом. Воняло скорее не из-за самого факта травмы, а потому, что Свет соприкоснулся с уже открытым при порезе мясом. — Ничего страшного! Я в порядке…              — Ты не… — Карлайд осёкся, но Джесс и так знал, что он хотел сказать. Бедный-бедный мальчик, что же такого ужасного с тобой приключилось, что ты решил тыкать в себя ножом! Какой же я ужасный родитель, если сделал всё ещё хуже! Любой бы это говорил, и от того такие фразы совершенно не имели веса. — Прости.              — Вы же это не специально, — он повёл плечами, устало вздохнул и поднялся на ноги, облокотившись на валун и уставившись на лагерь. Из господского шатра выползла Вейна, зевая и растирая сонные глаза, но напрочь игнорируя окружение.              — Если мне дана такая сила, то я обязан её контролировать, — прошипел Карлайд, мелко дрожа. — Не могло бы существовать Истинного Света, если бы его невозможно было держать в узде! Какую бы теорию мы не брали, церковную или биологическую! Ни одно живое существо не имеет столь же опасной способности, если не может с ней справляться! Это просто нелогично!              — Ну, может он получился случайно? — меланхолично предположил Джесс, наблюдая за попытками девочки-менкграита вытрясти из сапога песок. — Может, не должно было быть никакого Истинного Света…              — Или это не способность, а обычное проклятие, — перебив его, негромко буркнул Карлайд. — С чего мы все вообще решили, что Свет — это что-то хорошее? Может, он нужен, чтобы истребить всё человечество!              Джесс чувствовал, что они оба правы и неправы в равной степени, но не мог никак это обосновать. Если бы не тот факт, что Старый Бог был скован их договором, и принципиально не отзовётся, то он бы прямо сейчас пошёл в Разлом и уточнил у этой твари, как и почему появился Свет… Святые, да как ему в голову не пришло узнать это изначально? Он имел шанс получить ответ на вопросы мироздания, но вместо этого тратил время на какую-то бессмыслицу!              — Вы не будете меня ругать? — прикусив губу, он качнулся с носков на пятки, по инерции стараясь держать предплечье спрятанным.              — За что? — Карлайд вымученно улыбнулся, поднялся, откинул голову назад и переместил весь свой вес на камень. Тонкие пальцы скользнули к запястью и принялись отдирать оплавленную ткань кхефа от стремительно заживающей после ожога кожи, угрожавшей нарасти поверх рукава. — За то, что ты настолько же устал, как и я?              Белоснежная кожа сияла на солнце, а последствия оплавленной ткани испарялись прямо на глазах. Отец вытянул тонкую, как у девчонки, руку вперёд и слегка покрутил, проверяя, чтобы всё зажило правильно. Джесс не сразу заметил, что что-то не так. Предплечье больше не источало Свет равномерно, как раньше, а будто бы вовсе потеряло эту способность в паре мест — около пяти розовых полосок поперёк и одна длинная, глубокая, багровая вдоль.              — Когда я смог вернуться, то так испугался, что в следующий раз не получится, что решил… — Карлайд облизнул губы, вздохнул и опустил руку, взявшись за другой пригоревший рукав. — Что лучше сразу и окончательно. Я просто подумал, если я уйду далеко, до самого Разлома, и не вернусь, то все в Найитгхоре, вся армия Сары и дяди будут меня ждать, будут надеяться, что я вот скоро очнусь и всех их спасу. Я не самый хороший человек, но поступать так с тысячами тех, кто в меня верит… просто отвратительно. Это и есть настоящее предательство и трусость, а не то, что ты…              Джесс продолжал пялиться на мелькающий продольный шрам, обрамлённый грубоватыми стяжками. Отец освободил обе руки и занялся воротом, явно собираясь снять одежду целиком. Из-под кхефа посыпались обгорелые остатки хлопковой нижней рубахи.              — Почему ты передумал? — Джесс сглотнул. Должно быть, из-за глубины порезов, господин решил, что он тоже хотел себя прикончить… Ну что за невезение! Надо же было той дурацкой галлюцинации всё испортить!              — Я не передумал, — Карлайд расстегнул кхеф и полез пальцами под него, отлипляя от тела оплавленные участки. От волдырей на шее и запястьях не осталось и следа. — Я… вроде как выбрал не самое лучшее место. Одна милая рабыня, которая раньше служила в лазарете, нашла меня и решила, что я неудачно упал на кинжал. По крайней мере это её версия, за что её можно поблагодарить.              — Раньше служила? — в голову пришла идиотская мысль об Илле.              — Вроде как, — отец уже застёгивал одежду обратно. — Кажется, её уволили за торговлю чем-то со склада, но мы не долго разговаривали. Святые, я ведь ей даже денег не дал! Сразу сбежал в покои…              Илла бы не стала продавать дурь, тем более в разгар эпидемии, когда любая химическая штука может спасти кому-то жизнь. Мысль и впрямь оказалась всего лишь идиотским, переполненным ложной надеждой предположением.              — Вы не передумали, — Джесс понимал, что это значит. — Поэтому и приехали сюда, хотя Майлакхи побеждают?              — Я не знаю, — Карлайд покачал головой, оторвавшись от камня. Палатки в лагере сворачивали, грузили в телегу. — Наверное, не имеет значения, что я там думаю, если всё уже настолько плохо, но… Можешь мне кое-что пообещать?              — Не убивать себя? — он так часто слышал эту просьбу, что не смог не улыбнуться. Все в мире хотят, чтобы Джесс Кхаэрльмарель мучился и дальше.              — Быть сильнее, ответственнее и лучше, чем я, и не причинять никому боль, в том числе и себе, — поправил Карлайд. — А со своей жизнью ты имеешь право делать то, что считаешь нужным. По сути, это единственное, что у тебя есть, учитывая в какой глубокой заднице мы все находимся.              Джесс удивлённо вскинул брови, не веря в услышанное. Впервые за много-много дней по теме его будущей жизни и смерти сказали что-то не раздражающее, насмешливое, слащавое, пафосное или глупое. Отец мягко, пусть и с усилием, улыбнулся и неторопливо зашагал к лагерю спиной вперёд, ожидая его ответа и кивком приказывая следовать за собой.              — Ну… — Джесс кашлянул, и отвёл взгляд. Он и забыл, насколько Карлайд Кхаэрльмар хороший человек, по сравнению со всеми, с кем ему доводилось иметь дело за последние луны. И именно поэтому ему было невозможно отказать. — Это будет сложно, но по крайней мере мне не придётся стараться над исполнением обещания слишком долго. У Майлакхов-то с терпением не ахти, а Владыка дал Аркевиру повод для мести.              — И вправду, чего это я? — улыбка отца сделалась сардонической. — Тогда просто приказываю тебе быть лучше меня, на ближайшие… дней двадцать?              Джесс не выдержал и засмеялся, догоняя Карлайда.              Они умрут, а Майлакхи и все треклятые господства сдохнут следом. Выйдет ничья, пусть и с пособничеством со стороны Старого Бога. Он бы мог оттянуть этот момент, мог бы сбежать, но вот ведь незадача… После того, как отец напомнил, насколько приятно находится рядом с тем, кто тебя не третирует, Джесс начал его понимать. Нет, он всё ещё бы не оставил при себе своего ребёнка, чтобы умереть в один день, но решил стать таким ребёнком добровольно, чтоб как можно дольше не расставаться с одним из нескольких людей в Новом мире, которые вселяют в него спокойствие и смех. Даже если это будет значить, что он обрек на смерть миллионы, а Илла и Кордалейн навсегда останутся потерянными.              Он просто хотел прожить свои последние дни… живя, а не выживая и терпя страдания. Всё остальное неважно, даже если сама его логика нарушала данную Карлайду клятву об ответственности. В конце концов, он имел право распоряжаться своей жизнью так, как считал нужным.