Глава X — Раил.

      Раз, два, три, четыре.              Он знал, что существует такая боль, даже чувствовал её прежде, отзвуками чужих жизней, но не имел ни малейшего представления о том, какого ощущать её самому. Не секунду, не иллюзорное время в единой паутине сознаний, а часами напролёт, без возможности оборвать её раз и навсегда. Раил отключался, но в реальности боль ждала его, и возвращаться к ней было хуже, чем испытывать в моменте. Ему казалось, что кто-то его предавал, позволяя забыть об агонии на мгновения, которыми виделся сон, а затем вновь окунал в отвратительную действительность, изуродованную, мутную, распадающуюся на пятна звуков и картинок, совсем незначительную на фоне постоянной боли. Из неё не было выхода.              Нельзя представить, что всё хорошо, если больно просто так, не от движения или чьего-то удара, а по факту продолжения его жизни.              Четыре.              Раил не мог думать, физически не мог. Боль не отступала и не утихала, душила его, выдавливала органы из глотки, не оставляла сил на крики, и стоило ему поймать хоть какую-то мысль за хвост, продраться к поверхности из пучины раскалённого масла, как новая волна сносила его обратно, на самое дно. Зрение сделалось отрывочным, дозволяя видеть лишь статичные картинки, неизменно расплывавшиеся и гаснущие в алой темноте, слух подводил, донося до пылающего мозга только стук собственного сердца и обрывочное дыхание, мышцы не слушались, а иногда и вовсе действовали самостоятельно, и он находил себя в другом положении, лишь когда глаза вылавливали очередной неподвижный кадр.              …Как фотография.              Фотография? Неважно. Сложно думать о том, какие слова вспоминаешь, если в глотке застрял металлический комок, на коже наросла корка крови, постоянно трескающаяся и увеличивающаяся за счёт той жидкой, что сочилась при каждом движении, а найти ту позу, в которой открытые раны не жжёт ледяной шершавый камень, практически невозможно. Едва приходя в себя, Раил пытался что-то сделать, пытался облегчить боль, но все его старания оборачивались ошибками. Он забывал, где и какая часть тела у него находится, забывал, где притаились самые страшные раны, потому что болело везде, монотонно и бесконечно, и в пылу агонии даже не замечал, что лёг спиной на пол. Отлеплять открытое мясо от него потом было так мучительно, что он отключался.              Хотелось корчиться, вопить, биться головой о стены, блевать и сдирать кожу в надежде на то, что болит именно она — других органов, затрагивающих всё тело ведь не существует? — но ничего из этого давно не получалось. Как давно? Он не знал, да и узнавать не планировал. Лучше верить, что всё это происходило пару часов, и достаточно потерпеть ещё столько же, совсем немного, чтобы стало легче.              …Почему не пять?              Раил считал боль временным явлением, чем-то непродолжительным и неизменно идущим на спад, но лучше бы он считал удары плетей. Впрочем, он ничего уже посчитать не в состоянии, включая количество собственных пальцев.              Где-то на фоне существовали голод и жажда, но ему удавалось обратить на них внимание только тогда, когда перед слипшимися от крови глазами появлялась лужа бурой мочи. Уже секунду спустя он забывал о необходимости пить, когда корка на теле снова трескалась, а по ощущениям трескался он сам, разваливаясь на куски, будто его руки, ноги и позвоночник привязали к трём злобным зубастым сосискам из пустоши, а те побежали в разные стороны. Раил уже не был уверен, остались ли кости внутри него или попросту выпали из пробитым хлыстом дыр, и теперь валялись где-то на полу.              На втором месте после боли стояло осознание того, что Хозяйка могла бы ему помочь, могла бы всё исправить, но не делала этого из-за его проступков. Она оставила его навсегда, но наверняка осталась где-то поблизости, наблюдать, как его наказывают за все совершённые грехи. Если бы только Раил никогда не покидал Пристанища!              Че-ты-ре.              Иногда ему казалось, что пальцев именно столько, как и зубов. Вкусовые рецепторы тоже служили как-то неправильно, глуша почти все запахи, но их работы хватало, чтобы ощущать кровь во рту, застарелую, комковую кровь, забивающуюся в зубы и под сухой, неподвижный, будто бы чужой язык, ощущать постоянно. Даже когда его тошнило, кровь никуда не девалась… Или рвота из неё и состояла? Без разницы. У него не было сил на размышления, а последним о чём он ещё мог думать стала жажда отключиться навсегда.              Ему так хотелось вернуться в тот момент, когда любая боль, самый малейший дискомфорт, мог исчезнуть, если он просил, когда отсутствие мыслей не мучило, а обволакивало прохладным облегчением, когда для него не существовало иного ощущения, кроме блаженства от пребывания рядом с Ней. Раил скучал по Хозяйке так сильно, так сильно хотел, чтобы Она прикоснулась к нему, как раньше, что готов был наплевать на все свои амбиции, даже на Кейн, лишь бы вернуться в Её объятия. Жаль, что никто не пытал его настолько жестоко до того, как он совершил своё преступление. Тогда бы всего этого не случилось.              Почему он не мог досчитать до пяти?              Раил больше ничего не скрывал и ни о чём не умалчивал, он рассказывал каждую секунду своей жизни, какую помнил, рассказывал обо всём, но вот незадача — его отчего-то не понимали. Отныне отсутствие боли невозможно было выкупить.              Если бы только он выдал всё раньше, если бы только не строил из себя какого-то героя, если бы сумел верно оценить свои мизерные, по сути, возможности… Он ведь действительно верил, что не такой, как все те жалкие и слабые рабы, которые сдавались под пытками, всерьёз считал, что уж Раил-то не сломается! Он же особенный, он же собирался стать богом! Нет, разумеется, он всё стерпит, как иначе то!              Лучше бы его убили. Помимо очевидного, тогда хотя бы не пришлось бы знать, какого это — ломаться и разочаровывать не Кейн или Хозяйку, а себя самого.              Он должен был остаться в Последнем Пристанище, должен был остаться самым верным Её рабом, должен был жить самую лучшую жизнь из возможных, а не молить пустоту о смерти, даже зная, что после неё не будет воссоединения с Ней. Всего этого бы не случилось, если бы он не нарушал Её правил, если бы не допустил мысль, что Кейн сможет заменить Ту, кто выше всего сущего… Это всё она виновата! Только… только Она!              Раил жалел о том, что не мог изменить прошлого, и ещё отвратительнее было сознавать, что он всё равно не смог бы этого, заняв Её место. Прошлое стабильно, его невозможно изменить, а значит, даже если каким-то чудом он однажды добьётся того, о чём мечтал до того, как боль стала единственным настоящим элементом бытия, то будет не в силах удалить случившееся. Эта боль останется с ним навсегда, и если хоть на миг предположить, что его существование станет столь же бесконечным, как у Неё, то напрашивается вывод — боль останется на бесконечность, а затем поглотит всё, над чем он будет властвовать.              Статичный кадр, будто из паршивого… слайд-шоу. Мясо. Грязный камень пола. Тусклая лампа над головой. В ушах шум, аритмичный и неправильный. Больно.              Он бы отдал всё, чтобы это закончилось.              Странный визг, далёкий и смутно знакомый, может издаваемый им самим. Потолок. Наверняка мясо уже прилипло. Холодно. Яркий свет. Больно, просто невыносимо больно!              Раил отдаст всё, только бы это закончилось.              Сквозь немыслимое жжение, затронувшее каждую клетку тела вплоть до костей, по венам медленно-медленно продиралось вязкое, чужеродное тепло. Он пытался открыть глаза, пытался понять, что происходит, но через боль ничего не выходило рассмотреть. Тепло ползло по сосудом, подбиралось всё ближе к сердцу. Наверное, вот так ощущается смерть — боль никуда не исчезает, но появляется что-то новое. Не только тепло, но и тошнота, и судороги пустого желудка, и скрежетание иссохшейся глотки при каждом вдохе, и картинка стены, вместо ступора начавшая вращаться.              Тепло коснулось сердца, обожгло раскалённой железкой, сдавило, ударило и снова опалило. Раил впервые за много-много времени услышал собственный крик, увидел настоящее движение, а ещё почувствовал… ничего. Боль пропала так резко, словно он действительно умер, и эту же теорию подкрепляло абсолютное онемение. Он не чувствовал своего тела, как если бы его мозг выдернули из черепа и поставили на полку.              — Я прекрасно понимаю, насколько неуместно такое произносить, но… — знакомый красивый голос слышался чётко и близко. — А я говорил!              Он моргнул. Веки работали, но естественного, едва заметного напряжения в них и момента соприкосновения нижних с верхними не ощущалось. Создавалось впечатление, что его разум был способен рассылать телу команды, но обратного ответа не получал.              — Прости… — Кейдж появился в «кадре», хмурясь и смущённо прикусывая губу. — Я действительно предупреждал тебя на счёт Илира, но… Пожалуй, это уже не важно. Нам надо поговорить, и сделать это как можно лаконичнее, хорошо?              Раил собирался выдохнуть слова, но мало того, что выдохнул лишь кровавый комок, так ещё и забыл половину языка господств. Он понимал палача, однако мозг отказывался составлять фразы самостоятельно, работая лишь на восприятие, а не на привнесение. Тоже самое, как с телом, но в точности до наоборот.              — Используй веки, — склонив голову набок, Кейдж принялся что-то делать с его кожей, но Раил не мог идентифицировать что-то конкретное. Может мыл, может резал ещё глубже, может вообще отдирал. — У нас очень мало времени, потому что через четверть-треть часа тебе надо ввести антидот, а иначе умрёшь.              Он умоляюще заморгал изо всех сил, — антидот вернёт боль, и лучше умереть, чем быть снова обречённым на эту агонию, — но его жест восприняли неправильно.              — Да-да, прости, я буду краток, — палач закончил своё действие и, видимо, куда-то сел, так как его лицо зафиксировалась в одной точке. — Илир с ребятами постарались, и, если честно, у тебя не очень много шансов выжить при такой кровопотере и инфекции. Я постараюсь не допустить печального для нас обоих исхода, но всё зависит только от твоей печени и прочих внутренних органов. Но даже если не получится, то ты умрёшь значительно позже, через пару лун... Ещё можно попытаться вызволить тебя отсюда, но не рассматривай это как четкий план.              Раил пытался понять, хотел ли Кейдж поиздеваться над ним особо изобретательным способом или имел другие мотивы, но тепло, добравшееся до головы, путало мысли. Зачем держать его в живых, если каждая секунда ощущалась, как смерть?              — Взамен на это, ты должен объяснить мне, что ты такое, — он выглядел так, будто сгорал от лихорадки вместе с Раилом. Карие глаза в окружении глубоких теней пугающе блестели, пальцы отстукивали какой-то ритм друг на друге, а на губах играла отталкивающая, нехорошая улыбка. — И будь так добр не врать. Ты что угодно, но не менхи, пустынный или нет. Это очевидно.              С чего Кейдж это взял? Разве все его аргументы не были косвенными, без внятных доказательств того, что Раил родился не в господствах? Зачем в конце концов, ему вообще это знать? Если бы он действовал по приказу Дхаскара Майлакха, то сам хозяин господств стоял бы у них над головой в ожидании ответа! Или нет? Плевать, как же плевать! Пусть только не возвращает его в боль!              — Я понимаю, что у тебя есть веская причина лгать, но ты должен мне рассказать! Это ни к кому кроме меня не уйдёт, я просто… — палач торопливо заправил волосы за уши и встряхнулся, встав на ноги. — Должен это знать! Я спать не смогу, если не узнаю!              Раил зажмурился. Губы и язык не слушались. В голову пришла мысль о том, что от распространения тайны хуже уже не станет — Хозяйка и так от него отреклась, а судьба господств ему уже была безразлична на фоне боли, — а Кейдж, получив ответ на свои вопросы, вполне может позволить ему умереть или хотя бы перестанет дразнить временным покоем. Всё, что угодно, лишь бы больше не мучиться.              — Святые, какой же я идиот! — палач хлопнул ладонью по лицу. — Ты же не можешь говорить, да? Сколько же времени уйдёт…              Дошло-таки.              В другой ситуации Раил бы обмочился от смеха, думая о чужой ошибке, но сейчас лишь разозлился, разозлился так, что захотел придушить и этого ублюдка, и всех жителей Магкхаста, а лучше всех жителей господств. Теперь, когда боль отступила, а ярость прилила, он медленно передумывал умирать. Ему необходимо отомстить всем. Илиру и его ублюдкам, заставив их считать, Майлакхам, всеми возможными способами, даже Хозяйке, за то, что Она посмела его оставить за что-то столь безобидное. Раил больше не хотел, чтобы боль исчезла, он хотел перенести эту боль на других.              Как же долго он до этого доходил! Какой же позор! Узнай хоть кто-то, что Раил Дхаркард собирался выбрать простой путь смерти вместо куда более интересного, то он бы сдох от стыда!              Нет уж, он не позволит себе умереть, как какой-то поганый раб, только потому, что жить видите-ли сложно! Пусть палач делает всё, что угодно, лишь бы это ему помогло. Раил сдаст Хозяйку, сдаст всё и вся, чтобы продержаться достаточно долго и выбраться из этой камеры, а затем сделать то, чего желал больше всего на свете. Боль была лишь симптомом физического тела, симптомом болезни, от которой он избавится, как только уподобится Ей или Старому Богу.              — К… — он открыл глаза, силой выдавливая из глотки звуки, скомканные, невнятные, но реальные. Палач, мерявший шагами комнату, застыл на долю секунды, а затем метнулся к нему, склонившись ухом ко рту. — Кейн.              — Звучит почти, как Кейдж, так что мне нравится, но я не понимаю, — несмотря на самодовольную шутку менграит выглядел так, будто планировал расплакаться от бессилия. — Это слово из твоего языка или имя?              Раил заставил себя моргнуть на конце его фразы, а палач просиял. Тепло обволакивало его изнутри, и вкалывать антидот явно уже было пора, чтобы все грандиозные планы мести и возвеличивания не пошли по одному месту. Да, ему будет больно, точно также, как раньше, но ведь это «раньше» он пережил! От боли, как таковой, не умирают, разве что сходят с ума, однако в его случае это скорее плюс, а не минус. И то, только в том случае, если его сотню раз переплавленный руками Хозяйки мозг ещё способен ломаться.              — Корд… — он не смог договорить, ощущая, как теряет контроль над мышцами. На его удачу, Кейдж всё же не был законченным идиотом, и явно понял, что он имеет ввиду. Рот менграита открылся, а брови взлетели. — Она… Скажт… Если… назвать…              Подбирать слова на языке господств приходилось с огромным трудом. Раил был практически уверен, что соскочил на вербальный-родной, однако, понадеялся, что его поймут. Язык макхи ведь звучал очень похоже, а палач проводил с ними достаточно времени, чтобы хоть что-то выучить.              — Если я назову госпожу Кхаэрльмар Кейн, то она расскажет мне откуда ты? — от того, какое счастливое выражение сияло на его лице, становилось как-то неприятно, но Раилу это почему-то нравилось. — Ну, и то, что с вами случилось…              Он хотел снова моргнуть, однако получилось только закрыть глаза, а вот обратно веки уже не разлипались. Сделалось страшно, очень страшно, но лишь до того мгновения, как где-то в позвоночнике закопошился предвещающий боль дискомфорт. Антидот введён. Раил не умрёт сегодня, да и завтра тоже, как и в любой последующий день. Да, ему будет хуже, чем когда-либо прежде, но разве шанс отомстить, исполнить все свои желания и, по возможности, вытащить отсюда Кейн, не стоят всего этого? Разве сам факт выживания этого не стоит? Как можно променять саму жизнь со всеми её вероятными достижениями, с надеждой на становление божеством, на поганое забвение или вечный покой, являвшийся противоположностью существования?              Раз, два, три, четыре… Нет, ему вовсе не надо считать до пяти, потому что четыре — и так красивая цифра. Четырёх достаточно.              Боль возвращалась и теперь, после передышки, ощущалась ещё сильнее чем прежде. Раил снова не мог думать, снова утопал в кипящем котле, но на сей раз он не отпускал хвостик последней мысли — если он сумеет перетерпеть такую агонию, то подтвердит то, что достоин занять Её место. Он не настолько слабый и жалкий, чтобы променять свой потенциал даже не на комфорт, а на отсутствие всего, коим и была смерть.              — Кто-то возил мимо камер удобрения? — отдаляющийся голос Кейджа звучал озадаченно. Ему что-то ответили. — Странно…              Раил судорожно вдохнул, когда огненные когти вновь оцарапали кожу. В нос ударил острый запах озона.