Глава XVII — Кордалейн.

      — Белый является самым светлым цветом, дитя моё, — Ларкиртт меланхолично крутила в пальцах одну из золотых подвесок, спускавшихся от внутреннего контура кранты вместо волос, тщательно скрытых под платком. — Это имеет смысл для нас, для макхи, для избранников Первого Света, не только в повседневности и естественной возвышенности над чернью, но и в качестве особого символа торжества.              — Ага, а ещё белый является самым засираемым цветом, — Эскхарейнтт, жена Аркевира Майлакха, по степени мерзости характера и любви к цацкам, от него не отличимая, лениво зевнула. — Это имеет смысл для нас, в том плане, что почти никто не надевает белые тряпки просто так, если не хочет покупать новые после каждого опрокинутого на них бокала с вином!              — Так может бухать надо поменьше, чтобы бокалы на платьях не оказывались, а, Харри? — Гхамлейтт хмыкнула, вскинув призрачные брови. Авлеик закатила глаза и отмахнулась. — Можно вы не будете повторять весь рассказ об узорах? Клянусь, я замучалась это слушать!              — Перетерпишь, смирение пища души, — Владыка Церкви невозмутимо щёлкнула пальцами, заставив рабов выкатить в центр комнаты манекен, обряженный так, что было неясно, как тот ещё не развалился под тяжестью тканей и украшений. Кордалейн не настолько крепкая, как этот металлический торс. Она точно развалится. — Итак, начнём со строчек из Учения о Мире, как ты можешь видеть, они обрамляют ворот, символизируя основу ума, аналогичную шее, удерживающей голову, а текст, вышитый у подола, очевидно отсылает нас к…              Кордалейн, неловко мнущаяся посреди зала, одетая в короткое и тонкое нижнее платье, и терзающая заусенцы, предпочла не слушать про подол. Метафора там и впрямь была очевидная и ужасно неприятная, не нуждавшаяся в том, чтобы Святейшая госпожа её озвучивала. Тело бил озноб, воздуха не хватало, предметы перед глазами плыли, но она упорно скидывала эти поганые симптомы на обстановку в комнате, отведённой под подготовку невесты к свадьбе — духота, наводимая десятками благовоний, липкая прохлада и дрейфующий по помещению дым делали своё дело. Кордалейн больше не нервничала. Для таких проявлений эмоций было уже слишком поздно, так что оставалось только смириться и ждать, когда весь этот цирк закончится.              Верховный решил не проводить церемонию в Великом Храме, опасаясь выпускать её из дворца лишний раз, но это не помешало церковным госпожам принести кусочек Храма прямо во дворец, дабы почтить обычаи. Большую часть утра, раннего, зябкого и заполненного суетой, эта троица — хорошо, хоть Лорана не позвали, — мучала её непрерывно, изредка отвлекаясь на перепалки между собой и сплетни о своих коллегах. В начале её заставили надышаться ладаном и ещё какой-то остро пахнущей дрянью, затем обставили свечами и лампами, чеканя молитвы и вынуждая её повторять бессмысленные по сути слова, потом нарисовали на коже какие-то знаки прозрачным маслом, неприятно жгущем нежные участки, а теперь, вот, посвящали в излишние и совершенно необязательными для понимания детали грядущего ритуала. Кордалейн не сомневалась, что к её жениху с такими пытками никто не лез, и отчаянно завидовала.              В животе урчало от голода, ноги подкашивались от усталости, а до традиционного принятия стимулятора, необходимого для… — нет, она не станет думать про консумации брака! — …участия в свадьбе с должной энергией, времени оставалось ещё с час. И ещё где-то с десять до самого худшего мгновения в её жизни.              Самое обидное, что праздник на этом не закончится, ведь ни одна господская свадьба не ограничивалась одним днём, не говоря уже о Верховном доме. Уже завтра ей опять придётся торчать в тронном зале, смотреть на гостей, разговаривать с ними и делать вид, будто ничего ужасного не произошло.              Кордалейн, как бы сильно не старалась, не смогла привыкнуть к Дхаскару Майлакху, одним своим появлением вызывавшем у неё усиление галлюцинаций, тремор всех суставов, тошноту и желание всё же убить себя на зло всем окружающим, а о том, что с ней делали его прикосновения, даже вспоминать не хотелось. Наверное, она просто напьётся до беспамятства и попытается уснуть прямо в кровати, чтобы Верховный творил что ему заблагорассудится с её телом, но не с ней. Это же не одно и тоже, да?              Платье, сверкающее белыми нитями на белоснежной ткани, и впрямь было очень красивое, просто отвратительно красивое, учитывая цели, для которых его изготовили, разве что вырез вышел какой-то слишком уж глубокий и явно не имел ничего общего с шеей, поддерживающей голову. Единственное, что он мог бы поддержать, так это сиськи, но у Кордалейн они всё ещё отсутствовали, как концепция. Хоть юбка в пол, даже со шлейфом, и рукава длинные, расширяющиеся к запястьям, на том спасибо.              — Моё было лучше, — невозмутимо промурлыкала Харри Авлеик, скептически оглядев манекен сверху вниз.              — Так у тебя и свадьба была не первая, ромашка моя, — иронично напомнила Дхорнакар, подмигнув Кордалейн и улыбнувшись.              Наверное, стоило растянуть губы в ответ, но те чересчур дрожали, для таких махинаций, да к тому же кровоточили от непрекращающихся бессознательных укусов. Интересно, краску ей намажут прямо поверх ранок или всё же дождутся, когда те зарастут? Лучше бы второе. Вот этот сорт насыщенной красной помады был отвратительным на вкус и ужасно щипал любые царапины, это она помнила по примерке.              Сегодня ей предстояло впервые посмотреть на себя в зеркало в полноценном свадебном облачении, а не как раньше, по кусочкам, состоящим из причёски, каркаса кранты, подгоняемом под форму черепа, ещё не расшитом кхефе или туфелек, натиравших пятки. Надо посмотреть, потому что завтра она наденет уже другой наряд, а где-то под конец сегодняшнего праздника придётся снять кхеф с чёрным плащом, что будет символизировать её переход из одного дома в другой. Если бы не эта деталь, если бы не то, что Кордалейн становилась Майлакх, то Дхаскар был бы обязан нацепить что-нибудь чёрное и серое, для метафоры их союза… Она бы на это поглядела!              — Ты же помнишь клятву? — чуть надменно, усмехаясь вместе с Эскхарейнтт, уточнила Дхорнакар. Кордалейн догадывалась, что интонация была частью игры, но не могла поверить в это до конца. Вполне вероятно, что Гхамлейтт на самом деле считала её уморительной дурой и вовсе не отыгрывала лёгкой презрение. — Точно?              — Нет, — сил оставалось только на один заряд лжи, тот самый, который уйдёт на подтверждение добровольного вступления в брачный союз с Верховным, тот самый, который стоило беречь.              — Не переживай, красавица, — Харри фыркнула. — Там на алтарь листочек положат, с него прочитаешь!              — И всё-таки стоило бы выучить, — осуждающе пробормотала Ларкиртт. — Всего несколько строчек, по сравнению со всей Книгой Света откровенный пустяк!              — Не все приходят в восторг от ахинеи на старом диалекте, сестрёнка! — младшая Авлеик скривилась, вероятно, вспоминая собственные свадьбы. — Ты не думала переделать Книгу, а? Ей не помешает обновка!              — Ты сейчас транслируешь свой недостаток новых шмоток на неодушевлённый размноженный на сотни копий предмет? — Гхамлейтт хихикнула, откинувшись на спинку мягкого диванчика. Кордалейн ужасно хотелось сесть тоже, но приходилось стоять, ожидая, когда рабыни стащат белоснежное платье с манекена и нацепят на неё. — Святые, да тебе бы исповедаться…              — Заткнись, — беззлобно огрызнулась Харри, отсалютовав бокалом с вином. На миг все три женщины пропали из поля зрения, отгороженные белым полотном, а в следующую секунду Кордалейн уже пыталась нашарить рукава, путаясь между дырой для кистей и декоративной дырой у запястий. — Ладно, может у меня было и не лучше… Кому-то ещё нужны причины, по которым Дхаскар лучший Верховный, чем Эш? В отличии от болезного придурка он хоть на платьях для будущих жён своего дома не экономит!              Если бы качество управления Новым миром действительно зависело от трат на чью-то там одежду, Дхаскар Майлакх и впрямь бы был самым лучшим Верховным в истории.              Ткань ощущалась приятной, гладкой и совсем не сковывающей, вопреки шлейфу, длиной больше метра. Рабыни отступили, помогли Ларкиртт подняться с кресла — её шлейф заставлял комплексовать платье Кордалейн, — и позволили Владыке Церкви застегнуть пуговки, идущие вдоль позвоночника. Ещё один ритуал. Кажется, Святейшей потом придётся заплести ей одну из косичек, чтобы что-то там обрело сакральный смысл, но она не была так уверена. Мозг не запоминал всей той информации о традициях, которую на него выливали церковные госпожи последние часы, однако то, что именно Ларкиртт в этих традициях исполняла роль отсутствующих родственников, она помнила чётко. Если бы не Майлакхи, ей на свадьбу бы заплетали волосы трое Кхаэрльмаров или только тот, кого бы она выбрала.              Её ждал нижний пояс, серый с крохотными тускло-голубыми камушками в цвет её глаз, отдающий последнюю дань чему-то, что бы принадлежало Кордалейн Кхаэрльмар. Сверху ляжет верхний, красный с золотым, и пусть этот оттенок алого не до конца соответствовал Майлакхам, его будет достаточно, чтобы перекрыть всю её.              А как носят привычные для макхи широкие пояса беременные? Она отчего-то никогда об этом не задумывалась… Плевать. Скоро узнает.              — Остальное перед выходом, — Святейшая, успев вернуться на своё место, махнула пальцами, не то позволяя ей уйти в свою новую спальню, не то призывая рабов налить ей что-то в бокал. — Я бы посоветовала тебе помолиться, но едва ли ты это сделаешь… Не помни ткань. Красками займутся через полчаса.              Кордалейн торопливо кивнула, радуясь передышке и возможности хотя бы посидеть, изобразила кивком то, что задумывалось, как поклон, и выскользнула из зала, прилагая усилия, чтобы не бежать. Требование не мять юбку выглядело сугубо символическим, так как после окончания приготовлений одежду отпарят прямо на ней, однако ложиться всё же не стоило — она не была уверена в том, что сможет потом встать.              Она не была уверена вообще ни в чём.              Получилось ли уговорить Кхаэрльмаров уехать? Действительно ли Карлайда не позвали, потому что опасались быть убитыми всем вместе, или брат ненавидел её, как и ожидалось? Сможет ли Кордалейн остаться в норме, новой, сомнительной норме, полной галлюцинаций, слёз и невыносимой, необъяснимой усталости, после свадьбы, или её состояние способно сделаться ещё хуже? Выйдет ли пережить эти треклятые два года?              Хотелось упасть лицом в подушку и задохнуться, как она должна была задохнуться ещё тогда, на куполе Найитгхора, сразу после побега. Ложиться нельзя и по этой причине тоже, ведь соблазн отказаться от дальнейшего существования не отпускал ни на секунду.              Пыталась бы Кордалейн бороться с этим соблазном также яростно, если бы Джесс не рассказал ей о Старом Боге? Сейчас это казалось неважным, а радость от понимания, от разделения тайны, схлынула давным-давно. Разумеется, игры богов имели огромный вес для всего Нового мира, но будучи в шаге от кошмара, она плевать хотела и на богов, и на мир, и на всё и всех.              Карлайд ненавидел её? Ладно, уж как-нибудь переживёт в процессе раздвигания ног. Все остальные Кхаэрльмары пугающе изменились или противились её мольбам? Жаль, конечно, но она всё равно никогда больше их не увидит. Старый Бог и Хозяйка разорвут господства в клочья из-за своих игрищ? Отлично, скорее бы они начали, а то жить в этом издевательском, обманчивом спокойствии и роскоши Магкхаста, где никому не было дела до войн и каждый верил в неприкосновенность Майлакхов, ей уже осточертело. Раил скоро умрёт, если уже не умер? Как грустно, он ведь смог бы вытащить её из этого ада наяву, если бы не плен! Конечно, смог бы, он же один такой умный и сильный!              Да плевать ей уже на остальных и остальное, если сама Кордалейн по уши в дерьме!              Она так сильно устала беспокоиться за всех, так сильно замучалась думать о чьих-то там страданиях и опасностях, угрожающих абстрактным близким, при том, что прямо над ней каждую секунду висел топор… Иногда, Кордалейн его даже видела. И нет, мысли о семье, о Раиле или богах, не помогали ей отвлечься от своих проблем, а наоборот, ложились поверху, делая кокон боли толще и сильнее!              Аксартдхатт-то не особо переживала её на счёт, так отчего она должна? Кханрейлир плевать хотел на её мнение и жертвы, так с чего Кордалейн обязана уважать его? Карлайд отказался от встречи, так какого хрена ей нужно о нём волноваться?              Только Джесс, пожалуй, примерно её понимал, но, как обычно, слова раба ничего не значили для окружающих господ, а Кордалейн в последние десятки дней прекрасно понимала его. Она страдала от того, что ею распоряжались, как вещью, хотя друг жил так всю жизнь, она злилась, когда её наряжали в ненавистные тряпки, хотя Джесс носил цвета дома постоянно, при том, что те ему толком и не нравились, она не выносила, когда её трогали без разрешения, хотя сама прежде никогда его не спрашивала по отношению к менхи. Это определённо было самым жестоким уроком, какой только можно выдумать.              Хорошо ещё хоть волшебный остров оставался при ней, пусть к нему и не получалось прикоснуться теперь, чтобы не запутаться в незнакомых коридорах Твердыни. Здесь её сопровождало всего несколько стражников, прекрасно осознающих, что из этой части дворца не сбежать — на окнах висели решётки, а выходы представляли из себя несколько тщательно охраняемых мостиков. Отсюда не сбежать… Это была клетка, абсолютная клетка, на жизнь в которой Кордалейн подписалась самостоятельно, не подумав, насколько паршиво будет здесь находиться, даже в отсутствии Верховного, способного зайти сюда в любую минуту, как и в свои покои. Ничего не изменилось, просто эти помещения угнетали ещё сильнее, чем те.              Очередная глупость, совершённая ею. Ничего нового.              Свои новые комнаты Кордалейн видела мельком, по пути к ритуальному залу, и успела подметить только дороговизну и старинность обстановки, а войдя в них вновь, рассматривать не захотела. Будет время потом, а сейчас на кой ей знать, как всё выглядит в деталях? Вот приёмная, старого образца, без всяких столов и диванов, вот спальня и купальня, дверь в которую находилась в паре метров от огромной кровати, вот гардероб и подобие кабинета. Кажется, здесь не так давно, лет тридцать как, сделали ремонт, покрасив потолки и стены, заменив часть мебели и укрепив оконные рамы, но это её не особо впечатляло. Покои всё также несли в себе яркий отпечаток Майлакхов в виде портретов их господ, узоров и цветов, и лёгкая мрачность эти помещения не спасала.              Опустившись в кресло у туалетного столика, чтобы не пересаживаться потом, когда придут рабыни и Ларкиртт, Кордалейн согнулась пополам и закрыла лицо руками. Плакать было поздно, но можно имитировать процесс, избавившись от движения теней на периферии зрения, а заодно заставив тело поверить, что напряжение уже сброшено. Тело доверчиво и легко ведётся на уловки, а вот она — больше нет.              Никому нельзя верить. Ни себе, ни Дхорнакар, ни остальным. Все могли лгать, все могли предавать, и даже на Кхаэрльмаров не стоило полагаться полностью, ведь Аксартдхатт никогда её не любила, Кханрейлир слишком часто не соглашался, а Карлайд бросил, отказался от неё сам. Джесс, всё же, вызывал подобие доверия, но и с ним нужно быть осторожной, просто так, на всякий случай, как бы не хотелось забыться и продолжать считать, что между ними всё, как раньше. Нет. Джесс подчинялся Аксартдхатт, а с ней всегда стоит оставаться начеку.              Раил?              Кордалейн не знала. Точнее, знала, конечно, ведь он уже обманул её разок, притащив к Хозяйке, часто делал то, что хотел сам, а не то, что она приказывала, подставил под Хайдала, испортил ей всё и вся, но… Кордалейн точно знала, что ему нельзя доверять, и это знание отчего-то приносило алогичное спокойствие. Да, Раил мог предать её в любую секунду, но ведь и она его тоже, если так подумать. Они же не дружили, они были просто союзниками, связанными соглашением, которое всегда получится разорвать. Никакого долга, только условный договор, где они оба прекрасно всё понимали друг про друга, испытывая фоновое и вполне справедливое опасение, где она могла его убить с помощью Света, а он мог… сделать кое-что похуже, как мужчина, более не подчинявшийся Хозяйке. Абсолютного доверия у них не было никогда, не так ли?              Это ощущалось проще, чем вечное гадание, кто может её предать, а кто нет, это ощущалось, как её новый принцип не верить вообще никому и соответственно никогда не разочаровываться — Кхаэрльмаров пришлось уравнять с остальными после того, как Карлайд не пришёл, — только в меньшем масштабе. Они с Раилом были связаны, но только в том смысле, что предательство не принесло бы им выгоды на протяжении путешествия, а потом… Кто знает, что бы случилось, если бы они убили Дхаскара? Вдруг Раил бы решил не дожидаться назначения господином и обратить свои навыки против Кхаэрльмаров? Вдруг Кордалейн бы испугалась, что тот вернётся к Хозяйке, и решила посадить его в ту же клетку, куда его бросил Верховный?              Они никогда друг другу не доверяли, и иные варианты рассматривать нельзя.              Приятно с кем-то общаться, когда нет перевеса ни в одну из сторон, когда и она, и тот, другой, могли бы убить друг друга, но не делали этого по веским причинам, из-за того, что нападение повлекло бы за собой взаимное поражение. С Джессом ей было тяжело, ведь друг всегда находился ниже её по статусу, в Магкхасте было тяжело со всеми, ведь каждый превосходил её по возможностям, но там, в пустоши, с Раилом… С ней никогда такого больше не случится, так что вспоминать не стоило.              И тем не менее, лучше бы Кордалейн никогда не покидала пустошь.              …Но она покинула, облажалась, поняла многие вещи про жизнь и осталась совершенно одна против всего грёбанного мира, потому что сама идея заключать союзы, будучи бесправным куском светящегося мяса, была чревата очередным предательством. Пока у неё отсутствовали собственные рычаги давления, вроде тех, какие она использовала в пустоши, с Раилом, нельзя даже думать о том, чтобы на кого-то полагаться.              — Красивое платье, — тонкий голосок раздался совсем рядом и заставил вздрогнуть, поднять голову, с трудом оторвав ладони от лица. — Тебе не идёт.              — Хочешь, забирай, — кисло отозвалась она, окинув Рейссу бессмысленным взглядом. Девчонка её бесила, и не только потому, что несла в себе кровь Майлакхов.              — Рабам нельзя надевать белое при вас, ты забыла? — малявка прилипла спиной к дверному косяку и слегка скривилась. — Так что даже если заберу, то не смогу надеть во дворце, а значит толку никакого.              — Попроси Верховного отменить это правило, — Кордалейн повела плечами, не задумываясь о том, что говорила. — Это мелочь. Едва ли он откажется, учитывая, какие важные правила менял это этого.              — Это не мелочь, — Рейсса нахмурила тёмные бровки, странно, но очаровательно сочетавшиеся с заново обесцвеченными волосами. И как только такая внешность могла скрывать такой дрянной характер? — Это… уменьшает различия. Сильно. Господину такое не очень нравится, если он не может это контролировать, а ношение одежды не сможет.              — Если его превосходство над рабами держится только на тряпках, то не настолько он и… превосходнее, — на её острове люди могли носить, что угодно, потому что их королева не комплексовала на тему своего величия, как некоторые. — Впрочем, какая разница, если он всё равно Верховный…              Рейсса нахмурилась сильнее, водя ножкой по полу и тайком рассматривая обстановку в целом и громадную постель в частности. Кордалейн отчего-то подумала, что он ей завидовала в вопросах размеров и богатства покоев, и разозлилась, решив, что если девчонке так хочется получить её комнаты, её платье и её весьма условные права, то она тоже может выйти за своего папашу. А что, Карраттаки одобрят… Ладно, не одобрят. На менхи нельзя жениться.              — Ему не нравится, когда плачут, — тихонько и неожиданно сообщила Рейсса, уткнувшись глазами в пол. — И в принципе, и во время…              — Я поняла, — Кордалейн сглотнула. — Я не буду плакать.              — Все так говорят, — философски протянула Майлакхла, пожав плечиками и оторвавшись от косяка. Цепочки, браслеты и серьги, такие неуместные в своём количестве для её возраста, зазвенели. Ей показалось, что девочка вот-вот уйдёт, но та внезапно затормозила и оглянулась. — Ты страшная для госпожи.              — А ты скоро станешь жирной и страшной, как все старые менхи, — Кордалейн склонила голову набок, испытывая странное удовольствие от открытой конфронтации. — Буквально лет через десять. А я вообще не изменюсь.              — Конечно не изменишься, — Рейсса прищурилась и улыбнулась, но не так, как Алькхайн при ругани, а почти по-доброму. — Ты же умрёшь.              Сердце рухнуло в район желудка, окунулось в ледяную воду, а мелкая дрянь невозмутимо покинула спальню, продолжая звенеть своими цацками при каждом шаге. Кордалейн ощутила, что воздуха катастрофически не хватает, и вынужденно нарушила план не вставать, рванув к окошку, расположенному над куполами и выводящему прямо в пустошь. Старая ручка долго не поддавалось, но спустя минуту ей всё же удалось добиться открытия щели, пропускавшей кислород и утреннюю прохладу. Дышать стало проще, но от холода, слившегося с внутренним, заломило всё тело, и окно, зарешёченное снаружи, пришлось закрыть.              Рейссе Майлакхла Кордалейн тоже не поверит, и плевать, что та вероятно права. Всё нужно подвергать сомнениям и критике, даже очевидную истину, а затем смотреть, где из этой лжи получится извлечь выгоду. Например, теперь она знала, что Дхаскар Майлакх не любил, когда женщины плакали во время секса… Это же можно использовать? Она специально расплачется, чтобы ему сделалось неприятно, и тогда Верховный будет трогать её пореже и поменьше!              …Но ведь слёзы — это слабость, разве нет? Получается, что если она разрыдается, то может и сделает себе лучше, но даст Дхаскару понять, что он победил! Да, он действительно победил Кхаэрльмаров, однако это не значит, что Кордалейн должна перед ним унижаться! Не станет она реветь, просто будет трахаться с самым недовольным лицом в мире, и пусть видит, что ей не нравится!              Опять поганый выбор и опять велик шанс, что она сделает его неправильно… Да что ж такое! Есть вообще в жизни лёгкие решения или только вот такие?              Кордалейн, окончательно вымотавшись, хотела всё же лечь на кровать, неожиданно, без балдахина, но в спальню влетели мастера по краскам, готовые расписать ей лицо. То самое лицо, которое она мечтала больше никогда не покрывать какими-либо цветами… Это не считается. Она делала это против своей воли, так что не считается!              Закрыв глаза и по возможности расслабившись, Кордалейн поняла, что теперь плакать точно будет нельзя — нет ничего более жалкого, чем потёкшая с век краска, тем более такая яркая, как вот эти, красные, золотые и чёрные. Если она расплачется, если хотя бы слезинку уронит, то все вокруг это заметят и посчитают её ещё более слабой, чем раньше. Она не хотела быть слабой, она хотела оставаться сильной хотя бы внутренне, раз уж физически сделать ничего не могла.              Рабы закончили, оставив её сидеть с закрытыми глазами и дожидаться высыхания краски, а Кордалейн боролась с желанием промакнуть веки рукавом. Права была Харри Авлеик, белый может и представлял из себя невероятно красивый цвет, но в вопросах стремительного загрязнения ему равных не находилось. Надела бы она чёрный, как Аксартдхатт на свою свадьбу, противоречащую традициям Церкви, то могла бы сейчас чесать лицо столько, сколько бы вздумалось!              Обратно к госпожам она тащилась медленно, едва передвигая ноги и стараясь не смотреть на лица и символы Майлакхов, попадавшиеся по пути. Желудок сводило голодными судорогами, мысли упорно путались, глаза слезились и слипались от недосыпа, а единственным желанием осталось то, в котором Кордалейн выбегала к алтарю, читала клятву так быстро, как только могла, замешивала мейссакр и стимулятор в бокале с чистым спиртом, а затем вливала это в себя трижды, чтобы отключиться на месте и не заботиться о том, как именно её трахают и плачет ли она при этом.              Кранта была по-настоящему огромная, едва не шире плеч, что в теории компенсировалось на-кхефами, высотой с полтора её лица, может, чуть меньше, алая, расшитая золотыми нитями и настолько тяжёлая, что голова клонилась набок при малейшем движении. Ничего подобного она прежде не надевала, да и надевать в последствии не планировала, если бы кто-то удосужился спросить.              Лучше уж было ходить голой, чем так над собой издеваться! Южная мода, может и казалась восхитительной на вид, но в реальности ощущалась настолько непрактичной, что Кордалейн не верила, будто кто-то мог искренне считать эти страдания достойной платой за красоту. Как же она скучала по своим простеньким, закрытым нарядам из Найитгхора! Пусть всё будет чёрным и скучным, лишь бы только удобным!              Неужели за время в пустоши она так отвыкла от чего-то, что не несло исключительно практический смысл?              — Да не дёргайся, ты… — Ларкиртт, восседавшая на кресле позади неё, вынужденно опустившейся на столик, раздражённо шикнула, мучаясь с косой. — …Дочь моя.              — Слово «сука» можно говорить, ты же в курсе? — лениво уточнила Эскхарейнтт, успевшая переодеться в абсолютно, мать её, прозрачное платье из золотой сетки, где единственным плотным элементом были на-кхефы, держащиеся на плечах благодаря цепочкам, соединяющим их друг с другом. И тем не менее, это выглядело удобнее, чем то, что напялили на Кордалейн. — А вот эту причёску обязательно? Тут же такие кудри, что чтобы утрамбовать, придётся на голове у неё попрыгать!              — Обязательно, — промурлыкала Гхамлейтт. — Смотри, тут даже пример есть…              Кордалейн, кривящаяся от боли в скальпе, скосила глаза и обнаружила уменьшенную копию одного из портретов Кирмейнтт Майлакх, изучаемую парочкой рабынь. Если бы она что-то съела эти утром, то её бы стошнило… Кем надо быть, чтобы трахать кого-то с волосами, как у твоей матери?!              Ларкиртт закончила, но боль, пронизывающая кожу на черепе, никуда не делась. При всём своём мастерстве, служанки были вынуждены тянуть ей волосы с максимальной силой, чтобы «утрамбовать» пышные локоны в четыре косы, оплетавших голову по кругу и удерживающих кранту на месте. Пару прядей у висков оставили свободными, намазав их каким-то кремом, но легче работа у девушек от этого не стала.              Уши оттянуло серьгами размером с кулак, круглыми, с полумесяцем и птицей Майлакхов, да паршивыми кисточками, щекочущими плечи, на большинство пальцев, не считая безымянного и больших, нацепили кольца, а запястья обросли браслетами. Оставался только кхеф, прикрывающий только те же многострадальные плечи, с плащом, единственно чёрным, расшитый едва заметными серыми узорами.              Чёрный ей по-настоящему шёл, что бы Кордалейн там в детстве не думала.              Каким-то образом, вопреки тяжести и длине одежды, ей удалось без труда преодолеть расстояние до зеркала, и прежде, чем взглянуть на своё отражение, она испугалась тому, как быстро свыклась с условиями новой жизни. Подол в пол и даже дальше больше не мешал ей передвигаться, а ромбообразный вырез на груди вовсе не казался чрезмерным, особенно на фоне Эскхарейнтт. Кордалейн проглотила столько всякого дерьма, что перестала ощущать его вкус, и эта способность к адаптации внушала подобие утешения — если отвратительные платья уже не смущали её так, как прежде, то может и к остальному выйдет привыкнуть? Да, не сразу, вероятно, даже не за год и не за два, но шансы-то имелись… Вдруг получится?              Нужно только делать всё правильно, помнить о запрете на доверие, сосредотачиваться на мелочах, переваривая свою новую реальность постепенно, отгонять галлюцинации, оставаться сильной и надеяться, что однажды кошмар закончится, и тогда, быть может, совсем не точно, но Кордалейн Кхаэрльмар со всем справится. По крайней мере, ей хотелось в это верить, потому что иначе лёд поглотит её целиком, заморозит, унесёт на самое дно ужаса и убьёт. Может, с ней и случалось одно только дерьмо, но ведь так было не всегда, да и в мире ещё оставалось что-то хорошее… Иначе думать нельзя.              Эффект от стимулятора оказался таким же, как и в тот раз. Кордалейн ощутила, что теперь в состоянии дожить до вечера, не рухнув в обморок от усталости и страха, но на этом изменения закончились, оставив её наедине всё с тем же спутанным, как клубок червей в гнили, сознанием, цепляющимся за жалкие крохи надежды, которой она тоже боялась верить полностью. Слишком уж часто такие вот надежды разбивались о действительность, крошились и застревали во внутренностях вечными занозами.              Праздник для гостей давно начался и Харри смылась в тронный зал, оставив её с Дхорнакар и Святейшей наедине, а те о чём-то заговорили, да так тихо, что голоса не пробивались сквозь гул лихорадочных мыслей.              Понятно, что у неё не было широкого выбора по вопросу действий, но вот количество вариантов для размышлений сбивало с толку. Как ей думать? С одной стороны, если Кордалейн продолжит верить в относительно светлое будущее, то точно однажды обожжётся, вновь получив реальностью по лицу, но, с другой, как жить считая, что это безумие никогда не закончится? Ради чего, если на горизонте не будет даже миража положительных перемен? Просто, чтобы жить, потому что умирать страшно? А точно ли страшнее такой жизни?              Кордалейн не знала, и это её убивало. Как всегда, оба варианта были отвратительными, а балансировать между ними не представлялось возможным в силу взаимоисключения. Нельзя же одновременно с полной верой и самоотдачей думать о двух версиях будущего, где в одном всё хуже, чем сейчас, а в другом лучше! Или можно, но тогда она сойдёт с ума ещё быстрее.              Благодаря стимулятору идти по мрачным, древним, пахнущим сырой каменной старостью, неудачно приглушённой благовониями, коридорам получалось без особого труда, но вот запоминать дорогу не удавалось. К собственному удивлению, Кордалейн обнаружила, что ориентироваться в пустоши, лишённой всяких ориентиров, у неё выходило намного лучше, чем в лабиринтах столичного дворца.              Время тянулось до тошноты медленно, и казалось, что с того момента, как её разбудили, до нынешнего, минуло с несколько десятков дней, и неторопливый темп ходьбы, облачённой в тканевые доспехи Ларкиртт, делу не помогал. Мелкие, незначительные события, вроде остановок у подъёмника, поправления колец, перекручивающихся камнями к ладоням, болтовни сопровождающих макхи и рабов, тащащих шлейфы, будто бы занимали целые часы, липли к мозгу, путали, вынуждая думать, что всё уже позади или, что до свадьбы оставалось ещё много часов. Кордалейн чувствовала себя, как во сне, где время смазано, действия обрывочны, а логика утрачена, но никак не могла проснуться. Она едва осознавала, где находится сама, а где Авлеик и Дхорнакар, как давно идёт по бесконечной Твердыне, что происходит с её телом и давала ли она клятву Дхаскару Майлакху, потому что в голове отпечатались сотни раз, когда она представляла это, чтобы подготовиться.              В лицо ударил ветер. Они оказались на мостике, таком досадливо низком, чтобы прыжок с него убил её или хотя бы покалечил. Кордалейн хмурилась, борясь с иррациональным желанием перевалиться через перила, желанием навязчивым, вопреки её планам не заканчивать свою жизнь раньше времени. Интересно, можно ли травмироваться так, чтобы больше никогда не иметь детей? Первосветом точно можно, а вот падением с высоты? А что с ней сделают, если она потеряет эту функцию? Верховный, наверное, ужасно разозлится и убьёт её или, в самом лучшем случае, вышлет на родину, отбывать заключение в господстве вместе с остальными Кхаэрльмарами… Нет, ну второе это уже точно какие-то влажные мечты! Надеяться на хорошее можно, но не на чудо же!              Новая часть дворца казалась более знакомой, позволяла вспоминать картины на стенах, ориентироваться в сплетении коридоров, но Кордалейн всё равно не была способна надолго удерживать действительность в руках. В глаза и уши лезли то кровавые тени, то прекрасные пейзажи волшебного острова, и все силы уходили на то, чтобы не дать им перемешаться. Она не знала, что случится, если это произойдёт, но чувствовала, что пускать хоть каплю ужаса из галлюцинаций и реальности на остров нельзя ни при каких условиях, чтобы не испортить последнее, пусть и несуществующее, безопасное место.              Её оставили под присмотром стражников в небольшой, по меркам дворца, комнате, напоминающей гостиную, всего в паре десятков метров от тронного зала. Кордалейн позволила себе сесть на диванчик, растирая переносицу и щёки костяшками пальцев, чтобы очнуться, и зажмуриться, абстрагируясь от всего и вся. Пока Ларкиртт дотащит свои килограммы юбок до сооружённого над и за троном алтаря, пока Дхаскар Майлакх соизволит оторваться от болтовни и выпивки, а затем зайти за помост, чтобы вновь показаться, уже согласно традициям… У неё было время отдохнуть и подумать.              Прорези на рукавах белоснежного платья всегда находились там для того, чтобы вкалывать ей стимулятор или ещё что-то. Странно, что Кордалейн не поняла этого раньше, и ещё страннее то, что эту дорогую одежду, которую столько дней шили рабыни, она больше никогда не наденет. Платье на один раз. Какая глупость. Традиции тоже глупость, потому что нет никакого смысла в том, чтобы разыгрывать представление с поочерёдными появлениями в зале... Верховный мог спокойно ждать её у самого алтаря, а ей придётся идти от входа, на глазах сотен человек, смеющихся, жалостливых, равнодушных или злорадствующих, только чтобы слепить убогую метафору на путь, ведущий её к новому дому. Зачем? Неужели все эти странные, ничем не обоснованные действия, и впрямь нужны? Нет, ведь даже сами макхи постоянно это обсмеивали, а рабам тем более плевать, не так ли?              Зачем они всё это придумали и делали? Кому из древних господ было выгодно обременять себя и потомков дурацкими ритуалами, которые никому не казались важными? У рабов таких заморочек не имелось, а если и имелось, то они связывались с макхи, вроде того же правила об одежде… Граница. Всё дело в ней.              Чем страннее и причудливей ритуал они себе навязывали, тем более особенными выглядели для менхи. Безумная одежда, сложная система законов и традиций, бредовая религия, необоснованно жестокие развлечения, даже врождённая и развиваемая Акседхаями красота — всё это изначально было не для господ, а для рабов, чтобы пропасть между ними разверзлась ещё шире и уже никогда не заросла, чтобы их не посмели воспринимать хотя бы условно похожими на менхи, хотя по сути отличий меж ними не так уж и много. Изначально было так, а теперь… Кордалейн казалось, что они запутались в своей же паутине лжи и манипуляций, попались на свой же крючок и забыли, что все эти нагромождения существовали не для них. Ритуалы начали манить своей исключительностью самих макхи, позволяя им упиваться абсурдными привилегиями и самостоятельно созданным для себя величием, которого уже не хватало. Вырастая в такой среде, воспринимаешь её, как среднюю норму, и естественно появляется желание получить что-то сверх. Кордалейн поняла, как это выглядит со стороны, только прожив в пустоши сотню дней и забыв, насколько много необязательных, пусть и приятных вещей, казались базовым минимумом для любого господина.              Может, если бы Дхаскара Майлакха не растили в золоте, пресыщенности, вседозволенности и переизбытке ресурсов и условностей, то его амбиции закончились бы на достижении всего вышеперечисленного? И ведь с каждым поколением всё становилось только хуже, а пропасть достигала немыслимых масштабов.              Это даже как-то несерьёзно. Выходило, что люди сами себя загнали в идиотскую и невыгодную систему, где страдали, уничтожая друг друга, но никогда не получая желаемого, так как эта цель, отталкивающаяся от нормы, представляющей из себя пик всего хорошего, была недостижима.              Это и впрямь несерьёзно и смешно — думать о таком за минуты до собственной свадьбы и худшего кошмара.              А Кордалейн всё равно думала. Просто, чтобы подольше игнорировать своё будущее, незначительное на фоне вселенских проблем.              Если бы она была Верховной, то сделала бы всё, чтобы изменить эту систему, сломать её об колено и забыть, как страшный сон, уже через пару рабских поколений. Она бы отменила обязательность всех ритуалов, позволила бы менхи носить всё, что им угодно, а вот господам бы запретила тратить бешеное количество ресурсов на тряпки, которые они наденут раз за жизнь, хотя за цену одного такого наряда десяток рабов могли бы есть вдоволь сотню дней. Она бы не позволила казнить кого-то за неуважение к Свету, выраженное в неосторожных словах, но объявила бы смертную казнь для любого насильника, будь он простым солдатом или самым уважаемым менкграитом, или ещё лучше — перед казнью бы насиловали его, чтобы понял, какое дерьмо натворил! Она бы заставила все дома тратить ресурсы не на очередную обновку или пятый дворец, а на расширение городов и облагораживание пустоши, уничтожила бы саму идею борделей, особенно с маленькими девочками, и ещё, приставила бы в каждый населённый пункт своих людей, чтобы те следили за исполнением приказов, а за нарушение наказывали…              Она была бы такой хорошей Верховной, даже в свои четырнадцать! Уж точно лучше Дхаскара. Он не заслужил этот титул, никто из этих зажравшихся столичных ублюдков не заслужил, а вот Кордалейн — вполне. Она знала, какого быть бесправной, и именно поэтому правила бы превосходно!              Почему жизнь — такая сука?! Неужели богам или Первому Свету не ясно, что власть нужна таким, как она, а не кому-то, кто ради этой власти ничего не сделал, кроме убийств?              В голову скользнуло смутное воспоминание о прочитанном когда-то, а на покрытые краской губы слабая улыбка. Ладно, не все старые традиции паршивые. Вот та, со времён Нравственных чисток, когда каждому насильнику обжигали промежность раскалёнными щипцами, а лицо горящей Светом ладонью, чтобы каждый встречный знал, что он наделал, и мог сотворить с ним, что угодно… Вот та была неплохая.              — Госпожа, — она вздрогнула, торопливо отняв руки от лица. — Пора.              Кордалейн встала, без труда, благодаря стимулятору, и с лёгким удивлением отметила, что не злится. Все её откровенно жуткие размышления оказались погружёнными в лёд, сковавший грудную клетку, спокойными и размеренными, пугающе логичными, лишёнными эмоций, отгремевших в прошлом. По крайней мере, это не ощущалось, как привычная злость, когда она кричала, ругалась, колотила кого попало кулаками и плакала от невозможности что-то изменить. Как назвать эту неправильную холодную штуку в голове, она не знала, а подумать уже не успевала, потому что мозг медленно поглощал страх.              Она надеялась, что не станет бояться, что это осталось где-то далеко позади и выгорело, однако с каждым шагом, приближающим её к громадным дверям, ужас только усиливался, но затормозить или позорно упасть отчего-то не получалось. Тело само тащило её навстречу алтарю, доделывая за неё работу, необходимую, чтобы закончить этот кошмар, как можно быстрее.              Все силы уходили на то, чтобы не забыть, для чего Кордалейн вообще на это подписалась, но как бы она не старалась, разум отбрасывал в сторону затёртые до дыр аргументы. Чтобы спасти семью? Ага, как же! Ту самую семью, которая даже не ценила её жертву и продолжала возмущаться, хотя от них требовалось просто уехать! Как будто Кханрейлир, Аксартдхатт и Карлайд — не взрослые люди, способные о себе позаботится самостоятельно и избежать смерти, а её персональная ответственность! Чтобы компенсировать гибель отца? Извините, а разве Корвейлир бы не умер в любом случае, если пробирался во дворец с жалкой кучкой менкграитов? Ей вполне хватало мозгов оценить идиотизм такого поступка! В качестве наказания за Эдаркхатт и Йеленну? А не слишком ли много от неё требовали за смерть рабыни, которая бы дольше двадцати лет не протянула, и племянницы, вместо которой брат мог наделать ещё штуки три, как и говорил Раил? Зачем она вообще это делала…              Потому что выбора не оставалось. Эта грёбанная свадьба случилась бы так или иначе, сейчас или через пару сотен дней, ведь в Магкхасте всем плевать на подделку подписей и насильное заключение сделок! Согласие Кордалейн было пустым звуком, не больше, оно отсутствовало по определению, и весь этот цирк происходил только от того, что этого хотел Дхаскар Майлакх!              Лёд в груди колол внутренние органы, разрастался, душил, трескался и появлялся снова, пробирался в голову невыносимой мигренью, но так и не сковывал тело, движущееся вперёд на инерции. Рабыни всучили ей в руки букет живых цветов, которые тоже представляли из себя вещь однодневку, как и треклятое платье, холодных и медленно увядающих, пахнущих сладковатой гнилью. Громадные двери распахнулись, позволив ей войти в зал, ярко освящённый факелами, свечами и макхи.              Кордалейн остановилась, не думая и не чувствуя ничего, кроме ледяной злости и страха, механически вытащила из букета один из цветков и кинула его в большую чашу. Раньше, лет триста назад, туда капали кровь, в качестве платы за аудиенцию. Это тоже была неплохая традиция. Получив нож она смогла бы засунуть его себе в грудь и хоть так продемонстрировать свою ненависть к этой сцене.              Верховный ждал её на другом конце зала, но Кордалейн осознанно смотрела в сторону, также игнорируя лица в толпе, рассевшейся по скамьям и креслам.              По одному из цветков следовало вручить наиболее важным представителям каждого присутствующего дома, кроме Майлакхов и Авлеиков. Она старалась не встречаться ни с кем взглядами, и двигать губами, изображая должные для ритуала, но забытые слова, а тихая музыка не особо то и скрывала ошибки. Плевать. Дотянуть бы до алтаря и пару минут после него, а потом можно делать, что угодно.              Кхольгвейн Шедмейксар, Менкейтт Шихадарк, Заорейн Акседхай, Акэйлин Вейндмардхор, Гхамлейтт, Немхесса, Мимминейн Аркниладтх, поглаживающая пальцами холку невероятно красивого белого льва на толстой цепи у своих ног, — странно, что её посадили у прохода, а не советника-Сейвенара, — Владыка Гхоргаритт, Вейлакар Лакхсайфир, прибывший на замену Селейн, Наир Карраттак и… Данир Эвансфорт. Кордалейн не удержалась и посмотрела в карие глаза, заполненные тихой ненавистью, мгновенно передавшейся ей. Пальцы разжались раньше положенного, и цветок упал на пол. Теперь ему придётся встать и нагнуться, чтобы его поднять, или попросить сделать это свою беременную жену. В любом случае, получится на редкость унизительно и забавно, так что все хоть ненадолго перестанут на неё пялиться.              — Можно мне такое же платье и причёску? — тихонько пискнула Вейлейн Аркниладтх, обращаясь не к шикнувшему отцу, а к родственнице. — Она очень красивая! Я хочу также!              — И всё-таки ты приёмная, — Мимминейн хмыкнула, покрутив в пальцах цветок и засунув его за ошейник невозмутимого льва. — Это же безвкусица!              — Не больше, чем притаскивание вонючей животины на свадьбу, — едко вставила Акседхай, вынудив Кордалейн слегка улыбнуться. — Эгоцентричная кобыла.              — А ты глаза открой нормально хоть раз в жизни, может перестанешь женщин с животными путать.              Как же им всем на неё плевать… Им было на всё плевать, кроме своих легко исправимых проблем, мелких ссор и развлечений, и каждый из них жил в своём личном беззаботном, волшебном мире, но не выдуманном, как у неё, а настоящем. Кордалейн злилась на них, завидовала до боли и мелко моргала, удерживая слезинки на глазах. Улыбка растаяла, когда она добралась до лестницы, ведущей на помост, музыка стихла, а мозг запоздало сообразил, что алтарь поставили не над троном, как требовалось по традиции для выражения уважения к Церкви и союзу, а перед ним.              Рабыни помогли ей преодолеть ступени, расправили шлейф и скрылись, предпоследний цветок оказался в руке, а затем в петлице у зашедшей за алтарь Ларкиртт Авлеик, и пришлось наконец посмотреть в лицо Дхаскара Майлакха, которого от неё отделяла лишь небольшая чаша, стоявшая на подставке. Там же лежал небольшой листочек с необходимыми словами, как и сказала Харри.              — Потрясающе выглядишь, — одними губами произнёс Верховный.              Кордалейн с трудом удержалась от язвительного смешка. Если изначально ей казалось, что её нарядили дорого и громоздко, то теперь она поняла, что на фоне Майлакха её одежда напоминала костюм служанки. Полдюжины слоёв разных пёстрых халатов и кхефов на теле, сотня золотых украшений, если не больше, пять поясов, три слоя рукавов, самый верхний из которых опускался до пола, намотанная на голову ткань, и невиданная прежде кранта, воткнутая в переплетения узорчатых жгутов, представлявшая из себя золотые ветви и листки какого-то смутно знакомого дерева, протирающиеся сантиметров на тридцать вверх и в стороны. Подвешенные рубины имитировали ягодки, а та часть, что находилась у черепа, невероятно напоминала известную всем кранту-венок Дхаркхессейн Майлакх, доведённую до абсурдных масштабов.              Их наряды отчаянно не сочетались, словно он хотел в сотый раз подчеркнуть, на каких правах она здесь находилась.              — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать и узреть союз Света, ума, власти и тела, заключаемый Верховным Владыкой Дхаскаром Майлакхом и Владыкой Кордалейн Кхаэрльмар, — Ларкиртт опустила половину его титула, да к тому же сократила формулировку так, будто венчала случайных мелких господ. Перенос алтаря явно не остался незамеченным и безнаказанным, и это… радовало. — Как Владыка дома Авлеик и Святейшая Владыка Церкви Света, дарованной мне властью я называю все произнесённые клятвы законными и нерушимыми.              Кордалейн сглотнула, а яркие глаза Верховного чуть сощурились, хотя лицо осталось невозмутимым. Эту часть следовало говорить позже, в самом конце, и чисто технически, если она сейчас откажется… У него не получится это оспорить. Ларкиртт дала ей право выбора, право сбежать из этого зала, вот только дальше собственной комнаты в Твердыне ей всё равно не уйти. Святейшая не могла этого не понимать, а значит, замена фраз была просто уколом в сторону Майлакха, мелкой демонстрацией власти.              — Да соединятся руки ваши, как желаете вы соединить свои Света и жизни, желания и достижения, поражения и решения, — невозмутимо заговорила Владыка, едва заметно улыбаясь краешком губ и продолжая нещадно кроить церемониальный текст. Нет, это бы не сделало свадьбу не действительной, ведь суть никуда не девалась, однако било по эффекту, производимому на толпу. Кордалейн заставила себя протянуть руку с последним цветком вперёд, над чашей, и сжалась, когда унизанная кольцами рука Верховного легла поверх. — Готовы ли вы словом и делом подтвердить свои намерения?              — Да! — получилось громче, чем она планировала, но это казалось неважным на фоне того, что появилась возможность разжать пальцы и вывернуть руку из его хватки.              — Да, — протянул Майлакх, криво улыбнувшись и позволив цветку упасть в чашу.              Ларкиртт взяла с алтаря небольшой кувшин чистой воды и вылила его вслед за цветком, взмахнув свободной рукой. Сотни рабов в тот же миг погасили все факелы и лампы, но благодаря Свету Кордалейн отчётливо видела каждого господина. Аркевир смотрел прямо на неё, с такой бешеной ненавистью, будто собирался убить здесь и сейчас, наплевав на свидетелей. Это стало последней каплей страха, завалившего внутренние весы. Холодная злость заглохла, утонув в пламенеющем ужасе.              — Начинайте, — отчеканила Ларкиртт, чей голос неожиданно приобрёл жизнь и подобие нечитаемой эмоции. Кажется, не ей одной не нравилось тут находиться. — И Первый Свет услышит.              — Я, Кордалейн из дома Кхаэрльмар… То есть Кордалейн, Владыка дома Кхаэрльмар, — пришлось всё же уткнуться в бумажку, чтобы не позориться под приглушённые смешки и дальше. Именно она должна была говорить первой, как переходящая в новый дом в последствии и имевшая меньший титул. Глаза скользили по строчкам с той же скоростью, с какой изо рта вылетали слова, напоминающие по вкусу смесь рвоты, крови и спермы. Так, наверное, даже лучше. Она не успевала осмыслить, что несёт. — Согласна вступить в союз с Верховным господином Нового мира, Владыкой Владык, Дхаскаром Майлакхом, согласна учитывать его желания в принятии своих решений, согласна служить ему верно до конца своего пребывания в мире материальном, согласна оставаться при нём в поражениях и победах, разделяя и те, и другие, а также любить его умом, душой и телом, и готова подтвердить свою клятву Светом и кровью.              Кордалейн замолчала, автоматически взяв из рук Владыки Авлеик кольцо, и лишь несколько секунд спустя сообразила, какую именно клятву принесла. Это был не только магкхарлакх — политический союз, несущий реальный вес в последующей жизни, но и лавкарлакх, совершенно необязательный, неважный. Этот союз заключали только влюблённые, вроде Корвейлира и Аксартдхатт, и Верховный вынудил её это сделать, хотя знал, как сильно она его ненавидела. Он снова над ней поиздевался, так ещё и выставил всё так, будто она его любила… И ведь кто-то в это поверит!              Пальцы сжали кольцо, выкованное не из кхаэрль-металла, что противоречило традиции. Медленно, стараясь не смотреть в его ухмыляющееся лицо, Кордалейн надела украшения ему на единственный незанятый палец, провернула так, чтобы острый, съёмный элемент оказался со стороны ладони, и торопливо отдёрнула руки. Дхаскар Майлакх удовлетворённо хмыкнул и принялся повторять её слова, не отводя от неё взгляда даже тогда, когда другое, аналогичное кольцо оказалось на ней.              — Пусть Свет докажет ваше право и желание, — Святейшая вновь взмахнула рукой.              Кривясь от отвращения и ужаса, Кордалейн приблизилась к чаше и позволила Майлакху переплести пальцы на их правых руках, а левую сжала в кулак, резанув кожу на ладони, но не ощутив боли. Смысл был в том, чтобы вместе с кровью вытекло немного Света — таким же образом его передавали менкграитам, и для этого требовался довольно высокий навык контроля над ним, отсутствующего и у неё, и у Верховного, вероятно, навык, гарантирующий, что новобрачные достаточно взрослые, чтобы его иметь. Не успела она задаться вопросом, как он планировал скрывать такую халтуру, как стеклянное дно чаши засияло изнутри, создав убедительную иллюзию.              — Объявляю Владык Дхаскара Майлакха и Кордалейн Кхаэрльмар связанными браком, — Ларкиртт точно всё видела, но ничего не сказала, неторопливо покидая алтарь. Видимо, именно вот так заключались все браки у слабых или слишком юных макхи на протяжении всей истории, и это никого не удивляло. — Да здравствует светлый союз.              Приблизившись к ним, Святейшая поочерёдно завязала на их ладонях тёмно-красные ленты, имитирующие повязки на «ранах» и покинула их окончательно, направившись к своему месту.              Рабы вновь зажгли лампы, но не все, а лишь часть, оставив зал в привычном полумраке, толпа захлопала в ладоши и загомонила, правда, без особого энтузиазма. Кордалейн попыталась выдернуть руку, отстраниться и рвануть к своему креслу за столом, рядом с троном, но Верховный этого не позволил, обошёл чашу и зубами снял лезвие со своего кольца. Несколько мгновений она боялась, что и с её он поступит также, но ему всё же хватило такта убрать лезвие пальцами, отвратительно улыбаясь.              — Не надо убегать, дорогая моя жена, — Дхаскар хихикнул и облизнул губы, словно пробуя новое обращение на вкус. Кордалейн попыталась посмотреть на зал, где скамьи выносили, оставляя только знакомые столы, но кранта не позволяла так сильно выворачивать шею. — А как же танец новобрачных?              — Это необязательно, — выдавила она, продолжая попытки отцепить руку, но лишь царапалась о его десятки колец. — Не надо, пожалуйста. Я сделала, что вы хотели.              Сделала. Она это сделала, она прошла через публичное унижение и даже не расплакалась, она выдержала, пусть и наглотавшись ужаса дней на десять вперёд, и теперь, оглядываясь назад, само венчание уже не казалось ей таким страшным. Возможно от того, что большую часть деталей, разговоров и реакций гостей, светомузыку и взлёт конфетти, Кордалейн едва замечала, что помогало не чувствовать масштабности и реальности произошедшего.              — Слушай, у меня первая в жизни свадьба, ты не могла бы не портить мне настроение хотя бы пару часов? — тяжело вздохнув и понемногу передвигая её к лесенке с помоста, поинтересовался Верховный. — Я не понимаю, неужели тебе самой так нравится ходить с кислым лицом и строить из себя страдалицу? Разве не хочется повеселиться, пока есть возможность?              — Я этого не хотела, — пробормотала Кордалейн, с тоской глядя на жареное мясо, выставляемое на столы. Слюна заполнила рот, а страх отступил, сдаваясь перед той простотой, с какой удалось отмучаться у алтаря. Может, в постели будет не хуже. — Я устала, я не смогу танцевать. Отпустите меня пожалуйста.              — Это не трудно, Кор! — Дхаскар улыбнулся и первым зашагал по ступенькам, утягивая её за руку за собой. По логике вещей он, как Верховный, не должен был оказываться ниже кого-либо на лестницах и у помостов, тем более на глазах у сотен гостей… Да как он смел играть в скромность и доброту?! Зачем эти показные одолжения, мол, не такой уж я и высокомерный кусок дерьма?! — Нужно только начать…              — Я не буду танцевать! — она застыла на ступенях и резко вырвала руку, на миг встретившись взглядами с Гхамлейтт Дхорнакар, удивлённо удерживающей бокал с вином на пол пути к лицу.              Кордалейн не будет танцевать, не станет такой, как все эти макхи, не завязнет в интригах и вечной борьбе за лишний кусок пирога. Она не такая, как все остальные, она пленница Магкхаста, а не его часть, и потакать каким-то там традициям или нормам поведение в этом проклятом городе она не собиралась из принципа. Дхаскар Майлакх хотел сделать её своей женой и любовницей, и она согласилась, не имея иного выбора, но о большем речи не шло! Не станет Кордалейн Кхаэрльмар делать вид, что всё в порядке, и танцевать, веселиться и изображать удовольствие от жизни она тоже не будет!              — Будешь, — лицо Верховного почти не изменилось, но улыбка сделалась острее, а в глазах засиял дрожащий огонёк. — Если, разумеется, не хочешь, чтобы мы пошли к тебе в покои прямо сейчас, что я очень одобряю и поддерживаю.              Ей так сильно захотелось его ударить чем-то острым и состоящим из кхаэрль-металла… Кордалейн сжала челюсти, проглатывая горечь, и медленно зашагала по ступеням, ощущая, как кровь приливает к лицу. Майлакх снова напомнил ей, кем, а точнее чем она была — предметом, рабыней, для которой его слово априори являлось законом. Выбора не существовало, если он чего-то от неё требовал, и всё, что она могла, так это устанавливать последовательность дерьма в своей жизни.              Нельзя не танцевать, даже если ноги подкашиваются от голода и боли, нельзя не играть по правилам Магкхаста, чтобы не сделать себе хуже. Кордалейн этого не хотела, Кордалейн игнорировала реальность, надеялась, что сможет что-то изменить к лучшему, но всё это было очередным детским самообманом. Лучше, чем сейчас просто не будет, и ей стоило наконец с этим смириться.              Рука снова оказалась в твёрдой хватке десятков колец, а ещё дюжина прилипла к талии. Она слышала музыку, но не могла уловить такта, перебирая ногами наобум.              — Нет, так не пойдёт! — пробормотал Верховный, поморщившись, обхватив её тело обеими руками и неожиданно поставив её ступни на свои собственные. Кордалейн оказалась буквально прижата к нему, задыхаясь от благовоний и жара, но теперь ей хотя бы не требовалось думать о танце. — Мне жаль, что тебе херово. Я надеялся, что ты хоть сегодня повеселишься до определённого момента… Хочешь обдолбаться?              — Да, — она говорила так же тихо, как и он, зажмурившись и представляя вокруг себя тёмную пустоту. — Очень.              — Ну, на том спасибо! — Майлакх усмехнулся, но привычного веселья в его голосе не слышалось. — Кордалейн, я серьёзно, меня ужасно расстраивает и раздражает то, что ты продолжаешь себя и меня мучить, хотя это совершенно необязательно! Ты не ценишь того, что имеешь благодаря мне, и это, между прочим, ужасно обидно…              Она слабо улыбнулась. Наверное, стоило бы попытаться открыть Верховному глаза на то, кто из них действительно не ценил имеющиеся привилегии, но ей не хотелось бросать древесину перед свиньёй. К тому же, в каком-то смысле Дхаскар был прав — всё, что у неё сейчас было, существовало его волей. Впрочем, того, что у неё было прежде, она лишилась из-за него же, так что это не считается.              — Есть один способ тебя вылечить, но я очень сильно не хочу к нему прибегать, — он без труда передвигал её из стороны в сторону, успевая при этом играть с одной из свободных прядей. — Знаешь, когда делаешь кому-то очень хреново, чтобы потом норма казалась самым лучшим состоянием? Вот этот, но опять же, я не думаю, что ты что-то такое заслужила, пусть это и было бы крайне забавно провернуть!              Мелодия всё не заканчивалась. Ей хотелось спать, есть, сбежать и больше ничего не чувствовать, ни злости, ни страха, ни унижения. Если уж совсем честно, ей хотелось сломаться в один миг и достичь такого уровня безумия, чтобы реальность осталась где-то далеко, так далеко, чтобы больше её не касаться.              — Проверните, — Кордалейн, прижатая щекой к шершавой от украшений и вышивок груди, открыла глаза, равнодушно наблюдая за господами и рабами, дожидавшимися окончания традиционного танца новобрачных с не меньшим нетерпением, чем у неё. Все пришли сюда веселиться, а не пялиться на её кислую мину. Она всё всем портила, и плевать, что они это заслужили. — Если вы думаете, что это точно поможет, то пожалуйста.              — Серьёзно? — Дхаскар удивлённо хмыкнул и остановился, остановив тем музыку.              — Да, — она пожала плечами, соскользнув с его сапог на пол. — Я устала злиться и бояться, а ваши способы… обычно рабочие.              Несколько мгновений он внимательно всматривался в её глаза, а затем прищурился, улыбнулся и отпустил её руку, скрестив свои и клоня голову набок. Кранта каким-то чудом не падала и даже не кривилась.              — А знаешь, что у меня ещё вполне рабочее? — улыбка стала гаже и привычнее, сделав его похожим на громадного бородатого мальчишку. Кордалейн закатила глаза, ощутив, что опять леденеет от злости и раздражения, развернулась на каблуках и зашагала к своему креслу. Гости облегчённо и почти одновременно вздохнули, позволив себе разойтись по залу для танца, трапезы или отдыха. — Ой, да ладно, это же смешно!              — Это было бы смешно, если бы вы шутили, — буркнула она, подтягивая за собой по лестнице шлейф. — Зачем так делать? Вы же знаете, что мне противно!              — А ты знаешь, что меня бесят твои истерики, так зачем их закатываешь?              Верховный с лёгкостью её нагнал и обогнал, успев галантно отодвинуть ей кресло и потрепать по плечу, прежде чем самому плюхнуться на трон. Кордалейн поморщилась, не желая отвечать необдуманно, и впилась зубами в громадный сэндвич с курицей, сыром, каким-то солёным соусом и маринованными овощами. Желудок постепенно переставал её мучить, а выпитый залпом бокал с вином снял часть мигрени, наверняка вызванной весом кранты и тугой причёской.              Аркевир Майлакх в своём убогом кресле — его вид отчего-то ужасно её радовал, — с яростью сверлил взглядом свою тарелку, Аксель и Рейсса шептались на краю стола, хихикая и показывая пальцами на кого-то из гостей, Мимминейн и Заорейн, отчего-то севшие рядом, что было совсем не обязательно, с заметной злостью перебрасывались дежурными остротами, а Канерайд Карраттак приставал к обеим, вынудив их объединиться, чтобы отослать его к Мейссанкхорам. Этот пир ничем не отличался от предыдущего, за исключением размаха. Просто очередной день в Магкхасте, полный еды, выпивки, химикатов, разносимых рабами, музыки, представлений артистов, шутов и проституток, где всем на всё было плевать. Разве что полноватая девочка-менхи с красивыми каштановыми волосами выглядела очень грустной.              — У меня просто эмоции, а вы хотите меня задеть, — выдохнула она, откинувшись на спинку и пытаясь сместить давящий на живот пояс. При взгляде на всеобщее веселье еда перестала лезть в глотку довольно быстро, но уже поглощённого вполне хватит, чтобы Кордалейн узнала, как именно в таких платьях ходят по нужде.              Верховный, успевший заболтаться с Лакхсайфиром, оживлённо вскинул брови и наклонился к ней, отняв пальцы от подбородка.              — Так у меня тоже эмоции, просто другие, — с лёгкостью вернувшись в прерванный разговор протянул он. — Ты боишься или злишься, а я демонстрирую свою привязанность, намерения и несравненное чувство юмора!              — Ни то, ни другое, ни третье мне не нравится, — она нахмурилась, приобняв себя за плечи и отодвинувшись в сторону Акселя. Пробуждённая упоминанием злость опять подняла голову, хотя Кордалейн и давила ту всеми силами, умоляя себя смириться и перестать трепыхаться. — Я не хочу с вами спать, мне даже думать об этом тошно и ваши поганые шуточки не помогают!              — Разве? — Дхаскар Майлакх прищурился. — Раньше ты от них дёргалась, а теперь просто бесишься и говоришь гадости! Прогресс, я считаю!              Она собиралась поспорить, но не сумела подыскать достойного опровержения. За минувшие дни у неё и впрямь выработалась доля толерантности, о которой Кордалейн могла только мечтать в день казни отца.              …Только бы ей не показали его труп сегодня!              — Я делаю тебя нормальной, пусть и медленнее, чем хотелось бы! — продолжил Верховный, наколов на вилку маленький сырный пирожок и поднеся к её рту. Она поколебалась, но всё же ухватила его зубами, соблазнившись возможностью хорошо есть благодаря действию стимулятора. — Сама посмотри… Только не орать!              Майлакх легко дотянулся до её ноги и медленно провёл рукой от колена и выше, остановившись в считанных сантиметрах от промежности. Кордалейн вздрогнула и подсочила, забившись в угол кресла, но так и не вскрикнула, а ухнувшее в живот сердце встало на место за минуту. Отдышавшись и утихомирив трясущиеся пальцы, она проглотила тяжёлый осадок в горле и уставилась на довольно ухмылявшегося Верховного со смесью злости и ужаса.              — Прогресс! — констатировал он, отсалютовав бокалом не то ей, не то взорвавшейся овациями толпе, встал с трона и вернулся на открытое пространство зала, принявшись перебрасываться короткими разговорами с гостями. Данир и Канерайд, с ненавистью глядящие друг на друга, мгновенно окружили Майлакха и задались целью отвоевать его внимание у оппонента, но тот лишь смеялся, всё понимая и издеваясь над обоими. — Заходит, значит, пустынник в бар…              Рейсса и Аксель ускользнули следом, оставив её наедине с пугающе молчаливым Аркевиром. Кордалейн поёжилась, но всё же решила, что тот не станет её убивать на глазах у всех, как минимум из-за тяжелой раны.              Как бы ни было гадко это признавать, но Верховный оказался прав — она действительно достигала определённых успехов в смирении со своей новой судьбой, даже при том, что большую часть времени ни на что не надеялась. Кордалейн реагировала всё менее ярко, а то, что происходило у неё внутри… Ощущалось как-то странно и неправильно, будто ужас, злость и усталость стали её стандартным состоянием, и она больше их не замечала так, как прежде.              Может, однажды, после того, как Дхаскар Майлакх сделает свою штуку, она перестанет замечать их вовсе. Ей бы этого хотелось.              Время опять скомкалось, и она перестала понимать, минуло с церемонии несколько минут или несколько часов. Кордалейн ковыряла ложкой десерт, стремительно поглощая один бокал с вином за другим, и отрешённо наблюдала за происходящим в зале. В отличие от предыдущего праздника, рабы и господа слегка перемешались, но вот незадача — принятые в светлое общество менхи по большей части были незнакомыми, новыми и явно достаточно богатыми и уважаемыми, чтобы купить себе эту привилегию. Полноватые татуированные менкграиты с выбеленными волосами, похожие на разнополых близнецов, играли со львом Мимминейн, а та лишь улыбалась и щурилась так, будто ожидала, когда зверь на них набросится. Женщина, торгующая шлюхами, Марилла, кажется, негромко беседовала с Акседхай по вопросам модификации своего товара, кровь от Света Мейссанкхоров, отличимая от своих господ только по отсутствию сияния кожи, осматривала зал с видом хищной птицы, готовой в любой момент отразить гипотетическую опасность. В углу торчал Лоран Авлеик, вызывающий у Кордалейн невыносимое желание стащить с чьего-то стола вилку и воткнуть ту ему в бесстыжий глаз.              …Нет, ну это просто невозможно!              Выбравшись из кресла и путаясь в шлейфе — скорее бы снять хотя бы плащ, покончив с представлением и перейдя к Майлакхам! — она зашагала к Авлеику сквозь толпу, сама не зная, что планирует с ним делать. Скорее бы снять плащ… Кто вообще придумал, что два ритуала нельзя проводить в одни сутки?!              Верховный, смеясь и успевая болтать с Эвансфортом, танцевал с Рейссой точно также, как и с ней, поставив её себе на ноги и отчего-то это вызывало у Кордалейн приступ тошноты. Нельзя делать со своими детьми, пусть и только кровными, тоже самое, что и с жёнами или любовницами… Святые, он ведь действительно теперь её муж! Как она вообще могла оставаться такой здравомыслящей после бракосочетания?              ...А оставалась ли?              Кордалейн добралась до колонн быстрее, чем придумала достаточно колкую фразу, и замерла в лёгком замешательстве, не понимая, как начать разговор и как привести его к публичному унижению предателя, а не самой себя, что у неё получалось чаще.              — Вы что-то хотели, госпожа Кхаэрльмар? — невозмутимо поинтересовался Авлеик, склонив голову набок. Ей определённо не понадобится вилка, потому что эти рыбьи глаза она выцарапает своими руками.              — Владыка Кхаэрльмар, — сухо процедила Кордалейн, вздёрнув подбородок. Ей было совершенно плевать, как к ней обращались, но поправлять кого-то оказалось довольно приятно, словно она указывала на ошибку, которую не совершила сама.              — Ненадолго, — прищурившись, напомнил Лоран. — Не думаю, что кому-либо, включая вас, стоит привыкать к вашему титулу. Это нерационально.              — Не настолько нерационально, как портить отношения с той, кому тебе придётся кланяться уже завтра! — Кордалейн заплатила немыслимую цену и заплатит ещё больше этим вечером, но не собиралась позволять своим мучениям улететь в пустоту, состоящую исключительно из выживания. Она станет Майлакх, и пусть это отвратительно даже в фантазии, это сделает её выше каждого макхи, кроме четырёх. Мелочь, конечно, но ей нравилась эта идея, ведь тогда количество тех, кто мог ей навредить, сократится до минимума. — Ты действительно думаешь, что я оставлю твоё предательство безнаказанным?              — Месть была бы ещё более нерациональна, чем моя дерзость, — сохраняя раздражающее спокойствие, прошелестел Авлеик. Кордалейн фыркнула, скрестив руки на груди. Ему не удастся вновь её обмануть. — Я понимаю, что вы юны и не сознаёте, как работает политика, однако не имея никаких рычагов давления, кроме титула, к угрозам не стоит прибегать.              — Политика? — она шумно вдохнула воздух и оглядела зал. — Ты издеваешься?              — Я вас не понимаю… — начал Авлеик, но Кордалейн лишь хихикнула, продолжая переводить взгляд с одного беззаботно веселящегося господина на другого.              Политика — умное слово, и она напрочь не понимала, как и зачем все вокруг называли им свою детскую возню. Да, макхи обманывали, манипулировали, договаривались и топили друг друга, однако все эти действия, совершенно глупые, мелочные, направленные на попытку отобрать чужие игрушки, пусть и с кровопролитием, никак не могли быть грёбанной политикой! Они ведь все идиоты, а не только Кордалейн! Если сравнить любого из присутствующих рабов со среднестатистическим господином, то у первого будет намного больше жизненного опыта, образования и навыков, потому что без всего этого менхи бы не сумели очутится в комнате, допуск к которой даровался макхи по рождению! Верхом их политических способностей было заманить кого-то в смертельную ловушку или десятилетиями спорить о таможенных взносах, но не более того! Если политика и существовала, то только там, внизу, между менграитами и менкграитами, а господа просто… баловались? Они ведь не нуждались в чём-то большем, чем уже имели по статусу, им просто становилось скучно годам к тридцати, и чтобы не казаться дураками они называли свои идиотские развлечения умными словами!              — Мне плевать, что рационально, а что нет, — Кордалейн усмехнулась, покачав ноющей у висков и лба головой. — Ты можешь заниматься своей политикой, сколько угодно, но это не помешает мне однажды тебя убить!              Она развернулась, осознав, зачем Рейсса говорила ей что-то подобное утром. Приятно было пугать кого-то расплывчатыми, но потенциально исполнимыми угрозами, приятно было напоминать, что насколько бы долго не жили макхи, рано или поздно они умирали. Кордалейн боялась так долго и так сильно, что просто не могла не перебросить часть своего страха на того, кто этого заслуживал.              — Вы рассуждаете, как ваш отец, — негромко произнёс Лоран Авлеик, и эти слова ударились в спину с такой мощью, что она едва не упала. — Он тоже считал, что может нарушить правила игры и победить всех лобовой атакой. Вы даже сейчас спотыкаетесь на тех же вещах, что и Корвейлир, когда позволяете окружающим использовать ваших родственников для шантажа.              Правда. Это была правда. Кордалейн совершала ровно те же ошибки, что и отец, Кордалейн доверяла тем, кому не следовало, ставила чужие жизни и собственные дурацкие амбиции — о да, титул убийцы Верховного, как же она его хотела! — превыше своей безопасности, Кордалейн лезла на рожон из-за злости или страха, но… В отличие от Корвейлира, у неё имелась возможность учиться на ошибках, потому что Дхаскар Майлакх в ней нуждался, у неё имелась своеобразная буферная зона длиной в два года, о какой отец не мог и мечтать, и это давало ей… Что-то. Она пока не разобралась, что именно, но знала, что это что-то крайне важно.              — Неправда, — она повернула голову, отпустив попытки заставить себя улыбнуться. — В отличие от Корвейлира мне хватает чести предупредить того, кого я хочу убить.              — Это добавляет вам не чести, а глупости, — Авлеик вскинул прозрачные брови.              — Ну и отлично, — Кордалейн прикусила губу и потёрла ноющий лоб. — Дуракам же обычно везёт.              — Знаете… Будь здесь ваш брат он бы был ужасно разочарован.              Это тоже ударило ужасно больно, но она не стала ни поворачиваться, ни останавливаться, упорно отдаляясь от того, кого ненавидела немногим меньше Майлакхов. Едва ли у неё получится его убить, но хорошо было бы посмотреть, как это делает кто-то другой.              Кордалейн подошла к подушкам и креслам, разложенным вокруг кальяна и уселась между каким-то менкграитом и Ниранейдом Шедмейксаром, спиной к стене, чтобы видеть зал, наплевав на заломы дорогой ткани. Курить не хотелось, но посреди плотной шумной компании Кордалейн ощущала себя в большей безопасности, нежели на открытом пространстве, где к ней в любой момент мог прилипнуть Верховный.              И всё-таки она точно лучше отца, как минимум от того, что никогда не станет посылать какую-то девочку в постель старика, тем более собственную дочь… Кордалейн, конечно, будет ненавидеть ребёнка Дхаскара в любом случае, но всё же лучше, чтобы это была девочка. Она пока не сталкивалась с Ливилайн, однако что-то подсказывало, что женщины Майлакхи по определению лучше мужчин.              Она лучше Корвейлира и точно лучше Аксартдхатт, а что касалось Карлайда… Нет, она и по сравнению с ним тоже лучше, потому что не стала бы отворачиваться от кого-то из семьи только потому, что этот кто-то случайно сделал войну более кровопролитной! Как он вообще мог не приехать? Раз уж брат настолько её ненавидел, то мог бы встретиться просто чтобы высказать ей всё напоследок, а не игнорировать так, будто она умерла!              Кордалейн вытащила из-за спины подушку и положила её на колени, спрятав в огненной вышивке лицо. Пояс болезненно давил на живот, кранта, клонившаяся вперёд, выдирала волосы, спина ныла от неудобного положения, но всё это было не важно на фоне того, что на своей свадьбе — той самой, где вместо старого ублюдка она всю жизнь представляла Менксаира! — Кордалейн Кхаэрльмар думала только о том, насколько же несправедливо с ней обошлась жизнь. Да, она делала ужасные вещи и непростительные ошибки, но разве вот такая судьба, полная самых худших кошмаров, была ею заслуженна? Даже Дхаскару Майлакху ничего подобного на голову не падало, хотя уж он-то точно должен быть удостоен самого ужасного, так почему это происходило с ней?!              Ладно, она думала не только об этом, потому что от боли всё же пришлось разогнуться, а каждая мысль о Верховном возрождала во рту прелый привкус несмотря на выпитое вино, которое уже ни капли не помогало и требовало подкрепить себя едким, вызывающим кашель дымом из кальяна и разбавленным спиртом с ягодным сиропом.              Помимо озвученного, на своей свадьбе Кейн думала о двух вещах — насколько невыносимо тяжёлыми и неудобными оказались традиционные украшения и насколько приятно будет перегрызть горло новоявленному мужу в первую же брачную ночь.              Стап. Кейн? Её ведь этой глупой кличкой только Раил называл!              …Перегрызть горло? А что, звучит, как идея!              Кордалейн распрямилась, растирая костяшками кисти переносицу, и огляделась, силясь сообразить, что пропустила. Ничего важного, как оказалось, разве что часть макхи разошлась, пусть и только на время. Дети, в том числе Аксель и Рейсса, ушли на дневной сон, необходимый, чтобы компенсировать активность с раннего утра, те, кому перевалило за шестьдесят, по аналогичной причине, и несколько молодых господ, вроде Ниранейда и Акэйлин, явно нашедших для себя более интересное времяпрепровождение, нежели пир, приём препаратов и танцы. Скоро, часов через шесть, они вернутся, дабы увидеть ритуал перехода в другой дом и продолжить веселье, а пока пользовались правом на отдых, которого, как у виновницы торжества, у неё не имелось. Пришлось торчать в компании перебравших алкоголя и мейссакра придурков и рабов, боящихся выказать неуважение к Верховному ранним уходом.              — А вот у нас на праздниках я делал конкурсы для этих тупых ублюдков! — радостно вещал Канерайд, прилипший к явно недовольной его обществом Гхоргаритт. — Например, я заставлял их бегать наперегонки, и в зависимости от последовательности прибытия к финишу, выбирал им наказания!              — А победители? — уныло уточнила Владыка.              — О, им просто ноги ломали! — улыбнувшись, пояснил Карраттак. — Не люблю, когда кто-то бегает быстрее меня…              Лоран Авлеик никуда не ушёл, словно желая доказать ей своё право на нахождение здесь вопреки её желанию. Кордалейн нахмурилась и встала, устремившись к столу господ и успев натянуть на лицо озорную, пусть и слегка фальшивую улыбку, ложность которой Канерайд на её счастье не смог опознать.              — Привет, — она положила локти на стол, слегка запачкав платье в разлитом и уже высохшем вине. Гхоргаритт взглянула на неё с благодарностью и торопливо отсела.              — Привет! — Карраттак широко улыбнулся и перевалился через стол, ухитрившись не вляпаться в пятна. — Поздравляю! Рад, что ты почти Майлакх… Хотя жаль, что тебе придётся пачкать Свет!              — Мне тоже, — Кордалейн поморщилась, стараясь не думать о том, что единственным, кто ей посочувствовал из-за надвигающегося секса с Верховным, был глуповатый жестокий безумец. — Слушай, а ты знаешь Лорана Авлеика?              Она опустила голос до шёпота и многозначительно скосила глаза себе за спину.              — Этот? — Канерайд хихикнул и окинул обсуждаемого господина презрительным взглядом. — Фу… Ещё один ублюдок, замешивающий Свет! И ведь строит из себя святошу, хотя не уважает то, чему молится!              — Именно! — шумно вздохнув от облегчения, воскликнула Кордалейн. Презирать кого-то на пару оказалось очень приятно. — Говорят, Ливилайн просто единственная, кто согласился его терпеть… Я даже слышала, что у него нет ну…              — Члена?! — от громкости его голоса захотелось зажать себе уши и провалиться под пол, но она сдержалась. Карраттак плюхнулся на стул, поражённо выпучив глаза. — А почему? Это же глупо! В чём смысл лишать себя удовольствия и отказываться от долга по продолжению рода?              — Не знаю, но он интересуется всякими штуками Лакхсайфиров, — вспомнив то, как Авлеик смотрел на Раила, протянула Кордалейн. — Может, у него от экспериментов всё отвалилось и поэтому он такой мудак… А может наоборот, он и впрямь просто не хочет выполнять долг!              — В любом случае тот ещё тупой ублюдок, — фыркнул он, прервав на миг злорадное хихиканье. — Надо написать Аринкир, чтобы она расспросила Ливилайн… Бедная девчонка, мало того, что в ней Свет намешали, так ещё и повторить грех родителей заставили! Она вроде нормальной казалась, но это же ужасно…              — Да, — Кордалейн помрачнела. — Нельзя никого заставлять мешать Свет. Я этого не хотела и не хочу…              — Прости, — Канерайд нахмурился, покачиваясь на стуле. — Я думал, что ты не против, раз это Верховный… Трахаться с ним очень выгодно! Ну и вы Кхаэрльмары любите такую гадость, у тебя же все, кроме брата, полукровки!              — Карлайд мне и нравился больше всех, — она слабо улыбнулась, удивившись тому, как логика Карраттаков удачно легла на её эмоции. Даже врать не приходилось. — Дядя, конечно, тоже нормальный, но ужасно занудный и старый, а вот брат…              — Если бы Наир был Верховным, ты бы могла за него выйти! — оживлённо ковыряясь в сливочном креме с кусочками шоколада, сообщил Канерайд. Кордалейн замерла с открытым ртом, не понимая, как реагировать на такую идею. С одной стороны, ей и в голову не приходило воспринимать брата в таком смысле, ведь даже для макхи это был перебор по близкородственности, но, с другой… Всё лучше Дхаскара Майлакха. К тому же, надо же ей как-то заводить какие-то связи, способные подарить те самые рычаги давления, о которых говорил Авлеик. — Да, вы оба не прям чистые, но у вас были бы классные дети! Знаешь почему у твоего Карлайда Истинный Свет? Потому что его родители одумались и наконец перестали рожать от всего, что движется!              — Да… — сглотнув и готовясь произносить самую немыслимую чушь в своей жизни, протянула Кордалейн.              — Аксартдхатт может и грязная сука, но у неё хватило мозгов не портить Свет и кровь так, как все её родственнички! — продолжил свою безумную тираду Карраттак, пододвинув её другую порцию десерта. — Так что, наверное, если бы не Дхаскар, то вы бы смогли исправиться за пару поколений! Нанесённой грязи бы это не отменило, но всегда можно окститься и начать думать головой, а не гениталиями!              На счастье, Канерайд уже успел распугать всех своими предыдущими излияниями, вынудив господ и рабов разойтись подальше, и их сумасшедшую болтовню никто не слушал, вероятно, в том числе и намеренно.              — Вот как? — Кордалейн улыбнулась. — Знаешь, мне ведь по-настоящему нравился Карлайд… Если бы не он, я бы не согласилась выйти за Майлакха!              Вытянутое лицо Карраттака приобрело удивительно сочувствующее выражение, и он даже протянул закованную в перчатку руку, чтобы коснуться её пальцев через стол. Ей стало ужасно неловко, не то от той бредятины, которую породил рот, не то от того, что пришлось обманывать настолько больного и наивного человека.              — Я понимаю, — тихонько прошептал он, доверительно высверливая маниакальным взглядом дыры в её зрачках. — Очень плохо, когда не можешь быть с тем, кого любишь и с тем, кто делит с тобой Свет… Если бы мы могли поступать, как правильно, то тебе бы не пришлось бы не достался Верховный, а мне бы не досталась та, кто ещё даже не родилась! Это всё так ужасно и несправедливо!              — Мой папа бы разрешил делать то, что хотят люди, — Кордалейн заставила себя постучать пальцами по его руке. — Я знаю, что ты его не любил, потому что он полукровка, но Корвейлир бы позволил мне и моим друзьям самим решать с кем… делать детей! Они с Аксартдхатт действительно хотели всё исправить, но никто этого не понимает!              Алые глаза прищурились, а протянутая рука оказалась скрещена с другой. Канерайд насупился, недоверчиво и даже обижено косясь в её сторону, и Кордалейн осознала, что сильно перегнула с агитацией.              — Прости! — она облизнула губы, смущённо уткнувшись взглядом в пол. — Я не должна была это говорить, просто меня бесит, что все считают Кхаэрльмаров предателями, хотя мы просто хотели сделать господства более… правильными! Да, глупо было нарушать все устои и идти против законных Верховных, но как иначе, если Дхаскар никого не слушал и не слушает?              Карраттак почесал вздёрнутый нос тыльной стороной кисти и нахмурился, опасливо оглядываясь по сторонам. Кордалейн тоже обернулась, с удивлением заметив, что обсуждаемый Верховный куда-то делся даже не попрощавшись, а Аркевир испарился аналогичным образом, ухитрившись оставить своё кресло с колёсами.              — Может, ты и права, но мне не нравится, как ты говоришь про него, — он слегка пожал плечами, принявшись стаскивать с шестипалых рук перчатки и заменять их новыми, без пятен от соплей. — Дхаскар смешной, он нравится мне и Наиру, а нам редко нравится одно и тоже, поэтому я не хочу с тобой соглашаться.              — Ты не обязан соглашаться, просто я хотела бы, чтобы кто-то меня понял, — она ковырнула ложечкой крем, прикидывая, переварит ли что-то настолько приторное или всё же переполненный желудок откажет. — А ты выглядишь так, будто умеешь понимать настолько неоднозначные и сложные штуки.              — В этом ты точно права, — Канерайд куксился уже намного меньше, а в его глазах читалась гордость. — На самом деле Карраттаки лучше всех умеют понимать и принимать чужие мнения, но этого никто не замечает, хотя мы всю жизнь миримся со странностями Большой Земли! Мы вечно должны всех понимать, а нас никто и никогда!              Кордалейн вскинула брови, вспоминая все их Восстания и все попытки навязать окружающим свой жизненный уклад, однако сумела промолчать и выдавать очередную сочувствующую улыбку.              — Не понимаю, почему каждый не может просто жить так, как хочет, не мешая остальным и чтоб ему не мешали… — она драматично вздохнула, наконец решившись обойти стол и сесть рядом с ним. — И не лицемерить, как всякие Авлеики! Это же совсем не сложно.              — Они все просто тупые ублюдки, — Карраттак фыркнул. — А мы самые нормальные!              Не удержавшись, она хихикнула, но Канерайд воспринял это не так, как следовало бы исходя из контекста, и улыбнулся. Нормальные, значит… Инфантильный садист и безмозглая дура с галлюцинациями, как оказалось, самые нормальные макхи! Что ещё расскажете? Может, в Старом мире вода была не бесплатная или деревья не росли в городах?              — А можешь мне рассказать про Малую Землю, пока я отдохну? — Кордалейн хотела было сложить предплечья на столе и опустит на них голову, но Карраттак неожиданно протянул ей свои «грязные» перчатки, чтобы она не пачкала платье и дальше. — Я очень устала, но мне интересно, как у вас живут.              Если она наслушается ужасов, которые Канерайд называл весельем, то будущий вечер в компании Верховного не покажется ей таким уж кошмарным, а ещё ему наверняка будет приятно болтать о любимых темах, и появится шанс, что он ей поверит. Все в выигрыше, да к тому же, Кордалейн и впрямь некогда не углублялась в изучение Малой Земли, и если Карраттак соизволит выдать что-то из тамошнего быта, помимо пыток, получится действительно интересно.              — Ты слышала про Хор? — он стащил со стола шоколадку в виде птицы и начал облизывать, как карамель. — Это у нас такая штука в Разломе из-за которой рабы пятнами покрываются, лысеют, теряют зубы и иногда даже смешно умирают, если их там долго держать! Я пару раз смотрел, у тех, кто от этого сдох, внутри самая настоящая каша! А ещё, если туда зайти и постоять пару минут, то кажется, как будто много-много народу кричит, и рабы считают, что это призраки! Хор — это самый классный Разлом в мире…              Джесс говорил, что Старый Бог способен пытать господ и менкграитов после смерти, а Кордалейн, кажется, теперь знала, где именно располагался божественный застенок. Уткнувшись лбом в руки, она завалила какие-то стаканы крантой и не выдержала, освободив одну кисть и принявшись распутывать две средние косы, удерживающие ту на голове. Выходило медленно, но, во-первых, сосредоточившись на такой тонкой работе вслепую, она пропустила историю про очередные мучительные казни, а, во-вторых, испытывала огромное облегчение от каждого освобождённого волоска. Плевать, разозлит это Дхаскара Майлакха или нет. Если тот хотел, чтобы его жена страдала весь день, то должен был бы отдать соответствующий приказ, а так с неё взятки-гладки.              — …И там стоит памятник близнецам, которые дети Дхаркхессейн, меня он бесит, потому что они были полукровками, но нравится иногда, потому что они, как мы с Арин, тоже очень красивые! Это потому что наша кровь наконец очистилась...              Кордалейн кивала и что-то одобрительно мычала, наслаждаясь последними спокойными часами. Потом будет только хуже, потом она никогда не сможет вернуться в своё нынешнее, «нормальное» по словам Карраттака состояние, и уж точно не испытает того же покоя, но… Это же потом. Чтобы не терзаться выбором между оптимистичным и пессимистичным взглядом на будущее, достаточно просто о нём не думать в принципе. Было же вполне приличное прошлое, было удобоваримое настоящее, был вневременной волшебный остров, в конце концов. Когда ей станет совсем плохо, она спрячется именно там, и плевать на смутное дурное предчувствие от этой идеи.              Всё плохое — не с ней, не у неё и не про неё. Она, Кордалейн Кхаэрльмар, счастлива и свободна в своём королевстве, рядом с семьёй, а Магкхаст… Это с Кейн-почти-Майлакх из пустоши, противной, злой и глупой.              Или всё же имена лучше поменять?              Пожалуй, да, ведь «Кейн» — это про свободу, про Раила, абсурдную для пустоши с дхарами, крокодилами и пустынниками, про безопасность и неприкосновенность. Про Кейн не знал, не знает и не узнает Дхаскар Майлакх и прочие мерзкие ублюдки, Кейн не выходила за него замуж, в отличие от Кордалейн, и да, Кейн была той ещё сукой, но счастливой и принятой хотя бы одним человеком.              И всё-таки нет.              «Кейн» — это крайняя мера, самое секретное и мощное оружие-щит, тайный шифр для обозначения плана, в котором Кордалейн теряла последние крохи чего-то хорошего. Это приторный десерт, не факт, что способный перевариться, это её последняя часть, ещё не отобранная Верховным. К этому нельзя прикасаться, нельзя разделяться окончательно.              Кранта упала на стол, а пальцы заметались меж волосами, силясь привести в норму онемевший скальп. Кровь возвращалась на законное место, принося с собой неприятное покалывание и чесотку.              — Госпожа, — Кордалейн с трудом разлепила веки, не понимая, сколько прошло времени, заснула ли она и куда делся Канерайд. Перед ней стоял невероятно красивый молодой менграит в золотом ободке, оттеняющем рыжеватые волосы, длинном наряде в пол и с золотой же серьгой в ухе. — Меня попросили…              Хлопнули двери. В зал, ещё более полупустой, чем она запомнила, влетел сияющий недоброй улыбкой Дхаскар Майлакх, помахавшей рукой менкграитам-близнецам, но не остановившийся, а направлявшийся точно к трону.              — …Передать вам, чтобы вы вернулись на своё место, — менграит чуть поморщился, но уже секундой спустя одарил её тёплой, вежливой улыбкой. — Простите за беспокойство.              — Ничего, — Кордалейн потёрла веки, напрочь забыв о краске. — А что случилось?              — Просто… — брови красивого раба скользнули к переносице. Он встряхнулся, сбрасывая с себя тень эмоций, взглянул на неё со странным и пугающим в своей силе сочувствием и протянул руку, помогая встать. — Верховный Владыка приготовил для вас особый свадебный подарок… Даже два.