Глава XIX — Кордалейн.

      Она снова всех убила. Как в Найитгхоре, как в Шедгхоре, как на площади дворца. Не своими руками, конечно, но без неё бы никто не погиб. Поправка. Для убийства Раила ей не потребовалась чужая помощь.              Кордалейн тихонько хихикнула, прижав колени плотнее к груди. Сумрачная приёмная её покоев, видная с кресла, расплывалась, распадалась на кусочки, просвечивала яркими пятнами замка на волшебном острове, но к счастью пока не смешивалась с ним целиком. Целиком… Затылок изнутри расчёсывал тот самый единственный кусочек, завязанный на обоих мирах, который она упустила, которому позволила сломать барьер.              Она убила Раила.              Забавно, учитывая, что именно он постоянно пытался заставить её перестать нежничать и убивать окружающих без посредников, вроде дхар или Карлайда, и с него же она это и начала. Он говорил, что это приятно.              Нет, не приятно, пусть и слегка завораживающе. Впрочем, может дело было в том, кого именно она убивала, потому что гибель рабов Майлакхов ей вполне понравилась.              Они это заслужили, а она заслужила снова на это смотреть.              Это.              Вторая секция границы между реальностью и иллюзией треснула, а Кордалейн показалось, что треснул её череп. Перед глазами на миг полыхнула белая, ослепляющая вспышка и осыпалась на пол красными пульсирующими пятнами. Карлайда в мире воображения больше не существовало, как и в мире Новом.              Она это сделала. Она открыла дверь в безопасное место тогда, когда Раил умирал, когда глаза смотрели на то, как Карлайд сгорал в собственном Свете. Она сама была в этом виновата, и как бы не пыталась сейчас захлопнуть проход на волшебный остров, уже не могла остановить процесс слияния, уже не могла контролировать то, что творилось в её голове. Она это сделала.              Снова смотрела на то, как умирает Кхаэрльмар.              Выпадая на реальную сторону, Кордалейн захлёбывалась слезами, выла на одной ноте, не понимая, зачем брат так поступил, зачем пришёл, зачем отказался покидать Магкхаст, царапала щёки и руки, вырывала пряди волос, вновь и вновь возвращаясь к буйству Истинного Света, выжигающего собственного хозяина изнутри, к крови Раила, заливающей пол, завораживающей, если не думать о том, кому она принадлежала, однако в этом возвращении отсутствовали целые куски, во время которых она пряталась на той, другой.              Память уже раскололась, голова ещё раскалывалась, да и её содержимое тоже. Кордалейн пыталась разграничить реальность и вымысел, отыскать воспоминания, расставить их в правильной последовательности, восстановить порядок в мозгу, но проваливалась с треском, и, что самое худшее, даже не могла передохнуть в иллюзии, ведь там её тоже ждали два свежих мертвеца.              Не она убила всех остальных, но она жалела, что не сделала этого, просто чтобы компенсировать абсолютный хаос внутри.              Кордалейн всегда оставалась слишком слабой, что физически, что морально, чтобы действовать самостоятельно, вечно пользовалась чужими руками для свершения ужасов, которые всё равно повисали на её совести, и, видимо, была обречена на это до скончания своих дней. Раньше это разбивало ей сердце, а теперь лишь злило. Нечестно, что Карлайд погиб, убивая тех, кому она желала смерти, нечестно, что единственным, в кого она лично воткнула кинжал, был тот, кого она не хотела убивать, нечестно, что она оказалась настолько хрупка, что не сумела никак защитить брата и… Раила, да к тому же теперь разваливалась изнутри.              Ей понравилась кровь.              На волшебный остров перекинулся третий мост. Теперь там существовала не только смерть, но и раны, реки липкой алой жидкости, отдающей железом, и каждая капля имела лицо, и каждая капля текла из фонтанов и кранов, заменяя воду, и изредка обращаясь вином. Кордалейн не заметила четвёртого разрыва, привнёсшего в иллюзия алкоголь, стимулятор и мейссакр с их вариациями.              Кровь стекала по рукам, по её собственным рукам, и Королева Кордалейн Кхаэрльмар уже не была милостивой и всепрощающей. Она убивала, она любила тех, кто убивал ещё больше, она смотрела на казни отца, брата и Раила, самостоятельно вынося им приговоры. Пятая вспышка сдавила виски. Она не знала, сколько ещё осталось до конца, до того момента, когда способность создавать безопасные и добрые миры в своей голове, оставит её безвозвратно, но это не казалось особо важным.              Всё уже рухнуло. Количество ударов похоронного колокола можно не считать.              Кордалейн пыталась поймать мысли, пыталась свести всё к своей обычной, привычной уже истерике, где она лишь плакала, пялилась в пустоту, кричала и винила себя во всём, анализируя произошедшее более-менее здраво, однако вместо этого тонула в чём-то куда как более худшем и страшном. Здесь не было места логическим цепочкам, не было места воспроизведению действий и эмоций, связанных с кошмаром из тронного зала, не было ничего, кроме стремительно разваливающегося на куски сознания, которое едва держалось на последних нитках, рвущихся ежеминутно.              Это требовалось прекратить, пока от неё хоть что-то оставалось. Пусть Кордалейн никогда не вернёт то, чем была раньше, но падать в пустоту не станет.              Вдохнуть и выдохнуть, отнять руки от лица, сосредоточиться на реальности, которая впервые в жизни выглядела лучше иллюзии — просто тёмная, лишённая признаков жизни комната, откуда сбежали выставленные Джоракхом Майлакхелем рабыни, — встать с кресла, добраться до купальни, умыться — всё это надо было сделать как можно скорее, и всё это вытянуло из неё больше сил, чем вся дорога по пустоши от Шедгхора до Магкхаста. Кордалейн спотыкалась, налетала на предметы, отгоняла ожившие тени и осколки кровавого острова, путалась в подоле платья и плаща, падала и вставала, то и дело проваливаясь в пульсирующую алым черноту. Как она оказалась перед умывальником, заляпанным засохшими частицами крови от её попыток открыть кран, выпало из памяти.              Ей было ужасно холодно, а вода, журчащая также, как вытекающая из горла Раила кровь, никак не становилась хотя бы тёплой, обжигая руки и лицо невыносимым морозом, скатываясь по шее под кхеф и платье. Кордалейн дрожала, вслепую отмывая глаза, щёки и губы от остатков краски, стирая с предплечий следы прозрачного масла, отбрасывая на пол браслеты, кольца и серьги, все, без исключений, начиная с обручального.              Разлепив веки, она уставилась в зеркало, и тень за её спиной ожила, обратилась в слепленного из кусков, перештопанного чудовища — распоротая глотка Раила, опалённая изнутри плоть Карлайда, отрубленные конечности Корвейлира, изломанные кости погибших под обломками рабов. Вскрикнув, она зажмурилась, прогнала галлюцинацию, но увиденного развидеть не вышло — все килограммы съеденной на свадьбе пищи полезли изо рта, не до конца переваренные, комкообразные, едкие на вкус и почти бесконечные.              Умыться пришлось заново, уже не глядя в зеркало, а кхеф, заляпанный рвотой, снять и оставить на полу. Кордалейн слишком поздно поняла, что именно натворила — если отбросить условности, она только что самостоятельно сделала себя Майлакхом.              Горло жгло болью, опустевший желудок сводило остаточными спазмами, босые ноги морозил каменный пол, дополняя адский холод, охвативший всё тело, но лоб горел, как у менхи в лихорадке. Кордалейн села на лавку для переодевания и уткнулась в стену, потеряв счёт времени и все возможные надежды на что-то хорошее. Лучше, чем сейчас, ей уже никогда не станет, и несмотря на то, что разум прекратил рассыпаться, восстановлению он уже не подлежал, как и вся её жизнь.              Кажется, она думала, что после смерти Корвейлира её ничем не удивишь? Что же… Потерять двух наиболее близких людей за раз, оказалось намного страшнее.              За что ей это всё? Неужели она и дальше будет смотреть на смерти тех, кем дорожила, раз в год, пока такие люди не закончатся? Вдруг Кханрейлир и Аксартдхатт тоже придут её спасать, как отец и брат, и также погибнут? Нет, она так не хотела.              Она так не могла. Больше, не могла.              Смерти никуда не денутся, в этом можно не сомневаться, однако Кордалейн в силах изменить их контекст, в силах сократить свои страдания до минимума. Требовалось только воткнуть новые идеи туда, где когда-то находились куски её разума, так вовремя потерянные и освободившие место. Она больше не могла переживать грядущие и уже случившиеся смерти близких… Ладно. Пусть тогда это будут смерти врагов или тех, кто просто не вызывал у неё тёплых чувств, и изменения следовало внедрять с самого начала.              Йеленна? Кордалейн её ненавидела, ведь та отобрала у неё брата, внушила ему идиотскую любовь к рабам, вынудившую Карлайда пренебрежительно относиться к настоящей семье макхи. Йеленна должна была сдохнуть намного раньше, и не героически, в сражении, а от какой-то жалкой противной дряни, вроде родов.              Эдаркхатт? Извините, а зачем она вообще была нужна? Неужели Карлайду не хватало одной маленькой девочки о которой он заботился, и тот нашёл Кордалейн замену в лице той, кто даже говорить без ошибок не умела? Если бы не война, без Эдаркхатт всем стало бы только лучше.              Корвейлир? Отец отправил её в постель отвратительного старикашки, хотя знал, какого это, благодаря Ремейссе Майлакх! Он никогда её не любил, не выказывал и доли тепла, относился, как к вынужденной мере, заставил бояться его, а затем, когда у него появилась возможность избавить её от страданий, отказался, и это не говоря уже о том, что сам по себе Корвейлир Кхаэрльмар был слабым, самонадеянным, криворуким идиотом, не сумевшим одолеть Аркевира! В конце концов, он вообще зачал её только потому, что Аксартдхатт больше не могла иметь детей!              Карлайд… Он всегда говорил, что любит её, но в итоге плевал на её чувства, мнения и желания. Брат променял её на свою девку и дочь, не приходил на помощь, хотя со своей силой мог это сделать, не приходил тогда, когда она звала, а потом и вовсе решил убить себя на её глазах! Он никогда её не слушал и не слышал, лишь изображая заботу и то до того момента, пока не требовалось проявить её на деле! Из-за него она постоянно ощущала себя виноватой, ведь именно он учинял одну резню за другой, что автоматически переносило ответственность за это на неё!              Джесс. Кордалейн не могла ни в чём его обвинить, однако мозг удачно подбросил ей его облик с последних переговоров. Почти незнакомый, мрачный парень с щетиной и шрамами, без намёка на знакомую искру веселья в глазах, которого волновали лишь боги. Нет, друг не виновен в своей деформации, ведь войну и игру богов развязал не он, но это больше не был её Джесс. Она его потеряла, считай, также, как убитых, и ей не хотелось иметь ничего общего с таким жутким воякой, наверняка порешившим кучу невинных.              Аксартдхатт? А требовалось ли что-то меня в своём отношении к этой злобной, жестокой, сумасшедшей суке? Едва ли.              Кханрейлир её разочаровал, как разочаровывал всегда. Ещё один любитель пустых слов и обещаний! Толку-то от его заботы, если та не спасла Кордалейн от всех пережитых кошмаров! Её раздражало это вечное снисхождение, вечный нейтралитет, замаскированный под стариковскую мудрость, морализаторство, неприменимое к реальности, раздражало всё! Не будь дядюшка её единственным союзником во времена детства, она бы послала его давно и далеко.              Рабы Найитгхора, Шедгхора, Хозяйки и Майлакхов? Нет, серьёзно? С каких пор макхи вообще должны волновать смерти случайных менхи, тем более, если большая их часть заслуживала свою участь? Даже рабы Кхаэрльмаров… Как будто все те, кто присутствовал на пиру в день Резни, не представляли из себя зажравшихся богатеев, третирующих простой народ не хуже господ!              Гхамлейтт тоже пусть катится куда подальше со своими махинациями, слишком мутными, чтобы быть искренней заботой. Дхорнакар ничем не лучше Лорана Авлеика, и способна предать её точно также!              Раил…              Хлопнула дверь. Далёкая, но в пределах покоев, вероятно именно та, что вела в них из коридора. Кордалейн вздрогнула и открыла глаза, ощущая, как дополненные куски отношений ко всем знакомым, встают на свои места и закрепляются намертво, благодаря лёгкости, какую они дарили. Медленно, опасаясь дышать, чтобы не выдать себя, она соскользнула на пол и припала ухом к дверце в купальню. Шаги по приёмной, кажется, от трёх пар ног, тяжёлые, но недостаточно, чтобы не иметь шансов на принадлежность к местным тучным служанкам. Никаких разговоров.              Голова закружилась от резкого подъёма с лавки, сердце заколотилось от страха, и Кордалейн потеряла концентрацию на несколько мгновений, а когда очнулась, то услышала лишь тишину. С губ сорвался вздох облегчения, — ушли! — рука надавила на ручку, дабы выбраться в спальню и уснуть наконец, завершив этот кошмар, длиною в день согласно логике, и в год, по ощущениям, а нос запоздало уловил тягучую сладость.              Кордалейн стояла в дверном проходе, замерев и тупо пялясь на Дхаскара Майлакха в сопровождении двух менкграитов. Свет закопошился в груди, но так и не смог прийти на помощь из-за того, что большую часть Канерайд высосал, отбирая у неё кхаэрль-ден. Она инстинктивно рванула ручку обратно на себя, но один из рабов подпёр дверь ногой, ухватил её за плечо, силой вытащил в центр комнаты и перекрыл путь в купальню.              — Ну привет, красавица, — непривычно тихо процедил Верховный. От кучи слоёв одежды и украшений на нём остались только запылённые штаны, нижний пояс, внутренние тонкие сапоги, рубаха и халат без на-кхефов. Даже колец не было, не говоря уже о подвесках или кранте, отсутствие которой демонстрировало растрёпанные рыжие волосы. — Не заскучала тут одна? Тебе же обычно веселой кровищи подавай!              — Простите, — пролепетала Кордалейн, сделав шаг в сторону угла. — Я не хотела, чтобы всё так получилось, я не знала, что Карлайд так поступит… Я же сделала всё, что вы хотели! Мне очень жаль!              Удивительно, но, кажется, она врала.              — Я понимаю, — улыбнувшись одними губами, он кивнул и развёл руками. — Не переживай, золотце, бывает! Рабы всё уберут и отстроят за пару лун, а с роднёй тех, кто сдох, я как-нибудь договорюсь! Ничего страшного.              — Правда? — приобняв себя за плечи в том числе, чтобы скрыть паршивый вырез платья, она опасливо всмотрелась в его лицо, будто бы спокойное, но столь натянутое, надломленное и неправильное, как и тогда, в последний день в Найитгхоре. — Мне действительно очень жаль… И очень плохо! Давайте завтра утром об этом поговорим?              Дхаскар Майлакх усмехнулся и опустил глаза, не то мелко кивая, не то качая головой. Другой менкграит тихонько прикрыл дверь в спальню. Кордалейн сжала ледяные пальцы в кулаки, а мозг, лоб и щёки запылали странным жаром только сильнее.              — Конечно, поговорим… конечно, — Верховный поднял мутноватый, слишком светлый, блестящий чем-то злым, весёлым и жалким одновременно взгляд, и обвёл им всё её тело с головы до ног. — Рад, что ты сделала половину дела, моя дорогая жёнушка… Или лучше госпожа Кордалейн Майлакх? А что, звучит-то хорошо!              Она выдавила жалкое подобие улыбки и кивнула, осознавая, что он говорил о снятом ею кхефе, но чересчур долго соображая, что имелось ввиду под «половиной».              — Мне просто тоже довольно хреново, учитывая всякие массовые убийства на собственной свадьбе и прочие мелочи, так что я решил не портить себе вечер и дальше исполнением должностных обязанностей… — Дхаскар дёрнул плечами и пригладил волосы, продолжая надломлено, чуть жалобно улыбаться. — А вот супружеские вполне подойдут для снятия стресса, ты так не думаешь?              — Нет.              Кордалейн больше не собиралась позволять себе замирать, бояться, как тогда, в Найитгхоре. Её лишили возможности отключиться физически, лишили безопасного места в голове, лишили права выбора, и всё, что она чувствовала, так это отвращение, злость и готовность к сопротивлению.              — Что прости? — Верховный фыркнул, проведя руками от усов к подбородку. — А как же твоё «делаю всё, что вы хотели»? Мы, вроде как, договорились!              — Нет, — повторила она, отодвигаясь всё дальше в угол. — Не сегодня. Не сейчас.              — Я тоже что-то такое думал, когда твой братец решил поджечь себе задницу… — его губы дрогнули, снова растянулись в улыбку, нетвёрдую и будто бы автоматическую, прилипшую к лицу единственным выражением. — Кстати, ты же знаешь, что он бы сдох и без участия Карраттаков? Нельзя так ярко сиять и не сдохнуть… Так вот, дорогой Карлайд моих молитв не услышал, так что я считаю справедливым не слушать твои!              Майлакх стащил халат и кинул его на кресло у столика с зеркалом, то и дело касаясь руками волос, шеи и бёдер.              — Нет, — это слово потеряло для неё всякий смысл, как не имело оно смысла и для тех, кому она его говорила. — Я не позволю, ясно? Что угодно делайте, но теперь я буду сопротивляться! Только попробуете мне… эту штуку в рот засунуть, откушу!              Один из менкграитов издал смешок, и она невольно задалась вопросом, зачем этот ублюдок их притащил.              — Моя дорогая, я не настолько тупой, чтобы подносить хер к твоим зубам хотя бы на расстояние полуметра, пока ты сама не попросишь! — Майлакх качнулся с носков на пятки, кинув на неё взгляд исподлобья, а Кордалейн осознала, что из-за Хайдала напрочь забыла о существовании других видов… — А ты, ответственно заявляю, однажды попросишь, потому что любовник из меня лучше, чем Верховный!              — Даже кастрат лучше любовник, чем вы Верховный! — зашипела она, врезавшись спиной в угол. Предметов в спальне, подходящих для обороны, не было от слова совсем.              Хотя…              — Откуда такие познания? — он хихикнул, склонив голову набок, а улыбка так и осталась приклеенной к лицу, вопреки посерьёзневшему голосу. — Слушай… Кордалейн, я понимаю, что после моего идиота у тебя остались не самые лучшие ассоциации и впечатления, но это же поправимо! Я в вопросах постельных дел умею больше, нежели банальное вставление члена в ближайшую щель и подставления задницы под чужой!              — Ладно, — она сжала кулаки ещё сильнее, пряча дрожь, заставила себя расправить плечи и брови, почти улыбнулась, но только одной стороной.              Дхаскар удивлённо заморгал и будто бы слегка опешил. Кордалейн шагнула вперёд.              — Ладно? Ладно… — Верховный зарылся ладонью в волосы, медленно закружившись вокруг собственной оси. — А шоковая терапия реально работает, да ещё как! Кто бы знал… Так, можешь раздеваться, а мы тут пока красоту наведём!              Она осторожно приблизилась к туалетному столику, краем глаза отслеживая перемещения Майлакха и менкграитов, и принялась распутывать шнуровку на поясе, перебарывая отчаянное внутреннее сопротивления, вопящее о том, что каждый слой одежды был защитным барьером. Пояс, как символ иллюзорной безопасности, остался висеть на спинке стула.              — Знаешь, я бы тебя наверх посадил, но после такой веселухи внизу, у тебя и на два прыжка сил не хватит, так что… — он скинул сапоги, размышляя вслух и окидывая комнату хозяйственным, но слегка растерянным взглядом. — Эдж, ты не мог бы картиночку на изголовье воткнуть?              Менкграит, сторожащий купальню, отвлёкся и неожиданно вытащил из большой сумки портрет, тот самый, который Кордалейн видела, когда её причёсывали. Желудок свело снова, но уже от отвращения, и она едва не забыла, зачем устроила этот цирк, в последний миг, перед тем, как Эдж закончил устанавливать нарисованную Кирмейнтт Майлакх над кроватью, ухватив издевательски крошечную золотую вазочку с цветами и со всей силы ударив той по зеркалу. Грохот в тишине вышел невероятный, земля из вазочки и осколки разлетелись во все стороны, распоров кисть и мазнув по щеке, однако ей удалось ухватить самый длинный, похожий на кинжал, а затем метнуться обратно в угол до того, как стражники пришли в себя.              Даже лучше. Ударить Эджа по горлу ей тоже удалось, пусть и также, как Раила — едва задев ближайшие к коже сосуды. Крик менкграита заставил её дёрнуться и глубоко порезать ладонь о собственное оружие, а Дхаскар Майлакх, на удивление невозмутимый, только закатил глаза. Кордалейн трясло, но сдаваться она не планировала и дальше. Пусть только попробуют к ней подойти, узнают, какого это, лишиться глаз!              — Напомни мне больше никогда тебе не доверять, ладно? — кисло протянул Верховный, уже без пояса, и махнул рукой второму менкграиту, провернувшему в замке ключ и приблизившемуся на опасное расстояние. — Серьёзно, золотце? Ты же понимаешь, что вынуждаешь меня поступать не самым красивым образом и лишаешь саму себя потенциального удовольствия? Тебе будет хреново, а я паду от мук совести…              — Да срать я хотела на удовольствие и твою совесть! — взвизгнула Кордалейн, наотмашь полоснув воздух в сантиметрах от груди безымянного раба. Сил на вежливость не осталось, да и желание пропало. — Делай, что хочешь, можешь снова угрожать убить мою семью, но трахаться я с тобой не стану! Стой и дрочи на мать, раз так нравится!              Ярко-голубые глаза прищурились, а улыбка стала шире. Ей это ни капли не понравилось, как и то, что в угол пришлось забиться вплотную, в то время как рабы отрезали оба направления для бегства.              — А знаешь… Ладно! — он усмехнулся, скрестив руки и привалившись плечом к столбцу кровати. Она недоверчиво нахмурилась, продолжая замахиваться осколком на менкграитов, пока на пол с руки капала кровь. — Этим и займусь. В конце концов, нет лучше подруги, чем та, которая рука! А ты можешь развлечься иначе…              — Вот как? — Кордалейн знала, что подвох имелся, и пыталась расценить соотношение дерьма между этим подвохом и первой брачной ночью.              — Зачем мне врать? — Верховный прикусил губу и взмахнул рукой. — Не хочешь со мной трахаться — твоё право, но вот только по традиции лавкарлакха ножки раздвинуть всё же придётся… Кто тебе больше нравится, Эдж или Эрл? А, впрочем, плевать… Я больше не хочу ставить тебя перед трудными нравственными выборами, так что пусть будут оба!              — Что?!              Видят Святые, сквозь панику, выбивающую пол из-под ног, выдавливающую из глаз последние слёзы и кружащую голову, Кордалейн смогла удивиться тому, что это был не её голос. Второй менкграит, Эрл, замер с открытым ртом, ошеломлённо переводя взгляд с неё на своего господина.              — Что «что»? — не моргнув глазом уточнил Дхаскар. — Ты считаешь мою жену недостаточно привлекательной для своей высочайшей светлости?              — Простите, Владыка, но я клялся жене в верности, и… — Эрл опустил глаза и сглотнул, а его губы беззвучно договорили что-то про дочь и возраст. — Разве меня не казнят за то, что я причинил боль госпоже? Она же… не согласна.              — А мы никому не скажем, — прошипел Эдж, сверля её отвратительным липким взглядом, где ненависть сочеталась с откровенным вожделением. Кордалейн поняла, что правильно выбрала жертву для удара, и также осознала, что и за неподчинение, и за секс с ней, Эрла казнят, а его дружок просто был слишком туп, чтобы не видеть своей дальнейшей судьбы на плахе… Если даже Раила… пытали за гипотетическую связь с ней, а Хайдала швырнули в темницу. Вопреки всем её попыткам возненавидеть всех и каждого в Магкхасте, желать смерти наименее гадкому менкграиту она не могла. — Это приказ, мой господин? Если да, то дозвольте исполнять!              — Вот-вот и разумеется! — Майлакх взмахнул рукой, усевшись на постель и неодобрительно уставившись на Эрла. — Тебя это тоже касается.              Голову разрывало, а разум снова начал содрогаться и рассыпаться. Снова два варианта, снова два дерьма, вот только теперь она, кажется, точно знала, какое хуже, отбросив лишние эмоции в ледяную прорубь. С одной стороны был один член внутри, а с другой два, да к тому же без пяти минут мёртвых… Нет, вот того ублюдка помладше совсем не жалко и Эрла не особо, он ведь из Майлакхов, но проблема заключалась в том, что Верховный никуда не денется со своими домогательствами, и рано или поздно и он её тоже изнасилует. Вопрос только в том, сколько рабов до этого через неё пройдут прямо в могилу, и сколько из них будут действовать недобровольно, как старший менкграит, лишённый свободы воли из-за Света.              Вот уж что-что, а становиться насильником самой Кордалейн не хотела, как и становиться проходным двором… Святые, а если она забеременеет? Тогда получится чистый Кхаэрльмар, и ей придётся рожать дважды, чтобы отмучаться!              — Нет! — она взмахнула осколком вновь, но Эдж с лёгкостью выбил тот из её руки.              — Прости, красавица, ты сегодня потратила все три желания! — Верховный пожал плечами и откинулся назад, неторопливо развязывая шнуровку штанов. — Обзор мне не закрывайте, придурки!              Кордалейн бешено забилась в углу, осыпая младшего менкграита чередой ударов рук и ног, визжа до боли в глотке, извиваясь, в попытках вырваться, но ничего, кроме ушиба затылка от соприкосновения со стеной, не добилась. В глазах потемнело, и она уже не видела, кто её держит, зато чувствовала, как грубые пальцы стягивают платье, не упуская возможности сжать кожу на груди до боли, как ткань падает на пол, оставляя её в жалкой прозрачной сорочке, как всё те же пальцы мнут бёдра и задницу, лезут под панталоны, и…              Она оглохла от собственного крика, когда нестриженный ноготь поцарапал кожу у самого влагалища, дёрнулась изо всех сил, вслепую вгрызаясь зубами в чьё-то солоноватое от крови плечо, а в следующий миг колени столкнулись с полом.              — Не надо… — Кордалейн не слышала, что говорит, но надеялась, что Верховный её слышит. — Пожалуйста… Лучше вы…              Не лучше, разве что в жалкой, бессмысленной сейчас перспективе, но она была готова на всё, лишь бы это быстрее закончилось… А менхи, как известно, выдерживают в постели намного дольше.              Гул в ушах стихал, пока её волокли на постель под руки, пока закидывали на холодное покрывало, и к тому моменту, когда обжигающе горячая рука сдвинула колено в сторону, он исчез окончательно. Кордалейн вновь взвизгнула и забилась, но две пары рук вдавливали её в матрас до боли в плечах, а третья продолжила раздвигать ноги, которые она всеми силами пыталась свести. Слепота прошла, однако она сознательно это игнорировала, жмурясь до алых пятен.              — Да не дёргайся ты! — раздражённо, сбивчиво и нетерпеливо пробормотал Верховный, рывком стащив панталоны, и закатав сорочку ей на шею. Она не хотела думать о том, что осталась абсолютно обнажённой, о том, что грёбанный Дхаскар Майлакх на неё смотрел и трогал, что на этот раз Свет её не спасёт, но всё равно думала. Только это позволяло ей бороться дальше. — Пять минут потерпеть не сложно!              Не сложно. Потерпеть пять минут.              Кордалейн чувствовала, что сил на такой отрезок времени не хватит, ведь уже сейчас перенапряжённые мышцы сводило болезненными судорогами, чувствовала, что разумнее всего было бы действительно расслабиться, но не могла, пусть и её движения с каждым разом становились всё слабее.              Каждое его прикосновение обжигало калёным металлом. Поцелуй на щеке, язык на шее, зубы на сосках — ей было больно, но, как оказалось, больнее может быть всегда. Горячий палец обвёл клитор, мазнул по абсолютно сухим половым губам и ворвался внутрь намного резче, чем она бы… предпочла? Она бы ничего не предпочла.              — Гордись собой, красавица! — выдохнул Дхаскар Майлакх ей прямо в ухо, пока она кривилась от острой боли внизу. Мышцы и кожа отказывались тянуться, палец не проскальзывал, а лишь тёр стенки. — Ты у́же задницы младенца!              На миг ей показалось, что он соизволил дать передышку, но когда внутренности разорвало уже двумя пальцами, Кордалейн вскрикнула, сжала зубы до скрипа, ощущая, как под веками выступают слёзы. Больно… Ужасно больно, а ведь Майлакх даже не начинал! Святые, только бы кончилось, только бы всё…              Звук плевка заставил её задрожать, забиться с новыми силами, но оказалось уже слишком поздно. Что-то, что определённо не было пальцем, что-то толстое, длинное и горячее, толкнулось ей между ног, но не вошло. Верховный негромко выругался, рывком придвинув её к себе в упор, завозил своим отвратительным отростком по промежности, надавил и сделал первую фрикцию.              Кордалейн завизжала, открыла глаза на миг, позволяя слезам скатиться до ушей и осесть в раковинах отвратительной влагой, дёрнулась, но от этого острая, почти режущая боль внизу сделалась только хуже. Она физически чувствовала, как кожа влагалища не выдерживает, рвётся, как выступает кровь, заменяя естественную смазку.              — Видишь? — его голос тоже обжигал, но уже прямо мозг. — Ничего страшного… Сейчас станет даже хорошо!              Хорошо не стало, ни на втором толчке, ни на пятом. Она корчилась от боли, всхлипывала от трения, не приносящего ни грамма удовольствия, как и глупые прикосновения пальцев к клитору, и что хуже всего, толчки становились всё более резкими и частыми, выбивая из неё весь воздух. Весь живот сводило, как при позывах к опорожнению, но намного больнее, спина горела от вышивки на покрывале, а кошмар всё не заканчивался, хотя по ощущениям, прошло намного больше пяти минут.              Кордалейн было слишком больно, слишком страшно и слишком мерзко, чтобы задумываться о таких вещах, как унижение или стыд. Эмоции становились всё более топорными и условными, теряли подробности и ширину спектра, пока кроме боли не осталось вообще ничего. Она уже и не боялась толком, захлёбываясь в слезах и несформированных мольбах о пощаде, а в какой-то момент и боль отошла на второй план. Нет, не пропала, как если бы её тело адаптировалось, но будто бы перестала иметь значение, позволив переключиться на мелкие, ещё более неважные детали.              Сорочка на шее пропиталась слезами и слюной, мокрой тряпкой прилипнув к коже, а ещё неудобно сбилась под лопатками, врезаясь острыми складками. Покрывало под задницей тоже намокло. Ступням было холодно. Приглушённые стоны Майлакха раздражали, как и его попытки опереться ей на плечо, которое точно вывихнули. Мозолистые пальцы рабов царапали руки. Ей хотелось в туалет, уже по-настоящему, не то от выпитого вина, не то от трения о промежность. Трение. В сущности, если отбросить контекст, оно напоминало ёрзанье зубной щётки по полости рта, когда соскабливаешь налёт с дёсен, языка и внутренней поверхности щёк — ничего страшного или хотя бы особенного, просто повседневная задача. Изнасилование от Верховного тоже скоро станет ежедневной задачей, вроде расчёсывания волос и той же чистки зубов.       Она привыкнет. Ко всему привыкаешь, если это происходит раз в сутки. Она ко всему привыкала, со всем смирялась и всему училась, но в сотню раз медленнее желаемого.              Очередной, особенно сильный толчок, бьющий по шейке матки, заставил её вскрикнуть снова. Кордалейн опять открыла глаза, выпуская выступившие слёзы, и не закрыла их обратно, сочтя это более практичным. Эрл на неё не смотрел, отводя взгляд, Эдж своим пожирал, а Дхаскар Майлакх находился где-то между — опускал на неё глаза раз в несколько секунд, а затем пялился на портрет.              Кордалейн уставилась в потолок, надеясь углубиться в роспись, но и там её ждало лицо Кирмейнтт, окружённое тёмно-рыжими, кудрявыми волосами. Бесцветные глаза-алмазы смотрели печально, жалобно и забито, но без особого участия, будто мира вокруг для мёртвой Верховной не существовало. Они с ней и впрямь были очень похожи.              Реальность потрескалась, втянув её на остров-королевство по первому же мановению воли. Да, там теперь имелись кровавые реки, казни и смерти её бывших-близких, подлость и предательство, страх и боль, но это всё ещё было лучше действительности. На острове хотя бы не нашлось место изнасилованиям и Майлакхам… Кордалейн опять ощутила толчок и решила, что её выбросило обратно, но это оказалось не так — последний мост, самый важный, дотянулся до острова, когда она прибегла к безопасному месту посреди худшей вещи в своей жизни… Действительно худшей. Лучше бы было чтобы все оставшиеся Кхаэрльмары передохли у неё на глазах, чем вот это.              Она снова заплакала, но уже тихо, без всхлипов, позволяя слезам скатываться по щекам, ускоряясь на каждом толчке. Снова Кордалейн — Кхаэрльмар или Майлакх неважно, — всё испортила.              Толчки прекратились. Внутри стало теплее. При извлечении члена раздался отвратительный хлюп. Между обрушением острова и концом кошмара прошло меньше минуты… Она бы смогла дотерпеть, если бы не представляла из себя такую трусливую дуру с выдержкой сопли. Снова всё испортила. Как тогда, в Найитгхоре, с Ядом. Не будь она слабой дурой, пожалевшей Дхаскара Майлакха, ничего этого бы не случилось… Ну, кроме секса с ним, но тогда бы хоть иллюзии не рухнули, а Раил бы остался жив. Лучше бы Раил остался жив, даже если бы это значило, что Кордалейн никогда бы с ним не сблизилась и не пересекла пустошь и Великий Разлом.              Боль шла на спад, хотя при попытке свести ноги или сесть, её прошибало остаточными, но мучительными искрами. Менкграиты больше не давили на плечи, оставив в покое, да и Верховный куда-то делся, не сказав ни единой паршивой шутки напоследок.              Её использовали, как дырявую подушку, и бросили, как лежало. Наверное, должно было быть обидно, но Кордалейн этого не ощущала, продолжая дёргаться от фантомных толчков, боли и нахлынувших с опозданием эмоций. Страх от скорого повторения пытки сковывал сердце льдом, а от горячего унижения, разливающегося по коже невидимой грязью, хотелось умереть. Плевать на Эрла. Пусть его казнят, чтобы никто из рабов не мог не то что рассказать, а хотя бы вспомнить о произошедшем.              Она не знала, почему так хотела оставить в тайне то, что и так всем будет очевидно, тем более, что слухи о её добровольной связи с Верховным выглядели ещё унизительнее.              Встать не получалось — ноги подкашивались от боли и дрожи. Кордалейн сумела спустить нижнюю часть тела с кровати, удерживаясь за матрас, показавшийся из-под сбитого покрывала, развести колени по шире и опорожнить мочевой пузырь прямо на пол — лучше, чем в постель, где ей ещё спать, — и скривилась от жжения, сопровождавшего процесс. Лужица, блестящая в её слабом Света, оказалась розоватой, а сорочка сползла через голову, затерявшись в тканях.              Заползать обратно было ещё сложнее. Подтягиваясь, всхлипывая и стараясь не сводить ноги, она добралась до середины кровати, вляпавшись в кроваво-слизистое пятно, перекатилась на спину и кое-как придвинулась к подушкам. Всё тело, кроме промежности, колотило от холода, но накрываться одеялом было нельзя из-за всё той же пылающей болезненным жаром части. Исхитрившись, она натянула тёплую ткань себе на плечи, оставив нижнюю часть тела голой, а ступни засунула под покрывало.              Медленно и опасливо, Кордалейн протянула руку вниз и коснулась опухших половых губ. Прикосновение ощущалось, как укол десятка игл, но холодные пальцы были единственным, что она могла приложить, хотя логика подсказывала, что лёд бы подошёл лучше. Прикосновение ощущалось также, как и те, что делал Дхаскар Майлакх, и бороться с этой ассоциацией оказалось сложнее, чем с болью. Поводив подушечками по складкам и клитору с минуту, она попробовала ввести их внутрь, но это оказалось выше её сил, и пальца пришлось мгновенно убрать. Нет, не в боли было дело, а в тех же треклятых ассоциациях и склизкой белой жиже, перемешавшейся с кровь и вытекавшей из отверстия на простыню. Несколько секунд Кордалейн кривилась от отвращения, после не придумав ничего лучше, как найти валявшийся на постели панталоны и приложить их между ног, чтобы не позволить жиже вытекать и дальше, пачкая ей спальное место, а заодно дабы не дать себе свести коленки во сне, и ещё… Из это же жижи получаются дети? Лучше, чтобы это случилось сразу, и тогда эта ночь не повторится.              Кордалейн откинулась на подушки полусидя и закрыла глаза, стараясь заснуть поскорее. Во сне кошмары могли и не прийти, а вот при бодрствовании только они её и окружали. К тому же, что, кроме этого, она могла сделать? Пойти помыться? А толку? Едва ли водой можно оттереть всю эту грязь и уменьшить боль…              В свой настоящий первый раз, с миловидным рабом или кем-то вроде Менксаира, она должна была получать удовольствие, а не травмы. Дхаскар Майлакх забрал у неё этот шанс, как забрал и всё будущее без остатка. Отныне Кордалейн даже прикасаться к себе не сможет, не думая о дне своей свадьбы, о боли, о смертях и унижении, хотя раньше она рассматривала такой тип досуга. Это не исправить, это не стереть из памяти, это останется с ней навсегда, после смерти Верховного и после собственной, если верить Джессу. Её цикличной мантрой в Вечной Ночи станут жалобные просьбы остановиться.              Она не особенная. Едва ли Кордалейн стала первой, кого изнасиловал Майлакх. Она обещала не плакать, а потом расплакалась, как и все, кто так говорил, согласно отчёту Рейссы. Она не особенная. С ней просто случилось всё дерьмо, существующее в мире, и случится ещё больше, потому что… Потому что она глупая, слабая и жалкая, зато самая-самая. И хуже всего, что она не менялась, сколько бы раз жизнь не била её по лицу.              Даже теперь она не исправилась, даже когда её по-настоящему изнасиловали… Изнасиловали.              Кордалейн заскулила, прижав к груди подушку и ощутив сразу всё-всё-всё в двойном размере. Промежность болела особенно сильно, и испачканные панталоны не помогали, холод кусал ушибленные плечи, страх перед минувшим и грядущим душил, забивался в глотку, проникал в самую глубь, слёзы жгли глаза, унижение впитывалось в кожу вместе с знакомым прелым запахом, стоявшим во всей комнате, а злость и жажда мести тонули во всём этом, не имея возможности занять главенство. Куда ей мстить? Ей, той, кто не то что кому-то навредить без чужой помоши, а себя защитить никогда не могла!              Забывшись, она повернулась набок и свела коленки. Боль была почти такая же, как от двух пальцев, вынуждавшая кричать и подскакивать, и, что ещё хуже, по ногам снова, но уже непроизвольно, потекла жидкость. Кордалейн отползала от лужи, рыдая от всего прочего вкупе со жгучим стыдом, завывая и надеясь, что всё же отключится, однако доза стимулятора не позволяла ей забыться.              — Помогите… — выдавила она, так хрипло и тихо, что её бы не услышали даже в соседней комнате. — Помогите пожалуйста…              Никто и не услышал. Кордалейн наверняка распугала всех служанок в бреду, стражники едва ли бы зашли после Верховного, а на кого-то ещё надеяться было бы бесполезно. Она осталась одна.              Кровать кончилась, рука соскользнула в пустоту, и спина с затылком ударились об пол. Кордалейн завыла в голос, скрутившись в клубок вопреки боли, и уже не смогла подняться, ни через минуту, ни тогда, когда в окне над головой забрезжил рассвет.              Она опять всех убила, опять не смогла за себя постоять и снова осталась одна.