Акт Пятый. Пролог — Кордалейн.

      Дело было не в боли.              Не только в ней, а если и в ней, то в самой меньшей степени, по сравнению с остальным. Даже забавно как-то получилось. Забавно. Очень забавно, ведь сейчас она бы предпочла снова мучиться от боли, снова концентрироваться на невыносимом жжении, плакать от резких толчков, а не… вот это. Тогда было проще.              Из паршивого окна тянуло жутким морозом круглые сутки. Глядя на зарешёченный прямоугольник Кордалейн видела исключительно холод, а солнце или его отсутствие отчего-то ускользало от восприятия, стерев дни и ночи не хуже, чем это делала Хозяйка Зелёного Света в Последнем Пристанище. Она не понимала, почему сутки длились то пять часов, то все пятьдесят, а может, просто забывала смотреть в окно достаточно часто.              Дхаскар Майлакх сдержал обещание и больше не делал ей больно. Не физически, по крайней мере, и за это его вероятно стоило бы поблагодарить… Поблагодарить? Почему нет. Так она и сделает, когда вспомнит, как разговаривать.              Кожа постоянно казалась липкой и грязной, а может таковой и была. Кордалейн предпочитала не делать твёрдых выводов относительно своих ощущений, которые подводили её, разваливались не доходя до мозга, сливались в единую горячую и склизкую тяжесть, покрывающую её снаружи и изнутри каждый раз, когда Верховный решал почтить её своим визитом. Да… Вот почему сутки стали нестабильными. Они же зависели не от солнца, а от него.              Несмотря на вечно меняющееся количество часов, каждый её день проходил одинаково. Кордалейн просыпалась от смеси холода, тошноты и обрывков не плохого сна, но воспоминаний о настоящем кошмаре, дрожала, борясь с мигренью и подступающей рвотой, и проигрывала в этих сражениях снова и снова. Никогда не получалось добиться того, чтобы картинка перед глазами не покрывалась пульсирующими мушками, звуки не угасали до жужжания где-то вдалеке, а весь завтрак оставался в желудке. Её тошнило от вида комнаты, от собственного тела и слоя невидимой грязи, от выпитого перед сном вина. Наверное, его стоило пить меньше, может тогда она бы не познала радостей похмелья от алкоголя, смешанного со стимулятором и постоянным понижением яркости Света. Впрочем, в этом было что-то хорошее. С вывернутым наизнанку желудком она могла чувствовать заметный дискомфорт. Лучше, чем ничего.              В её покоях отвратительно пахло. Не успевший выветриться смрад… секса, который она пыталась заглушить резкими благовониями. Вместо это давало дополнительный балл к круглосуточной тошноте. Лучше, чем ничего.              Кордалейн ела — точнее, получала ложки пищи в рот от служанок, — на кровати, если не было сил встать, или за столиком перед восстановленным зеркалом, от коего не отрывала взгляд в надежде увидеть за спиной что-то страшное, но нереальное. Галлюцинации не приходили. Не считали это необходимым, видимо, ведь действительность и так выполняла их работу безукоризненно. Потом шла мыться, потом ложилась обратно на кровать, мокрая и голая, чтобы не пачкать одежду.              Нравилось ли ей купание? Сложно сказать. Это было нужно делать, обязательно нужно, а иначе ей станет хуже, иначе случиться что-то совсем плохое… Наверное. Кордалейн не могла утверждать это с уверенностью, да и прецедентов не имела, но и отмахнуться от необходимости стереть слой липкой кожи в ванной у неё не получалось. Дважды в день. Перед и после. Проснувшись своим «утром» она не могла заснуть, пока это не происходило, ведь в противном случае день казался пустым.              Пустота — это ничего. Ничего — это хуже кошмара. Всё лучше, чем ничего.              Он, Дхаскар Майлакх, Верховный Владыка и её абсолютно законный муж, приходил с чуть виноватой улыбкой на лице, такой весёлый, но немного уставший, приносил ей вино, новые украшения и иногда даже книги, шутил, довольно забавно, надо признать, рассказывал какие-то сплетни об обитателях дворца и самом себе, а потом… Первое время Кордалейн закрывала глаза, но быстро поняла, что это ничего не решало. Мир вокруг не испарялся, если на него не смотреть, жар, растекающийся по телу от его прикосновений, не исчезал, трение в промежности и сам факт соития тоже оставался на месте. Плевать, закрыты ли веки или открыты.              Изредка, и с каждым днём всё чаще, у неё получалось не плакать, а тошнота проходила сама, как и плохие мысли, похожие на галлюцинации, встроившиеся ей прямо в мышление. Когда Дхаскар Майлакх приходил, Кордалейн вырывалась из пустоты, почти оживала, прикасалась к чувствам, избавлялась от вечного холода, хотя по логике вещей всё должно было быть наоборот. Как-то даже забавно получилось. Она-то думала, что всё самое худшее должно происходить при нём.              Может оно и происходило, но она не замечала, рассматривая Кирмейнтт Майлакх на потолке и греясь в липком, оставляющем невидимую копоть жаре. Дхаскар больше не приводил рабов, Кордалейн же не сопротивлялась. Не видела смысла. Какая разница будет она кричать и отбиваться или нет, если всё так или иначе закончится её членом внутри неё. Кордалейн перестала сопротивляться с третьего раза, когда спрятала золотую вилку под подушкой и воткнула ему в шею. Потом, пару часов или пару бессонных дней спустя, он вернулся и всё равно её трахнул. Вилки ей, правда, больше не давали.              Это и впрямь начало походить на чистку зубов сильнее, чем она хотела, настолько сильно, что ей пришлось перестать чистить зубы. Трение. Уже безболезненное, ведь перед этим Майлакх что-то там долго елозил руками у неё между ног. Ей не становилось приятно, но, наверное, у тела на этот счёт было другое мнение, которое не доходило до мозга. Кордалейн лежала на кровати, раздвигала коленки, ждала, пока он закончит обезболивающие манипуляции, задерживала дыхание на пару десятков секунд, занимавших первые толчки, грелась от близости чужого тёплого тела, жестом просила остановиться, если под спину забивались складки жёстких тканей, продолжала лежать, пока он продолжал её трахать, терпела прикосновения губ и пальцев к телу, а когда всё заканчивалось, поворачивалась набок и не двигалась, пока Верховный не уходил. Иногда он оставался на несколько минут, пытаясь дознаться у неё, получила ли Кордалейн какой-то там оргазм, а иногда ложился рядом, накрывал её одеялом, обнимал и гладил по несколько часов, будто они были настоящими любовниками, прервав свой обычный поток шуток и болтовни. Изредка и вовсе засыпал. Она — никогда. Лежала, смотрела в стену или потолок, но не могла сомкнуть глаз. Забавно, но он, кажется, верил, что она спала, и уходил тихо-тихо, чтобы не разбудить, разве только целовал на прощание, накрывал одеялом, оставляя на прикроватной тумбе очередной подарок.              Дело было не в боли, ведь теперь муж не причинял её ей, но последствия от каждого его визита били её также, как и в первый раз.              Вместе с Дхаскаром Майлакхом уходило тепло, уходило ясное, последовательное мышление, уходила сама Кордалейн, в одиночестве становившаяся… чем-то. Чем-то неодушевлённым, но захваченным невыносимой пустотой, где рождались сотни и тысячи плохих галлюциногенных мыслей, завязанных на прошлом, рыдания и крики в никуда, грязь, страх и унижение. Будто бы с опозданием, будто бы Верховный каким-то чудом блокировал её разум, настраивая на здесь и сейчас. Весьма безобидное здесь и сейчас, по сравнению с прочим.              Кордалейн шла мыться второй раз, надеясь оттереть то, что было хуже кошмаров, и только потом могла заснуть вновь, предварительно выблевав последний приём пищи, а вместо него влив с литр вина. Вино работало, ведь Наир Карраттак приходил через каждые пару настроенных на Дхаскара суток, отнимал у неё Свет, но ничего не говорил. К тому моменту, как она выходила из купальни во второй раз, уже в одежду, на кровати успевало смениться бельё. Всего комплектов было пять.              Она делала всё, чтобы выдавить из себя пустоту в отсутствие мужа, чтобы занять мозг хоть чем-то, кроме плохих мыслей, чтобы сконцентрироваться на чём-то нейтральном. Все книги были перечитаны, все украшения и наряды надеты на примерку, все секции нитей бахромы на подушках каждого комплекта пересчитаны, и всё по нескольку раз, пока не начинало тошнить уже от этого. Счёт. Раньше Кордалейн не любила считать, не будучи сильной в математике, но теперь, вроде бы, всё получалось. Бахрома, секциями и нитями, квадратики и пересечения прутьев решётки, полумесяцы, птицы и загогулины на покрывалах, кольца, подвески, серьги, по отдельности и всё вместе, плитка в купальне, пальцы у служанок, её пальцы… Она могла посчитать что угодно, кроме истинных суток.              Жаль, что всего этого не хватало, чтобы абстрагироваться от собственной головы.              Мир воображения, мрачный, кровавый, грязный и столь же отвратительный, как и реальный, не исчез до конца, однако прибегать к нему Кордалейн не хотела и не пыталась. Там тоже были плохие мысли. От них не спрятаться нигде, кроме тёплых объятий Дхаскара Майлакха, настолько мерзких и неправильных, что это перебивало поток сознания.              Кордалейн зацикливалась, зацикливалась на одном и том же, гоняя мысли по кругу против своей воли, и не могла его разорвать, если тот начинался.              В начале она вспоминала всё, что случилось, от последних дней в Найитгхоре до дня свадьбы, вспоминала в деталях, ощущая все пережитые эмоции заново, утопая в них несмотря на попытки забыть хотя бы запахи. Следом шло треклятое обмусоливание настоящего, и кожа казалась особенно грязной, и тень трения в промежности давила на органы изнутри, и тошнота овладевала целиком, вынуждая блевать вином с кусочками пищи в поставленный рабами у кровати горшок, и холод грыз плоть так ярко, что десяток одеял не помогали. Кордалейн увязала в мелочах, в сиюминутных ощущениях, глубже, чем когда-либо, и только потянувшись к будущему могла перескочить в новую клетку.              К будущему, которого не было.              Ничего ведь не изменится, даже если Дхаскар Майлакх от неё отстанет. Она всё также будет гнить в собственных покоях, не видя смысла в том, чтобы, стыдясь и страшась их покинуть, будет блевать пару раз в день, будет считать предметы, а затем падать в цикл кошмаров из своей головы. От этого не сбежать, это не исчезнет, сколько бы детей она не родила когда-то потом… Да, мысли о детях тоже разрывали грудную клетку изнутри. Она и так на дне, и если к этому прибавится мелкий паразит, цепляющийся за неё, окончательно привязывающий к дому Майлакх, Кордалейн не выдержит. Впрочем, она и сейчас не выдерживала, но развития у этого чувства плохого исступления не появлялось.              Ничего не появлялось.              Кордалейн ничего не могла сделать, не могла ничего изменить, хотя днём и ночью голос в голове умолял её вцепиться зубами в зажившую глотку Верховного, по новой разбить зеркало и наброситься на рабов с осколками, ведь те служили Майлакхам, не заслуживая жизни, выбраться из покоев, отыскать Лорана Авлеика и резать его, жечь и бить до тех пор, пока ублюдок не попросит о смерти, возненавидеть всё и вся, но на это не было сил, на это не было ресурсов и возможности, а если бы и появилась… Какая разница?              Это ничего не изменит и ей не станет от этого легче. Не станет же, да?              Она не могла обратить в жизнь все те пугающие, невероятно жестокие, будто бы чужие фантазии, и это разбивало ей сердце, расстраивало больше, чем смерти Корвейлира и Карлайда, вспоминаемые ежедневно. Она не могла. Её крошечные, дрожащие, лишённые яркого Света руки не могли отомстить за всё то, что с ней случилось. С ней! С той, кто совсем этого не заслуживал! Она не могла. Не могла, не могла, не могла…              А если бы смогла, то не сделала бы, и вот это было самой худшей частью круга.              Если бы Наир не лишал её Света, если бы кто-то вручил ей клинок из кхаэрль-металла, а все враги выстроились в шеренгу, ожидая казни, то Кордалейн бы не стала их убивать. Из-за пустоты. Из-за того, что это не спасёт её от собственной головы. Из-за того, что для неё лично это ничего не изменит, ведь то, что сломалось у неё в мозгу, уже ничем и никогда не починить.              Она останется такой навсегда.              Какая разница, кому Кордалейн навредит, какая разница, придёт Дхаскар Майлакх или нет, какая разница, выберется ли она из Магкхаста, если цикл в голове не разорвать? Ей не хотелось ничего делать, а то, что она не могла было лишь утешающим оправданием.              С силой водить жёсткой губкой по коже, пить алкоголь до заплетающихся ног, считать всё подряд, записывая результаты каждый раз так, будто те могли измениться, подходить к двери в приёмную и смотреть на неё по часу, концентрироваться на тепле и трении, когда являлся муж, забывая на мгновения о будущем… Вот это она ещё могла если не хотеть, то нуждаться, а всё остальное было тусклым и бессмысленным. Пустота, которая хуже любого кошмара.              Однажды круг изменился, и прошлое больше не вызывало слёз и криков. Кордалейн просто вспоминала, снова и снова, повторяла собственные реплики, сказанные когда-то давно, а ничего нового произнести не могла.              А если сможет, то промолчит, потому что её слова не имели веса. Просьбы, мольбы, всё остальное… С ними не считались.              С ней случилось что-то худшее, чем приступ боли, ужаса и злости, которые приходили раньше по веским поводам, вроде изнасилования или казни близких. Нет, она тоже теперь плакала, когда Верховный уходил, но только от предвкушения… этого. Это было хуже кошмара, хуже любой пытки. Это было просто «плохо», каждую секунду, без причин и раздражителей, независимо от происходящего, вечное, незыблемое плохо, лишённое надежды и передышек. Пустота делала плохо, но Дхаскар Майлакх со своим членом делал плохо тоже, но другое плохо, и она просто…              Исчезла.              Утонула в плохой пустоте, в плохих мыслях, в плохой бессмысленности, в плохом тепле его тела и не смогла всплыть. Перестала существовать.              Кордалейн не могла найти в себе хотя бы кусочек от Кордалейн, сожалея, что отбросила былые привязанности. Те хоть боль причиняли, но напоминали о лучшем, а теперь не было ничего. Королевы, короны, красивые платья, ругань, к которой она пристрастилась в пустоши, жажда бороться и бежать от опасности, любопытство, искренняя жалость к себе и другим — всё пропало.              Ей было плохо, невыносимо плохо, настолько, что раньше от такого она бы себя убила, но сейчас, лишившись порывистости и любви к необдуманным поступкам, не могла найти достаточно веского повода для того, чтобы совершить последний рывок и упасть в объятия Старого Бога. С ней ведь не происходило ничего достаточно весомого. Физическая боль прекратилась, тошнота и мигрени снимались пропуском обычной дозы вина, Дхаскар Майлакх вёл себя приемлемо, не хуже, чем любой другой муж со своей женой, а в остальном её жизнь технически считалась хорошей — горячие ванны, куча красивых нарядов, пусть и мясной расцветки, ещё больше украшений, потенциально интересные книги, где она считала буквы на страницах, пергаменты для рисования и письма, изысканная пища, мягкая постель, слуги и всё, что только можно пожелать. Никто больше не убивал её близких, никто не делал больно. Из-за такого себя не убивают.              Всё было хорошо, если не считать того, что ей было плохо.              Иногда Кордалейн плакала, когда ей предоставляли минимальный выбор вроде вкуса пирожных, плакала от того, что не могла ничего решить, плакала, потому что не хотела ни того, ни другого, но и отказываться от обоих вариантов не хотела. В каком-то смысле Верховный делал ей одолжение, решая всё за неё.              Иногда Кордалейн вспоминала Раила, каждую секунду с ним вплоть до последней, и не плакала, а ощущала, как плохая пустота чуть расходится, но не в хорошем смысле. Она убила Раила, потому что он «сказал», что Хозяйка может его спасти. Не спасла. Она видела его тело, видела, как кровь перестала течь. Она убила Раила, потому что доверилась ему, а тот снова её обманул, снова заставил испытывать ужас и безумие, и тем не менее воспоминания об их днях в пустоши, развеивали пустоту, пусть и не в хорошем смысле.              Она бы убила его ещё сотню раз, если бы это значило сотню раз прожить то хорошее, что осталось в пустоши. Кордалейн убила бы хоть сотню Раилов, ведь это бы значило ещё сотню последних сохранившихся кусочков Кордалейн.              Раил был бы последним по-настоящему живым осколком Кордалейн, если бы её выбором стал и без неё подохший Карлайд, а она его убила. Даже как-то забавно получилось. Забавно. Скорее, иронично, но не суть.              Он мог бы стать вместилищем прежней Кордалейн, если бы не знал её, как Кейн.              Голос в голове, неизвестный, не похожий ни на прежний внутренний, ни на иллюзорный, принадлежащий галлюцинации, умолял её очнуться, умолял начать действовать через «не хочу», через «не могу» и через все препятствия, и она была бы не против послушаться, если бы знала, что это что-то даст. Что-то, не обязательно материальное, что-то, что сделало бы ей хоть немного лучше, даже если бы от этой перемены «плохо» не пропало до конца.              Но чтобы что-то сделать, надо было захотеть, выбрать первый шаг, открыть дверь в приёмную, пропустить приём алкоголя, изменить то, что приносило долю комфорта… А этого Кордалейн не могла. Все её действия, все инициативы неизменно делали всё только хуже, даже если казалось, что хуже быть не может. Сейчас, заключённая в том, чему бы предпочла кошмар, она не решалась сломать стабильную рутину, зная, что любая её попытка что-то поменять обречёт её на более страшный исход.              О том, что может быть хуже, чем её нынешнее состояние, Кордалейн не хотела, боялась думать, зато думала о причинах.              Она ведь не могла быть во всём виновата, не могла быть тем единственным, что стало причиной её нескончаемой агонии, не могла — не могла, не могла, не могла, — повлиять на мир так, чтобы оказаться в Магкхасте, в беспричинном «плохо», исключительно из-за себя, и в конечном итоге она не хотела себя же винить. Да, имелись боги и их игры, но ведь сильнее всего на её судьбу повлиял Дхаскар Майлакх.              За что он с ней так? Почему она? Почему она, но не в смысле мотивации мужа, а в контексте всего Нового мира? Неужели всё не могло произойти с другой девчонкой, более злой, более заслуживающей этого? За что с ней так все, ведь не только Верховный причинял ей вред?              Кордалейн ощутила, что хочет знать ответы, несмотря на то, что они ничего для неё не изменят, а может и сделают хуже, хочет хотя бы для того, чтобы чётко понять, виновата она во всём на крупицу или нет, и если нет… Вряд-ли это заставит её что-то сделать, но, может быть, голос в голове станет её собственным, а это что-то да должно значить.              Это должно было хоть что-то изменить.              Сглотнув, она заставила себя перевернуться на левый бок и замерла на несколько секунд, стараясь понять, что чувствовала, видя Дхаскара Майлакха на расстоянии тридцати сантиметров. Наверное, стоило бы содрогнуться от отвращения, испугаться или что-то в этом роде, но все должные эмоции лишь закопошились на дне сознания, увянув почти мгновенно. После стольких раз, когда Верховный едва не облизывал её с ног до головы, внутри и снаружи, простое лежание в одной постели уже не казалось таким страшным. Кордалейн поморщилась, решив сегодня вымыться трижды, а заодно прополоскать рот, потому что разговаривая с ним, она автоматически исппачкала бы ещё и это отверстие.              Технически, сейчас она бы могла тихонько встать, пошарить по карманам его кхефа на полу, где с большой вероятностью лежала порция мейссакра, принять её, призвать Свет и прожечь в груди этого старого ублюдка сквозную дыру.              Жаль, что у неё не хватит на это сил, как не хватило на его убийство в Саду, на побег, на достаточное сопротивление в день свадьбы. У Кордалейн никогда не хватало сил и ума, чтобы сделать что-то по-настоящему значимое и хорошее, так что и пытаться не стоило, а то всё станет только хуже.              Она привыкла. Не так, как хотела, ведь каждый раз, когда его член оказывался в ней, внутри что-то раскалывалось, что-то едва восстановленное с прошлого раза, но настоящих эмоций за этим больше не следовало. Кордалейн, увлекаемая течением на глубине реки пустоты, просто ударялась о дно, от которого и так не отплывала больше, чем на всё те же тридцать сантиметров. Конечно, она не извивалась от отвращения, ужаса и паники, ведь для таких чувств следовало бы достигнуть чего-то особенного, прежде не испытанного, а почти ежедневный секс стал слишком… нормальным. У неё уже не получалось реагировать настолько же остро, как и прежде. Сил не осталось.              Кордалейн привыкла, может даже смирилась, но лучше ей от этого не стало. Впрочем, этого и стоило ожидать — кто сказал, что привыкание отменяло действие, к которому оно относилось?              По щеке скатилась слезинка, а она так и не поняла, к чему это относилось. Плач без повода тоже теперь был обыденным элементом жизни.              Без повода. Да, определённо без повода, ведь ничего нового не происходило, но не могла же она плакать просто так? А может и могла. Все же знают, что Кордалейн, которая уже не Кхаэрльмар — изнеженная сопля, не нуждающаяся в веской причине для истерик. И всё-таки Майлакх правильно тогда сказал, если бы она сама себя не накручивала, если бы смирилась раньше, то ей было бы не так плохо, и если бы она окунулась в это статичное состояние ещё до свадьбы, то зависла бы в менее плохой-пустой точке. По крайней мере, ей так казалось.              Кордалейн сморгнула ещё одну порцию слёз, посвящённых тому, что она больше не страдала настолько же правильно, как раньше. Может, не так уж ей было и плохо, если мозг перестал полыхать паникой, если она уже не сопротивлялась всему подряд, если смирилась и привыкла? Если бы ей было плохо, то она бы вела себя, как тогда, в темнице, перед казнью отца, чувствовала бы столько же. Тогда Кордалейн была настоящей жертвой, а сейчас — драматизирующей дурой, недовольной тем, на что сама и подписалась, тем, что даже не причиняло ей явной боли. У неё больше не имелось права на жалость к себе.              Её разрывало от противоречий, от постоянно изменявшихся мнений, от того, что эмоции будто бы всё ещё мучали, но оставались где-то на дне, не вырываясь наружу по-настоящему, от неправильности и одновременно обыденности всего вокруг, от усталости и собственной беспомощности, блокирующих требования голоса из головы, от отсутствия желаний, но жажды их иметь. Кордалейн развалилась, перестала существовать, и больше не знала, как ей думать, кем себя считать и что чувствовать. Повезло ещё, что выработанная тихая злость на родственников осталась при ней, не позволяя ей скучать по ним слишком сильно.              Впрочем, злость, кажется, принадлежала не Кордалейн, а голосу. Раил, пожалуй, тоже, ведь для неё, как и для всего материального мира, он был мёртв.              Кордалейн хотела злиться и ненавидеть, как раньше, со всей полнотой души, но не могла, как бы сильно не старалась. Злость тлела где-то там, на глубине, близкая и недоступная одновременно, и лишь заставляла слёзы вновь затмевать глаза, потому что потеря способности к борьбе жгла болезненнее полуденного солнца в пустоши. Даже та треклятая вилка… Она воткнула её, подумав, что так было бы правильно, что это не позволит Дхаскару Майлакху и, что важнее, ей самой, забыть, что она его ненавидит. Должна ненавидеть, а иначе, если муж станет ей абсолютно безразличен, то поводов для плохой пустоты, на которые едва тянули совместные ночи с ненавистным старым мужиком, не останется вообще.              А может, так и надо. Может, она обязана вариться в своём беспочвенном, бессмысленном дерьме до скончания веков, чтобы… Чтобы однажды счесть накопившиеся проблемы достойными самоубийства.              Снова слеза.              Она врала себе, когда считала, что больше ничего не чувствует, что эмоции далеко. Отнюдь. Всё было рядом, всё состояло из всего, из страха, из злости, из унижения, каких-то безымянных, но очень плохих чувств, похожих на тоску, смешанную с непобедимой усталостью и болью. Каждый предмет, каждое действие, каждая мысль.              Кордалейн думала, что ей просто плохо, не могла найти причину, но на самом деле всё, абсолютно всё вокруг состояло из причин и эмоций, и их было настолько много, что разница между внутренним и внешним потерялась. На самом деле, она не видела достойного повода для неподъёмной тяжести в голове и груди, в тошноте, в холоде и нежелании всего, потому что забыла, какого это — жить без них. Она не помнила, как ощущались дни, когда ей не было страшно, дни без тёплых пальцев, водящих по её коже от сосков до промежности, дни без страха покинуть покои, вызванного ещё большим страхом столкнуться с остальным миром, куда более непредсказуемым, дни без остаточного зуда между ног, дни без воспоминаний о том, как части тела отца разлетались по площади, как брат горел изнутри, как Раил умирал, а ей совсем немного нравилось, что все собравшиеся менхи и макхи кричат от ужаса. Она не помнила дней без этой сложной безымянной эмоции, похожей на горе по всему и вся.              Она не помнила.              Как ощущался Найитгхор до того, как Верховный всё испачкал своим пребыванием? Нет, она могла примерно представить свой обычный день из детства, Джесса и его шутки, редкие, но тёплые разговоры с Карлайдом, слегка навязчивую покровительственную заботу дядюшки, прогулки по дворцу, сумрачному, но такому знакомому, орнамент дхар под потолком в старых, давно не ремонтируемых залах, свои кривые рисунки и прочитанные книги, догонялки с племянником и другими детьми… имена их, она, правда, уже забыла, но это не важно.              Важнее то, что Кордалейн не помнила, как себя чувствовала в те дни, даже сказать, что тогда было лучше, чем сейчас, с уверенностью не могла.              Не помнила.              А что с пустошью? Да, там было свободно и очень неудобно, там был Раил с его вечным непониманием господств, с ругательствами, которые она позаимствовала у Аксартдхатт, начав использовать их в открытую, и которые Раил перенял у неё, там была невкусная еда и вечной физическая усталость, постоянное фоновое чувство лёгкой опасности от всего вокруг, но… Как ей там было? Кроме очевидной свободы. Могла ли она тогда по-настоящему радоваться? Что чувствовала, просыпаясь по утрам?              Кордалейн не помнила.              Пристанище. Наверное, ей там было столь же плохо, как в Магкхасте, ведь и покои Хозяйки тоже представляли из себя деревянную клетку… Может и так, а может там всё ощущалось чуть лучше, ведь Дхаскар Майлакх в зале с бассейном и без стен, отсутствовал. Кордалейн не знала, не могла знать, не могла вспомнить, когда начался эта тоскливая, круглосуточная боль в голове, тупая, блокирующая все желания и силы на их исполнение.              Она не помнила себя до дворца Магкхаста. Жизнь началась тогда, когда Раил промахнулся, а Хайдал Майлакхель скинул на неё плащ. Всё, что до — смутная иллюзия, выдумка, слишком условная и хорошая, чтобы являть собой истину.              Кровавый остров всплыл в голове, но Кордалейн не смогла до него дотянуться. А может и не захотела, а может почувствовала, что королевство больше ей не принадлежало, а относилось к той, кто был способен существовать в этом аду, не просто существовать, а править им, создавать этот нереальный, но реалистично жестокий мир.              У неё больше не было места, где она могла бы быть в безопасности, где она могла бы быть главной, где её желания исполнялись. Может, так и выглядела взрослая жизнь, если ты не Верховный господин.              Кордалейн втянула носом воздух, загоняя сопли поглубже в горло, вытащила руку из-под одеяла, утерев щёки, забралась чуть выше, на подушки, и поёрзала по простыне, стараясь принять такое положение, чтобы липкие следы на внутренней поверхности бёдер не касались друг друга и относительно чистой кожи. Дхаскар Майлакх с закрытыми глазами выглядел ровно также, как и всегда — беззаботно, харизматично и отвратительно.              Сглотнув, она протянула руку, замерла на долю секунды, собирая по стенкам черепа остатки решительности, и толкнула его в плечо, а затем торопливо спряталась в тугой кокон одеяла целиком, не считая головы. Испуг от того, что она коснулась мужа — Святые, у неё ведь действительно был муж! — самостоятельно и добровольно, опалил щёки. Это ощущалось не так, как когда он трогал её, но не лучше, а будто бы ещё более мерзко.              Несколько мгновений ничего не происходило, и Кордалейн подумала, что подвиг придётся повторить, однако Майлакх всё же открыл глаза. В темноте спальни его лицо оставалось единственным источником освещения, не считая её собственного, и голубые глаза выглядели ярче обычного, всматриваясь в неё с недоумением и немым вопросом. Пришлось сглотнуть ещё раз и откашляться. Мозг отказывался связывать слова в новые, неизведанные и от того страшные предложения.              Всё новое делало ей хуже потому что пугало, всё новое пугало, потому что могло сделать хуже.              — Я… — она прикрыла глаза, только на миг. — Почему?              Взгляд Дхаскара, блуждающий по её лицу и обстановке за спиной, застыл в районе лба, а левый уголок рта судорожно дёрнулся, но так и не вытянулся в улыбку. Кордалейн ждала, ощущая, что потратила весь свой словестный потенциал, а мозг всё продолжал гореть, сомневаться и задаваться вопросом, правильно ли она сделала, что сделала.              — Ты действительно считаешь, что пять утра — это лучшее время для таких обсуждений? — пробормотал Майлакх, выдавив сомнительный, недоразвившийся смешок и перевернувшись на спину. Она натянула одеяло ещё сильнее, уже жалея, что решилась на эту идиотскую авантюру. — Это мне за то, что я не молился…              «Это тебе за то, что ты регулярно забываешь о разнице в размере, ставишь руку мне на грудь и давишь всем весом посреди секса» — меланхолично подумала Кордалейн, ощутив, что вот-вот расплачется от неспособности сказать такую смешную и важную с практической точки зрения вещь вслух. И всё-таки говорить с Верховным было бы легко, если не вспоминать обо всём, что он ей сделал. — «Куча причин помимо гнева Святых»              Зря она это начала, зря сломала привычный порядок вещей, зря открыла рот, не подумав перед этим хотя бы дней десять. Сейчас он разозлится или решит, что Кордалейн уже не так сильно на него обижена, и полезет со своим хером, куда не просили.              — Потому что так получилось, — поморщившись и не отводя взгляда от Кирмейнтт на потолке, выдавил Дхаскар Майлакх. — Ты не особенная, ты не сделала ничего, что выделило бы тебя среди прочих красивых девчонок, что могло бы спровоцировать нашу поэтичную историю любви, хотя и почему-то запала мне в душу больше прочих, просто… так получилось. Ты просто родилась Кхаэрльмаром в удачное время. В целом всё, если рассуждать рационально, а не выливать мои персональные мнения на твой счёт.              По щеке снова покатились слёзы из бесконечного запаса.              — Нет, разумеется, твоё поведение в Найитгхоре не могло меня не привлечь, но и без него мы бы оказались здесь и сейчас, как бы Уэйлу не нравилось делать вид, будто его сопливые манипуляции работают, — он вытянул руку к потолку, рассматривая переливы колец на пальцах, тех самых колец, отпечатки от которых ещё оставались у неё на бедре. — Ты — потому что у меня не было выбора, Кор. Могла бы быть и не ты, если бы Сара не вкалывала себе в мозг всякую бурду, а твой братец озаботился светоносным потомством женского пола лет на десять пораньше, но что имеем, то имеем.              Кордалейн действительно ничего не сделала, действительно никак не повлияла своими поступками на исход. Всё, что произошло, было банально предрешено, было… неизбежно. Только родившись, она создала цепочку событий, приведших её на супружеское ложе с человеком, задумавшим породить дитя Затмения задолго до.              — Эй, отставить грустные глаза! — Дхаскар повернул голову и нахмурился, заметив её слёзы. — Да, может ты пока ещё не объективно особенная и не была ей раньше, но всё можно изменить! Ты красивая, забавная, относительно сообразительная и интересная, так что не думай, будто ты какая-то плохая или не такая! Если бы у тебя не было потенциала, ты бы не понравилась мне так сильно, можешь поверить!              От того, насколько искренне он пытался её ободрить, насколько сильно верил, что все её проблемы завязаны на комплексах, а плачет она из-за его слов о «не особенности» стало почти смешно.              Как мог такой страшный человек быть таким глупым?              — Я не хочу, чтобы ты мучилась, понимаешь? — Майлакх снова повернулся на бок и опёрся на согнутую в локте руку, доверительно пялясь ей в глаза. — Я имею ввиду в долгосрочной перспективе, потому что вообще без неудобств в жизни обойтись нельзя… Тебя нужно немного пошатать, раз уж твой папашка этим не озаботился и вырастил нежный цветочек вместо макхи, нужно доработать, и однажды из тебя получится конфетка не только снаружи, но и внутри! Мне нравится, насколько ты наивная и невинная, но лет через десять, это будет уже не очаровательно, а раздражающе, причём для нас обоих.              Хуже всего было то, что Кордалейн понимала его идею, видела в ней зерно истины.              — Намного лучше пострадать пару лун, чем всю оставшуюся жизнь, — добавил он, поведя плечом и сдув с лица огненную прядь. — Да, ты считаешь, что лучше бы я вообще тебя не трогал, что в идеале с неудобствами не стоит сталкиваться вовсе, но ты слишком мелкая, чтобы видеть всю картинку целиком! Из тех, кто от рождения до смерти катается в масле, никогда не получается реально интересных, могущественных, целеустремлённых и просто исторических личностей! Никто не становится великим, не проходя через некоторое дерьмо, можно только выбирать дерьмовую пропорцию и временной отрезок получения этого дерьма. Мы с Эшем прямое доказательство важности получения подзатыльников от жизни и разницы между количеством подзатыльников, как и всякие олухи вроде Сейвенара или Селейн. У них сроду ничего паршивого не случалось, и как ты думаешь, запомнятся ли они потомкам хоть чем-то кроме факта заседания в Совете?              Кордалейн так и не смогла ответить и только повела плечами. Ей не нравилось то, что грёбаный Дхаскар Майлакх снова оказался прав, прав во всём, от и до.              Все действительно легендарные господа, которых она помнила, страдали либо в детстве, либо всю жизнь, сталкивались с невероятными трудностями, по чужой или из-за собственных ошибок, ломались, получали страшные удары, а затем вставали и мстили, напрямую или через достижения величия, недоступного обидчикам. Дхакир Великолепный был вынужден казнить собственную мать будучи девятилетним мальчиком, Ардакейн начала своё правление с потери первого возлюбленного и матери в один день, Корвейлира, пусть глупого и самонадеянного, но увековеченного в истории навсегда, тоже заставляли спать с Майлакхами в юности, Аксартдхатт едва не погибла на Восстании Карраттаков, а Карлайд… Карлайд никогда не сталкивался с чем-то по-настоящему плохим, пока не умерли Йеленна и Эдаркхатт, и, вероятно, именно поэтому оказался настолько слабым и неприспособленным к войне. Все, кто не страдал в юности, не справлялись с неизбежным дерьмом во взрослой жизни, и отрицать это не получалось за отсутствием аргументов.              Кордалейн нахмурилась, не желая признавать, что действия Верховного и впрямь могли оказать положительный эффект на её дальнейшую жизнь, если та, конечно, вообще случится. Нет, если она с этим согласиться, то вместо ненависти придётся чувствовать благодарность, если она согласиться, то вся буря эмоций, вся боль и горе, придётся обнулить, сочтя необходимым побочным ущербом. Она так не могла, не могла отринуть всё, чем жила прежде, не могла заявить себе, что Дхаскар Майлакх мало того, что был прав, так ещё и оказывал ей услугу, позволяя стать лучше. Это неправильно, это неправда, ведь Кордалейн прекрасно ощущала, что потеря семьи, изнасилования и боль сделали её слабее, чем когда-либо прежде, что её потенциал сгорал в огне «неудобств», становясь меньше, чем мог бы быть, если бы она прожила детство в безмятежности и счастье. Её гипотетически великое будущее не дорабатывали, а крали в настоящем времени, каждую секунду уничтожая в ней то, что она могла бы использовать однажды, что это вовсе не было необходимым испытанием, только выпивало из неё силы, но…              Борьба с собственной частичкой, с собственной логикой казалась невыносимой. Жизнь с осознанием того, сколького её лишили, была невыносима не меньше.              Легче давалось мысль о том, что всё происходящее, вся боль, страх и много-много других плохих чувств, полностью наполнявшие пространство вокруг неё и в ней, делали её сильнее, лучше и важнее. Кордалейн абсолютно осознавала, что позволяет Дхаскару Майлакху и самой себе обмануть себя же, внушить в корне неправильное убеждение, которое могло ей навредить, но усталость пересиливала любую логику. Она хотела снять с плеч хоть долю неподъёмной тяжести, хоть немного адаптироваться и получить крохи энергии на жизнь, а не существование, и потому обманывалась добровольно и радостно.              Это к лучшему. Это сделает её сильнее, это даст ей преимущество над глупыми, наивными, разбалованными судьбой макхи, это позволит ей не победить, но выжить. Это, всё это — кровь Раила на руках, разбросанные по площади куски отца, брат, сгоревший в попытке позволить ей сбежать, член Хайдала Майлакхеля во рту и член его папаши, натирающий промежность до вечного жжения, тошнота от каждой первой мысли или ощущения, тысячи мёртвых рабов.              Это не с ней, это для неё.              Яд не оказался в бокале Верховного, чтобы она сбежала из дома и познала сотни новых вещей на свободе, в пустоши, с Раилом, Хозяйка обманула её, чтобы она узнала об истинных владыках Нового мира, Лоран Авлеик предал её, чтобы она наконец вдолбила себе опасность доверия, Хайдал поймал её, чтобы она поняла цену ошибок, Корвейлира казнили, чтобы она научилась думать наперёд и не слишком высоко о себе мнить, Карлайд умер, чтобы у неё получилось отбросить лишние привязанности, неуместную самоотверженность и осознать важность слабости ума даже в самом сильном теле, она убила Раила, чтобы начать ценить хорошие моменты, пока те ещё не выскользнули из рук, а Дхаскар Майлакх изнасиловал её, чтобы… чтобы… Спустить на самое дно, чтобы вытеснить из головы бесполезные фантазии, чтобы научить учиться и задумываться о том, что плохое может быть хорошим.              Это для неё, не с ней.              Кордалейн придётся испытывать благодарность по отношению ко всем, кто сделал каждую из этих вещей для неё, но это не противоречило мольбам голоса о ненависти, зверствах и мести, а только дополняло. Прежде она желала зла только тем, кто заслуживал этого стопроцентно, без оговорок и всяких «но», однако теперь ей придётся ненавидеть неоднозначно, со ссылкой на что-то хорошее. Это сложнее, но это же и… интереснее? Это сложнее, но это же и позволяло ей понять, отчего все люди были к ней так жестоки — ненавидеть можно и тех, кто этого не заслужил. Просто чтобы ненавидеть, чтобы не тонуть в слабости и жалости ко всем подряд, а соответственно и к себе.              Она ведь смогла разозлиться на отца, пославшего её к Верховному, несмотря на то, что это ничего не изменило и технически снимало с него вину. Сможет и с остальными.              Вовсе не обязательно считать всех только хорошими или только плохими, не обязательно делить всё на свет и тьму, не обязательно застревать в эмоциях одной тональности. Она ведь прежде уже прикасалась к этой неоднозначности сама того не осознавая — Раил был убийцей, наслаждавшимся процессом, Раил предавал и её, и Хозяйку, но Кордалейн привязалась к нему за то добро, которое он делал ей. И с Карраттаками также. Сейчас нужно провернуть примерно тоже самое, но в масштабе целого мира, а начать с Дхаскара Майлакха, мужчины, убившего или сломавшего всех, кто был ей дорог, уничтожившего её детство, юность и всю жизнь, надругавшегося и наслаждавшегося каждой секундой её боли вопреки его лжи. С того же самого Дхаскара Майлакха, который нарёк её Майлакхом, возвысив над макхи любого другого дома, который забавно шутил, был с ней нежен, научил куче важных вещей, благодаря которому она вообще прошла весь этот путь, узнав о богах, истинной агонии и… взрослости. И это не помешает ей его ненавидеть, как злодеяния Раила не мешали ей его… принимать.              Мозг всё ещё горел, полыхал от сотен сложных, болезненных, усталых мыслей, требовал сосчитать количество полумесяцев на подушке, умолял снова забиться в кокон жалости и сожалений, а невыносимая усталость и тоска не схлынули разом, не дали излечиться, даже слова сказать не позволили, но Кордалейн чувствовала, что смогла что-то изменить. Не снаружи, о нет, это невозможно для слабой дурочки, вроде неё, но внутри.              Не всё в мире только хорошее или только плохое. Совершая для кого-то добро можно причинить ему ужасные страдания, как она поступила с Раилом, вырвав его из Пристанища, а вредя кому-то сознательно можно ему помочь… Это она тоже уже делала, научив зажравшихся слуг бояться себя и всех господ соответственно, спасая их от последствий за ошибки, вытекавшие из ложного чувства безопасности. И Карлайд, да, правда он не внял её урокам, ничему не научился, несмотря на то, что всеми силами она пыталась вдолбить ему идею стать жёстче, когда подставила под удар Йеленну и Эдаркхатт, когда гнала его из Магкхаста, когда выбрала убить Раила, а не его.              Ну, не все же достаточно умны, как она, не так ли? Впрочем, Верховный тоже с ней намучался до того, как Кордалейн отрастила способность выстраивать причинно-следственные связи. Некоторых нужно учить дольше, вроде той служанки, закатывающей глаза при жестовом требовании подогреть воду. Да, если пригрозить этой злобной карге казнью или выпороть, то та станет лучшей рабыней и проживёт дольше.              Жалость к себе и окружающим всегда была ложным, простым путём, отметающим неоднозначность каждого явления и человека. Не существовало в мире невинных, все в чём-то вредили кому-то, даже младенцы, изматывающие матерей вечным плачем, а то и вовсе сводящие в могилу во время родов. Она тоже не безгрешна, но ведь за своё зло ей уже довелось расплатиться и вынести уроки.              Теперь пришло её время улучшать остальных. Дхаскара Майлакха и всю его семейку, Лорана Авлеика, церковных лицемерок, самовлюблённых рабов. Они ведь такие же несовершенные, недостаточно выстрадавшие, чтобы раскрыть свой потенциал целиком, такие же, как она год назад.              Кордалейн знала, что обманывала себя, но впервые за много дней чувствовала себя лучше. Пустота расступилась. Голос уже не звучал издали, а говорил с её собственным наравне. Дхаскар Майлакх ушёл, не дождавшись ответов, а она так и не пошла в купальню.