Глава I — Кханрейлир.

      Кханрейлир понял, почему макхи нередко не возвращались на втором же уходе. Понял, когда ощутил, как рот пересох начисто, вынудив язык липнуть к нёбу, как оболочка глаз помутилась, мешая разобрать собственную руку, вытянутую вперёд с неимоверным усилием атрофировавшихся мышц. Голова гудела, тело не слушалось, обвиваясь вокруг души чугунным коконом, звуки застревали в ушах тупым шелестом, а кончики пальцев и целые участки кожи онемели, пока Свет не вернулся на законное место полностью, желудок сводило от голода, воздух жёг глотку и лёгкие, кости таза давили на плоть, и в довершение всей картины он осознал, что ещё никогда прежде не был таким слабым.              Да, возвращаться после такого ещё раз точно не захочется.              Зашарив ладонями по всем доступным предметам, Кханрейлир выяснил, что его так и оставили сидеть на кресле, разве что штаны сменили, когда его тело, которое на славу Святым не забывали поить, избавлялось от жидкости. Зрение всё ещё отказывало, подсказывая, что закрыть глаза ему не удосужились, а вот слух подавал признаки жизни.              — Очень вовремя, господин! — воскликнул кто-то не особо знакомый, заметив его попытки к движению. — Вейна, помоги перетащить!              Раздался громкий стук, с каким тяжёлый ящик роняют на песок. Тот же песок защекотал оттаявшее лицо, поднятый порывом ветра.              — Ты надо мной издеваешься?! — яростно зашипела девочка-менкграит. — Каким хером я помогу?!              — Ой, — без намёка на муки совести произнёс мужчина. — Прости и позови Джана.              Сквозь пелену Кханрейлир мог видеть только серую пелену, похожую на ранние, облачные сумерки, но однозначно не напоминавшие темноту палатки. Сложив два и два измученным ощущениями мозгом, он сообразил, что шатёр свернули, не дожидаясь его возвращения, и единственным, что торчало на месте лагеря, если судить по отсутствию пятен-палаток, теперь был только он сам, да его кресло. Ладно, стол тоже оставили, но забирать его явно не собирались.              Двое мужчин подхватили подлокотники, наклонив конструкцию так, чтобы он не выпал с сиденья, и поволокли в сторону подвижных размытых точек, вытянувшихся в линию каравана. Когда рядом очутилась повозка, Джан и другой солдат долго спорили, нужно ли господам кресло, и сошлись на том, что его, в сущности, можно и оставить. Кханрейлир с трудов выдавливал из груди хрипы, и ни о каком словестном вмешательстве и речи не шло… Речи в целом не шло, да простят его Святые за плохой каламбур.              Уложив его на матрас в повозке без верха, рабы удалились, продолжив возиться с грузом и определять ценность того или иного предмета. Судя по разговорам, опустевшие ящики из-под пищи, оборудования и одежды, имели ценность исключительно как железо под переплавку, которой, опять же по словам солдат, могло и не случиться.              Медленно, но быстрее, чем он мог вынести, в голову возвращались воспоминания с той стороны бытия, смазанные, образные и какие-то чужеродные, будто Кханрейлир встраивал в мозг опыт, прочитанный в книге, а не пережитый лично. Пустые цитаты, лишённые эмоциональной окраски и мелких подробностей, свойственных жизни.              Стена из белого Света на том месте, где стоял Серп, — или так и выглядела Вечная Ночь, когда смотришь на неё не телесными глазами? — такая притягательная, такая живая, пугающе живая, ведь замерев в считанных миллиметрах от неё Кханрейлир ощущал разум, ощущал шелест чужих мыслей, монотонный, похожий на треск приборов для связи, технология которых досталась в наследство от Старого мира. Разум-механизм жужжал, распадался на сотни голос, принадлежащих одному существу, одновременно думающему о таком количестве вещей и событий, какое он не сумел бы удержать в голове ни секунды. Вещей и событий, каких ещё не случилось, но могло.              Кханрейлир тогда решил, что прикасаться к нему не стоит, что он всегда был осторожен, и даже без свойственных телу чувств, таковым и следовало оставаться. Он пошёл за точкой, удалявшейся быстро, но видимой в абсолютной тьме на любом расстоянии, точкой, которая потом затерялась среди сотен других, ярких и совсем тусклых, разномастных, смутно знакомых. Наблюдая за ними издали, из всё тех же соображений безопасности, он увидел, как его точка вспыхнула, загорелась немногим меньше, чем горела Стена, но только на доли мгновения, а затем две алые, двойные, с тусклой сердцевиной и ярким отростком, этими же отростками вцепились в неё. Его белый огонёк распался, истончился, а затем замер в замешательстве, едва заметный на фоне даже самых тусклых соседей.              Какое-то время и он, и точка, не двигались, но вскоре бледный огонёк полетел к Стене, также заинтригованный её сиянием, не знавшим расстояний. Нет, не также. В отличие от Кханрейлира, огонёк не тормозил, не выбирал направления, а нёсся к цели, словно ничего другого в мире больше не осталось, его тянуло к разуму-механизму с такой силой, какую сложно было представить. Неотвратимо.              Кханрейлир последовал за ним, пожелав нагнать и узнать что-то новое, ведь он всегда любил узнавать детали, и увидел, как перед самой Стеной точка жалобно дёрнулась в сторону фиолетового огонька, застывшего у тела Кханрейлира, но так и не сумел побороть магнитизм самого яркого Света в мире, несмотря на умоляющие, печальные на вид конвульсии. Уже тогда, когда огонёк сливался со Стеной, поглощаемый, разделявший с нею самого себя, он приблизился достаточно, чтобы разглядеть очевидное — тот никогда не был лишь точкой, а представлял из себя фигуру, у которой от истончения размылись края. Одинокая, печальная, сгорбленная фигурка, невероятно знакомая фигурка, чей опустевший голос вклинился в хор голосов разума-механизма и многих других, прежде незамеченных.              «Неспособный ничего изменить, жалкий… Ничего не осталось… Если бы я только мог сделать тебя макхи… Кордалейн, беги!» — он узнал его, он узнал внука, Карлайда, слившегося с Разломом, как и предсказывал Джесс, а значит погибшем, и, что хуже всего, не почувствовал ничего. — «Ничего не осталось… Жалкий предатель… Беги!»              Голос тускнел, окончательно потерявшись в хоре тысяч других, а Кханрейлир решил вернуться, чтобы сообщить Саре о смерти Карлайда. Так было бы правильно, так он обычно поступал или хотел бы поступать. В конце концов, он всегда сможет уйти вновь…              — Мне тут это… напоить вас приказали, — Вейна, забравшаяся в повозку, опасливо коснулась его плеча. Кханрейлир вынырнул из воспоминаний, заставив себя кивнуть. — Вы это… Простите, если я щас пролью, у меня руки трясутся ужас!              Вода из забившегося фильтра с привкусом песка и ржавчины, полилась в глотку, отвлекая его внимание от чего-то ещё, от важной детали ухода, которую его мозг так и не смог воспроизвести. Руки у девочки и впрямь ходили ходуном, а зрение, частично восстановившееся, позволило разглядеть ранки на её губах, очень нехорошие, желтоватые ранки, которые едва ли заживут в ближайшие дни.              Вейна лишилась своего хозяина, лишилась источника Света, резко и разом, без всяких оговорок на остаточный в теле, откуда кто-то временно сбежал. Учитывая то, что она долго голодала, дышала ядовитыми парами пустоши, подставляла лицо палящему солнцу и страдала от перепадов температур, жить ей осталось куда меньше года. Вероятно, именно эти ранки очень скоро разрастутся в гниющие язвы, инфекция из коих доберётся до мозга и убьёт её быстро, но мучительно.              В самом начале новых времён, ещё до Первого Совета, где принимали единые законы, убийство менкграитов поверженного врага было не жестокой традицией, а проявлением милости и сочувствия — намного достойнее отрубить голову раба, чем позволить ему десятками дней напролёт погибать в агонии.              Когда макхи умирает, у его менкграитов Свет исчезает сиюминутно, а не медленно иссякает, как при побеге от живого хозяина, и смерть настигает скорее и страшнее.              Стоило попытаться сделать её своим менкграитом. Даже если не выйдет, она умрёт быстрее и легче, чем от последствий потери Света.              — Где… — Кханрейлир закашлялся, с трудом выдавливая звуки через глотку, едва смоченную водой, но по ощущениям набитую лезвиями. — Где С…              Вейна, закинувшая пустую фляжку за мешки, уселась у него в ногах, ковыряя всё те же ранки. Она не смогла помочь его переместить, потому что любая тяжесть сейчас приносила боль её мышцам, травмированным прежде, но уже не излечиваемым Светом. Наверное, ей и сидеть теперь было больно.              Повозка неожиданно дёрнулась, а Кханрейлир с опозданием отметил сгустившуюся тьму. Ночь вступала в свои права, позволяя рабам ехать навстречу разорённому эпидемией дому, без страха умереть от перегрева.              — Госпожа? — Вейна чуть качнулась, цепляясь за бортик повозки, подлетевшей на кочке. — Или Владыка уже? А, плевать… Они с Кхаэрльмарелем поехали на какие-то финальные тёрки с Майлакхами, приказали собираться и валить, как только вы очнётесь, мол, потом догонят!              Кханрейлир попытался вскочить или хотя бы сесть, но девочка, уже не менкграит, торопливо прижала его грудь к подстилке собственной ногой. Девочка, в чью недалёкую голову, не пришла мысль о том, что Сара и Джесс, уничтоженные смертью Карлайда, могли отправиться к Майлакхам только с одной целью — умереть при мщении, оставив его одного разбираться с последствиями.              Смерть Карлайда.              Его замутило. Эта информация была переварена умом ещё до возвращения, но до мозга, фонтанирующего эмоциями, дошла лишь сейчас. Его внук умер, погиб от того, что никто, включая Кханрейлира, не озаботился его остановить. Никто не поговорил с ним нормально, никто не проявил к нему сочувствия, все просто позволили ему уехать на верную смерть, сами того не заметив, и оправданий такому равнодушию быть не могло. Он своими руками обрёк самого сострадательного и невинного человека в своём окружении на гибель, только потому что не сумел справиться с желанием уйти. Карлайд умер, Карлайд, тот самый мальчик, любивший копаться в книгах, пить чай, а не кофе, не расплавлять сыр в любых блюдах, развлекать дворцовых детей игрой с кхаэрль-металлом, засыпать под тихую музыку и носить кхефы нараспашку. Крошечный мальчик, ради рождения которого ему пришлось использовать кей-ден против дочери, чей Свет защищал её во время родов чересчур яростно, мальчик, появившийся в мире не в столице господства, а на отшибе, на родине Вейны, потому что Саре взбрело в голову посетить Магкхаст за пятьдесят дней до срока… Умер. Окончательно. На глазах Кордалейн, если судить по цветам и формам остальных точек, Кордалейн, и без того переживающей худший кошмар. Умер, как и его отец.              У него не нашлось сил даже на слёзы, и всё, что творилось в голове, осталось только там. Кханрейлир чувствовал, что больше не может об этом думать, чувствовал, что уже не в состоянии чувствовать, а жажда уйти снова и никогда не возвращаться, поглощала его целиком. Скоро придёт весть о том, что и Сара с Джессом погибли. Скоро, совсем скоро, ещё до того, как они окажутся в Найитгхоре, и этого он не вынесет.              Свет трепетал в оковах плоти, норовил выбраться из мясной клетки страданий вновь. Как же ему хотелось снова сбежать, погрузиться в безразличие и темноту, а может даже слиться со Стеной, слиться с внуком, племянником, отцом и матерью, дедом, правнучкой, всеми, кого он любил, но потерял. Если Джесс прав, то только там они встретятся, и не важно, какой ад происходил в Разломе, если там находились они.              Кханрейлир мог уйти, мог сбежать в любой момент.              Он был свободен, не скован ничем, кроме своих желаний и принципов, и мог оборвать свои страдания по щелчку пальцев. Жаль, что всё те же треклятые принципы, вдруг подняли голову. Очень жаль. Сейчас он бы предпочёл не иметь ни малейших представлений о морали.              Кханрейлир мог сбежать и обрести покой в любой момент, но остальные — нет. Тысячи рабов, оставшихся с последним господином в его лице, Наэнна и её дети, Вейна, куча других менкграитов, для которых единственным крошечным шансом на спасение был его Свет. Кордалейн, ещё живая Кордалейн, едва ли способная вынести полный геноцид собственного дома. В нём нуждались все, и как бы сильно он не хотел сбежать, позволить себе это не выходило.              Что-то ещё осталось. Что-то человечное, тлеющее на дне души, что-то, что можно погасить одним дуновением ветра. Это необходимо было использовать на благо, пока оно ещё не исчезло, что несомненно случится в самом скором времени.              Он так устал пытаться всем помочь, всех спасти, сделать, как лучше, а затем смотреть, как его старания горят белым пламенем… Он так устал.              Кханрейлир знал, что поступит правильно, что не уйдёт, разберётся с бардаком в Найитгхоре, похоронит пустые ящики под ещё не возведёнными статуями в подвале храма, но это не отменяло того, как сильно он устал. Всё это будет из чувства долга, а не желания, потому что так надо, а не от того, что он этого хотел. Нет, не хотел. На самом деле, все рабы были ему почти равнодушны, тем более рабы из безымянной, безликой толпы в городах, где от войны и эпидемии погибла треть населения.              Он поступит правильно, зная, что это бессмысленно, ведь у Кхаэрльмаров больше нет будущего. Сара вот-вот умрёт, а даже если нет, то Первосвет забрал у неё способность к деторождению, Кордалейн, зная её нежность, не выдержит и года в Магкхасте, а её дитя с вероятностью четыре к одному будет Майлакхом, Кханрейлир… Может и не слишком стар, но без технологий, экспортируемых из других господств, от него нет толку. Стимулятор для естественного продолжения рода производился у Кхаэрльмаров всего в одном месте, где работники могли умереть от болезни, составные части химиката нужно было закупать, а без Лакхсайфиров произвести искусственное нереально.              История двенадцати веков его рода оборвётся на нём. Как бы сильно Кханрейлир не будет верен долгу, больше десяти лет он не продержится, а затем его земли раздерут между собой другие дома. Всего через несколько поколений всё, что будут знать рабы Найитгхора о Кхаэрльмарах — вымершие макхи, некогда правившие их предками. Память менхи коротка. Его имя, имя его дочери, племянника и его детей, имена всех предшественников, останутся только на камнях в подвале храма.              Кхаэрльмары не просто проиграли, они были уничтожены по своей же вине.              — Слушайте… — и снова Вейна коснулась его плеча, перебравшись глубже в повозку. Её раскосые глаза бегали по предметам и пустоши, едва заметно слезились, а переплетённые пальцы ходили ходуном. Пар из её рта перемешивался с судорожными выдохами. — Я не то чтобы дохера самая смелая, но… Остальные зассут сказать! Там, короче, господин Карлайд…              — Я знаю, — выдавил он.              Она удивлённо вскинула брови и открыла рот. Кханрейлир вынудил себя улыбнуться и погладить её по руке в жесте утешения. Вейна искренне считала, что он не был информирован о смерти внука, но решилась об этом сообщить, понимая уровень потенциальных последствий — он ведь мог её и убить за такие ужасные вести. Добрая, самоотверженная девочка, пусть и не особо умная, пусть грубая и неловкая. Он бы хотел, чтобы Сара выросла такой.              — Спасибо, — негромко произнёс Кханрейлир. — Ты молодец, что сказала.              Вейна фыркнула и торопливо утёрла щёку. Слёзы блестели в его Свете.              — Тоже мне геройство! — скрестив руки, она забилась в угол повозки, несущейся по бездорожью. — Чего б не сказать, раз уж всё равно помирать скоро, а? Это Кхаэрльмарель у нас ни себе, ни народу, а я-то нормальная!              Внутри что-то треснуло. Кханрейлир искренне надеялся, что девочка окажется достаточно глупой, чтобы не осознавать свою надвигающуюся смерть.              — Я могу попробовать сделать тебя своей менкграит, — он с трудом приподнялся на локтях и принял положение полусидя. В спину давил какой-то жёсткий груз. — Есть шанс, что ты всё же умрёшь, но такой же шанс есть на удачный исход, нет, даже больший! У нас с Карлайдом схожие Света, а ты уже пережила одну трансформацию…              — Не, спасибо, — Вейна пожала плечами, рассматривая притянутые к груди колени. Настала очередь ему поражённо открывать рот. — Серьёзно, классное предложение, но я чего-то не особо хочу… Меня, когда господин Карлайд менкграитом делал, я думала сдохну от боли, так страшно никогда раньше не бывало, хотя я один раз дхару видела! Я не хочу так второй раз!              — Во второй раз совсем не больно, — беззастенчиво солгал Кханрейлир, снова выдавливая ободряющую улыбку. Он не позволит этой девочке убить себя бездействием или действием, не позволит больше некому. Хватит с него Корвейлира, Карлайда, отца и многих других. Слишком уж в моде нынче самоубийства, и ему это не нравилось. — Твоё тело ведь уже знает Свет, не так ли?              — Ну… да, наверное, — пробубнила Вейна, недоверчиво всматриваясь в его лицо. Несколько секунд кривляния уверенной гримасы, и сомнения в тёмных глазах развеялись окончательно. От того, как легко её получилось обмануть, стало стыдно. — Только можно после Кирхаста… В смысле моего Кирхаста! А то вдруг я всё же помру у вас под Светом, а с роднёй не попрощаюсь! Папаше надо рассказать, как шмотьё стирать нормально и где мусорка стоит, а то этот олух без меня грязью зарастёт, если ещё не!              Кханрейлир кивнул, слабо улыбнувшись. Хорошо, что у неё есть, к кому возвращаться и о ком заботиться после потери Карлайда, очень хорошо, пусть и слегка завидно.              Караван двигался на север, вдоль Серпа, холод усиливался к ночному пику, в горле снова пересохло, но новая фляжка, откопанная Вейной, заледенела. Кханрейлир задремал, мечась в сотнях воспоминаний о потомках, мёртвых или становящихся таковыми в ближайшее время, о Кордалейн, другой смелой, доброй, наивной девочке, с незаслуженно ужасной судьбой, о Джессе, застывшем меж безумной реальностью и реалистичным безумием, о Саре, о его милой Саре, за встречу с которой он бы сейчас отдал, что угодно. Вновь очнуться вышло лишь тогда, когда жалкая процессия вошла в газовое облако с зеленовато-жёлтым отливом видимом в лучах его Света, и дышать стало куда труднее. Рассматривая мутную дымку, он сжался от печали.              Зелёный — вымирающий цвет, притаившейся только в Садах. На подземных плантациях его совсем мало, ведь многие растения в последние века отчего-то приобрели более жёлтые, синеватые или красные оттенки. Даже зелёную одежду почти не шьют, потому что это ничейный, неважный цвет, непопулярный и от того дорогой.              В Старом мире, по слухам и сомнительным записям, в основном сказкам, сохранившимся с тех времён — например о мальчике, мечущим молнии изо лба, который попал в мир волшебства, исходящего от живых деревянных палочек, а затем сразился с красноглазым злодеем из предков Карраттаков, — жили люди с зелёными радужками. Церковь утверждала, что зеленоглазый народ был особо грешен, чем разгневал Первый Свет, и тот стёр его с лица земли, не позволив стать одним из домов макхи.              Зелёный… Зелёный!              Кханрейлир видел этот цвет, когда ушёл! Зелёный Свет не был точкой или стеной, но выглядел мутноватым, нестабильным щупальцем, паутиной, обвившей весь… абсолютно весь Магкхаст! Нет, точка тоже была, но не отдельная, а зависшая на этой паутине подобно пойманной мухе. Зелёный Свет, о котором что-то говорила Кори.              Задохнувшись от неожиданного и шокирующего, но совершенно бесполезного осознания, Кханрейлир резко сел, напугав сонную Вейну. Голова кружилась, отнюдь не от неосторожного движения, а от понимания того, что в словах Кордалейн, как и в словах Джесса, никогда не было ни намёка на ложь или бред. Старый Бог существовал, Зелёный Бог — или Богиня? — тоже, и отрицать это, держа в памяти момент падения небесного города, попросту не получалось.              Его отец никогда не был сумасшедшим.              Судорожно хватая ртом воздух, он пытался понять, что делать с этим открытием, самым абсурдным и самым очевидным в мире, пока на горизонте медленно восходило солнце. Облако газа давно осталось позади, но дышать проще не стало.              В самом конце процессии зашумели радостные голоса. Вейна потёрла глаза, куснула губу, принявшись пальцами отковыривать желтоватую корку, встала во весь немалый рост, придерживаясь за мешки и прищурилась. На её лице засияла улыбка, да такая, что сбила девочку с ног, вынудив плюхнуться обратно и воззриться на Кханрейлира с самым довольным и спокойным видом на свете.              — Госпожа вернулась! — пояснила она, беззаботно поведя плечами. — А вы переживали! Блин, Кхаэрльмарель тоже вернулся, вот мужики взбесятся…              Кханрейлир так и остался сидеть с открытым ртом, силясь сделать хоть глоток воздуха. Если уж его Сара встречалась с Майлакхами и выжила, то боги точно есть, причём, вероятно, крайне милостивые.