Глава III — Кордалейн.

      Она не зря боялась. Изменив что-то пусть даже только в своей голове, Кордалейн снова сделала всё хуже.              Точнее не так. Она сделала всё хуже, переусердствовав с количеством изменений за раз, и вынесла из этого очередной неприятный урок, когда проснулась следующим, после того «разговора» утром, не сходив в купальню перед сном, и ощутила какой-то невиданный ранее приступ чесотки и отвращения к каждому квадратному сантиметру своей кожи. Будто спермой испачкали не только бёдра, а всю её, с ног до головы.              Рабыня, по обыкновению обмывавшая её жестковатой губкой, не помогла, и Кордалейн прогнала её прочь, обрызгав водой, и принялась сама соскабливать невидимую грязь, но и тогда липкость не пропала. Ни ногти, ни значительное повышение температуры воды, ни зубная щётка в качестве инструмента тоже не спасли, и её трясло и мутило сильнее обычного следующие дня три. Казалось, что при соприкосновении с кожей, одежда покрывалась жирными пятнами, что отвратительный запах въелся в само мясо, что она гнила заживо, но не могла найти источник и вырезать поражённый участок.              Кордалейн злилась, сознавая, что зря проигнорировала необходимый для выживания ритуал, злилась, но не на себя — очередное сражение с собственным мозгом она бы не вынесла, — а на тупых служанок, не заставивших её искупаться. Она ведь делала это каждый день, неужели этим дурам было так сложно понять и запомнить, что это важно?!              Еда не лезла в глотку, по ощущениям протухая и портясь прямо во рту. Пришлось выпить кучу разбавленного спирта, чтобы продезинфицировать себя изнутри.              И едва всё вернулось на круги своя, едва гниль отмылась, раза эдак с десятого, едва Кордалейн перестала чувствовать вонь от рук и волос, Майлакх снова решил всё ей испортить, не появляясь в покоях несколько суток напролёт, несколько суток, за которые она так и не сумела уснуть. Страх от того, что муж появится пока она будет без сознание, что сделает с ней что-то ещё более отвратительное, чем обычно, а она и не узнает, что привычный распорядок дня сломается и её ударит очередным наказанием за перемену, вынуждал воспалённый мозг держаться и продолжать бодрствование. Злость сменилась отчаянием и у неё даже получилось спросить у рабынь, куда, мать его, подевался Верховный, и почему оставил её одну.              Да, рядом с Дхаскаром было мерзко и страшно, но совсем одной, в компании безмозглых дур, было ещё хуже.              Если бы недосып не приковал её к постели, то Кордалейн бы смогла собраться и выйти из спальни, выйти во дворец, чтобы найти другую компанию. Вероятно, не менее паршивую, чем муж или служанки, но всё лучше, чем быть запертой наедине с собственным разумом, не внушающим доверия. Даже Рейсса не объявлялась! Сама судьба не хотела, чтобы она вышла из треклятых покоев.              В какой-то момент она всё же отключилась, не до конца, провалившись в липкий и жуткий сон, где к ней явился Верховный с прогнившим до кости лицом, и следующий день оказался испорчен напрочь, несмотря на то, что Майлакх всё же почтил её своим визитом. Кордалейн демонстративно завернулась в одеяло, всем своим видом выражая злость и всё остальное, что причиталось испытывать порядочной жертве сексуального насилия, которой она технически и являлась, несмотря на убеждение в том, что это к лучшему.              — И что это за рулет? — поинтересовался Дхаскар, вскинув брови, улыбнувшись краешком губ, чуть более устало, чем прежде, и стащив штаны, в коих и запутался секунд на сорок. — С каким вкусом хоть? Презрения или праведного гнева?              Кордалейн, так и не выдавшая ни одного связного предложения, решила не рисковать и только пожала плечами. Он не стал развивать мысль и продолжил возиться со штанами, где, видимо, забыл распустить шнуровку у щиколоток, а она случайно посмотрела на член, являвший собой причину всех её страданий, и в начале скривилась от отвращения, а затем не удержалась и сдавленно хихикнула. Гениталии у мужчин выглядели намного более нелепо, убого и мерзко, нежели у женщин, и ей даже не верилось, что такая дурацкая штука может причинять такую сильную боль и неудобства. Просто длинный кожаный отросток и морщинистый, мягкий на вид мешочек с редкими волосками. Скорее смешно и противно, чем страшно.              Второй смешок вырвался, когда Кордалейн, не успевшая отогнать плохое воспоминание, неожиданно поняла, что у Хайдала Майлакхеля член был явно больше.              — Так, я не понял, мы сегодня в хорошем настроении или всё же дуемся? — Дхаскар подозрительно и недоверчиво прищурился, всматриваясь в её лицо. Кордалейн торопливо слизнула улыбку и нахмурилась, испугавшись, что её идиотские размышления о членах могли создать иллюзию, в которой она вовсе не страдала. Отчего-то ей было очень страшно перестать мучиться круглосуточно и по-настоящему. — Что происходит?              — Н… — горло сдавило и царапнуло, поэтому пришлось высунуть руку из кокона и донести до рта полупустой бокал вина. — Ничего.              Она могла разговаривать. Это к лучшему или опять ей что-то ухудшит?              — Как ничего, если мы идём не по отработанной схеме? — Майлакх комично пнул штаны, наконец переставшие сковывать ноги, и присел на край кровать. — Меня такие перемены пугают, мало-ли опять начнёшь острыми предметами размахивать!              Если бы её попытки защититься имели хоть какой-то смысл, Кордалейн бы их продолжила, но, к сожалению, желание Верховного засунуть свою штуку в неё, не аннулировалось ни вилками, ни кулаками, ни осколками зеркала. Она снова пожала плечами, кашлянула и притянула колени к груди.              — Ты пообщаться хочешь? — склонив голову набок, он положил подушку на бёдра и принялся отбивать по вшитым рубинам какую-то мелодию. — Я не против, красавица, я очень даже за!              — Почему вы… — а что если?.. — Почему ты не приходил?              Едва ли имело смысл расшаркиваться и тянуть вежливые, уважительные обращения, когда вы трахались больше луны, но Кордалейн всё равно занервничала и сглотнула, впившись взглядом в его лицо в поисках реакции на перемену тона. Дхаскар Майлакх только хмыкнул и протянул к ней руку, красноречиво щёлкнув пальцами. Она взяла с тумбочки початую бутылку и опасливо согнулась, вручив ему.              — Я тут к Саре ездил! — непринуждённо пояснил Майлакх, сделав несколько глотков и вернув ей бутылку. Кордалейн, успевшая поднести горлышко к губам, вздрогнула и облилась вином, ошеломлённо вытаращив глаза. — Что? Да, представь себе, если таскаешь с собой Карраттака, то даже самые отмороженные сумасшедшие сучки тебя не убивают! Я тоже очень удивился…              — Почему меня не предупредили? — «ты» всё ещё оставалось чересчур панибратским на вкус. — Я же… Я…              — Хотела бы увидеться с ней? — уточнил он. — Прости, я подумал, что для тебя это будет слишком серьёзное испытание! А ещё вы вроде не особо ладите.              Кордалейн нахмурилась. Дхаскар был прав, ведь никаких тёплых чувств в сторону мачехи она не питала, но ведь с ней наверняка приехал Джесс! Да, не её Джесс, но разве она бы отказалась с ним увидеться? Подумаешь, пришлось бы нарушить распорядок дня и покинуть покои одновременно, но это бы того стоило! Подумаешь, опять бы пришлось выбирать кучу вещей от платья до согласия или отказа, подумаешь… Нет. Пора начинать трезво оценивать свои возможности — она бы не справилась. Майлакх поступил правильно, не сказав ей, как бы обидно и неприятно ни было это признавать.              — Я злюсь, — сказала она, сама не зная, зачем.              — Я понимаю, — он развёл руками и слабо улыбнулся. — Ты не так много пропустила! Сара просто восхитилась твоими навыками обращения с вилкой и смешала меня с дерьмом. Ничего особенного!              — Я бы послушала, — тихо буркнула Кордалейн, представив, как и какими словами Аксартдхатт могла бы проехаться по Верховному после всего, что случилось. — Мне нравится, когда тебя смешивают с дерьмом.              Дхаскар расхохотался, а она поняла, что использование кусочков из фраз собеседника помогало говорить более длинными предложениями.              — А что, зато честно! — проведя руками по усам, он покачал головой и рассмеялся ещё раз, чуть тише. — В городе, где только враньём и общаются, ты — мой лучик Света! Есть ещё какие-то соображения?              А что если?..              Нет, конечно, это будет глупо и точно не сработает, но вдруг что-то опять поменяется? Она ведь уже осознала, что словами можно воздействовать лучше, чем действиями, потому что физические силы и возможности у них с Верховным неравны, а вот речь по сути одна и та же! Всё, что у неё осталось, так это слова, и то частично чужие.              — Можно сегодня не надо? — скомкано выдавила Кордалейн, ёжась от страха и борясь с желанием натянуть одеяло на голову. — Пожалуйста.              Дхаскар Майлакх замер, прищурился, уставившись ей в глаза почти на минуту, а затем вздохнул так громко и тяжело, что она снова вздрогнула и пролила вино на грудь. Сожаления о сказанном затопили разум. В последний раз, когда она протестовала, было очень больно и плохо.              — Опять двадцать пять! — он застонал, швырнув в её сторону подушкой. — Ну мы же прошли этот этап, что опять случилось?! Я не понимаю, у тебя при любом перерыве мозги откатываются до первоначального состояния или как это работает? Уж прости, дорогуша, но я не могу день и ночь торчать у тебя под юбкой, чтобы ты не дай Святые не отвыкла!              Кордалейн сжалась, зажмурилась и ощутила, как тошнота и слёзы подкатывают к глотке, а слух подсказывал, что муж встал и принялся мерить шагами комнату. Ещё немного и ей придётся столкнуться с последствиями необдуманных слов снова, ей снова будет больно, снова придут менкграиты, снова придётся плакать в одиночестве, снова станет также плохо, как после свадьбы! Зачем она это сказала? Кто тянул её за язык?! Почему всё, что она говорила и делала приводило к ужасным изменениям?! Неужели было так трудно не отходить от привычного порядка вещей?              Страх душил, а злость на себя и Майлакха колола грудь изнутри. Всхлипнув, Кордалейн открыла глаза и мотнула головой, стряхивая эмоции. Она злилась. Не столько на себя, сколько на него за то, что этот старый ублюдок не мог и суток пережить, не прицепившись к ней со своим хреном. Как будто кто-то бы умер, если бы в одну из встреч они просто поговорили!              — Ты меня совершенно не ценишь, милая! — Дхаскар Майлакх выглядел так, словного его не ценила не только Кордалейн, но и все остальные. Что же, если так, то она только порадуется. У Нового мира открылись глаза — аллилуйя! — Я всё делая ради тебя! Абсолютно всё, и перемирие, которое, между прочим, осложнилось из-за твоего братца, и подарки, и будущие реформы! Знаешь, чего мне стоит навещать тебя каждый день, скрашивать тебе вечера в этом унылом склепе?              Тон Верховного стал нравоучительным, точь-в-точь, как у отца, когда он говорил с ней в детстве. От такого сравнения Кордалейн замутило ещё сильнее.              — Моего здоровья! — цокнув языком и усевшись на постель, сам себе ответил он. — Каждый приём двойной дозы стимулятора, а именно столько требуется, чтобы не утруждать тебя лишний раз, золотце, отнимает у меня неделю комфортной жизни! Такая жертва и после этого ты относишься ко мне с такой неблагодарностью? Моя милая Кордалейн, ты разбиваешь мне сердце!              Театральность последней фразы и настолько бесстыдная манипуляция разозлили ещё сильнее. Кордалейн в один глоток допила вино из бутылки, не став утирать то, что полилось по подбородку, и кинула в него, но так слабо, что стекляшка едва преодолела кровать и покатилась по ковру, не разбившись. Майлакх замер, разом растеряв весь пыл и с интересом переводя взгляд с неё на бутылку и обратно.              — Катись в Разлом… — она должна была это сказать. Так было бы правильно, так было нужно, чтобы не позволить ему и себе забыть о её ненависти. Она должна была это сказать, пусть и не хотела толком, не знала зачем, а сказав не испытала ничего. Ничего. Этот маленький бунт опустошил её, выплеснул всю ту злость, что накопилась вне ледяной коробки с глубинными эмоциями, и оставил в груди пустоту. — В Великий Разлом!              — Я бы предпочёл Разлом твоему пренебрежению, — фыркнул Дхаскар, подняв бутылку и поставив на столик с зеркальцем.              Кордалейн снова всхлипнула, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Всего один маленький бунт, и она перегорела, выгорела в ноль, потратив все накопленные силы, и опять рухнула в тягучую пустоту, заполненную под завязку страхом, болью и злостью, которую нельзя было выплеснуть. Эти эмоции находились вне её, где-то снаружи и одновременно глубоко внутри, так глубоко, что до них не получалось дотянуться, так глубоко, что больше походили на саму её суть, на личность.              — Плевать мне, чем ты там жертвуешь… — пробормотала Кордалейн, размазывая по лицу слёзы вперемешку с вином.              Зачем она это начала? Ей ведь плохо, если он не приходит, если не происходит самого худшего, после чего всё остальное уже не страшно! Почему после стольких страдание она всё ещё такая глупая?              — Да мне, собственно, тоже, — он вздохнул, опустившись на стульчик. — Вот это я сегодня дешевлю по вопросу вранья и шантажа! Прости… Давай за и кончим побыстрее?              — Нет! — она замотала головой. Желудок выворачивало и крутило, вино лезло наружу, хотя стимулятор уже давно не попадал в организм. По сравнению с временами в пустоши, если, конечно, она правильно оценивала своё тогдашнее состояние, Кордалейн стала слабой не только умом, но и телом, и это невыносимо раздражало. — Иди к своим шлюхам, а я не хочу!              Майлакх хихикнул, а она поняла, что сморозила что-то настолько стереотипное для той, кто представлял из себя чью-то жену, что не смеяться было невозможно. Ну вот. Теперь осталось только начать требовать у него бриться и убирать носки, и тогда Кордалейн окончательно превратится в сварливую бабу какая обязательно бранит своего мужа на любом рынке.              — Почему хоть? — Дхаскар облокотился на столик и подпёр щёку ладонью. — Я… полагаю, что мы действительно можем себе позволить некоторые перерывы, но всё же хотелось бы услышать какую-нибудь причину… И не надо говорить, что у тебя болит голова, я сдохну от смеха!              Думай, Кордалейн, думай! Просто нежелание причиной не является, это всем известно, так что думай хорошо, хоть раз в жизни!              — У меня женские… это… крови! — выпалила она раньше, чем удостоверилась, что подумала действительно хорошо. — Это же противно, да?              И без того длинное лицо Майлакха вытянулось, прежде чем он громко хохотнул и прикрыл рот рукой, дрожа и сдерживаемого смеха. Кордалейн прикусила губу и подалась вперёд, надеясь, что не прогадала, и такой типичный мужлан, как он, мгновенно сбежит куда подальше и не станет её трогать ещё несколько дней, дав время на подготовку к первому походу за стены покоев.              — Нет, ты издеваешься? — Дхаскар застонал и открыл рот, зарываясь пальцами в волосы и тараща глаза. — И всё?! Вся эта истерика вот из-за такой херни?!              Она замерла, не понимая, как реагировать и как именно среагировал он.              — Ты бы ещё соплей стыдилась! — закатив глаза, Майлакх поднялся со стула и вновь очутился на постели. — Я не понимаю каким образом Уэйл тебя растил, если теперь тебя с любой физиологии корёжит, как не знаю от чего! Это ненормально, вообще-то!              — Вот как? — жалобно пробормотала Кордалейн, чувствуя, что провалилась. — То есть вас… тебя ничего не смущает?              — Нет, конечно! Я, например, раз десять в штаны срался после хорошенькой дозы стимулятора, и это только за последние лет пять, и что с того? — он фыркнул, подобравшись ближе и постучав её по коленке через слой одеял. — И вообще, знаешь ли Кор, в жизни каждого воина наступает день, когда приходится обагрить клинок кровью!              По ушам ударил раскатистый смех, и она окончательно сникла. Мало того, что ничего не добилась, так ещё и сознаваться в дурацкой лжи теперь надо будет! Впрочем, не так уж это и страшно. Если не думать о том, что с ней сделал Дхаскар Майлакх, то быть с ним честной совсем не сложно.              — Я соврала, — Кордалейн снова зажмурилась. — Я просто сильно не хочу.              Повисла неприятная, скрежещущая по черепу тишина, а пальцы, гладящие колено, замерли. Хотелось провалиться сквозь простыню, слиться с матрасом воедино и перестать существовать, как отдельное создание. Впрочем, зная мужчин, в облике матраса её бы тоже трахнули.              — Допустим, — наконец выдохнул Майлакх. — Допустим я сегодня буду хорошим мальчиком, потому что после Сары у меня нет никакого настроения ссориться с урождёнными Кхаэрльмарами… На что мы готовы пойти ради исполнения желаний?              Опасливо открыв глаза по очереди, Кордалейн нахмурилась и прикусила губу. Ей не нравились сделки с Верховным, потому что в них всегда отсутствовал выбор, а имелась только иллюзия, где она либо сталкивалась с худшим кошмаром, либо делала нечто ненамного менее отвратительное. Хотя… Если у неё получится хоть раз отвертеться от супружеского долга, то может она и другие паршивые элементы своей жизни сможет свести к минимуму?              — А на что нужно? — ей не верилось, что она и впрямь способна общаться с самым могущественным и ужасным человеком во всём Новом мире, вот так просто, почти на равных. — Я… Всё могу!              — Ловлю на слове! — он щёлкнул её по носу, расположившись совсем рядом, на подушках, и задумчиво прищурился. Кордалейн сжала челюсти, готовясь услышать что-то абсолютно невыносимое и гадкое, вроде прогулки по дворцу голышом. — Скажем… Поцелуй истинной любви! Нет, не так, это несправедливо… Два поцелуя! Мы вашим и ваши нашим, а?              Лучше бы она прошлась по дворцу голой.              Одно дело, когда Дхаскар Майлакх целовал её, трахал и обнимал, это было без её согласия или хотя бы участия, это было только с его стороны и чётко воспринималось, как насилие, но если ей придётся хотя бы за руку его взять по собственной инициативе… Это же ужас! Как это будет выглядеть? Всё равно, что саму себя ножом ударить, только боль и вред не физические, а другие, внутренние!              Он ведь специально это делал, специально создавал иллюзию, будто они равны, будто она в этих нежеланных, отвратительных, неправильных отношениях находилась в той же позиции, что и он, специально размывал границу! Он делал всё, чтобы Кордалейн перестала держаться за статус жертвы, чтобы ощутила себя кем-то большим и худшим, а она даже не могла с уверенностью сказать, что это ей вредит, а не помогает!              Вдруг, несмотря на то, насколько мерзко ей было самостоятельно прикасаться к мужу, это ей же что-то даст? К примеру, всё ту же инициативу, соседствующую с контролем, хотя бы с иллюзией контроля! Кордалейн нравился контроль… Да, она уже забыла, как тот ощущался, но точно лучше полной беспомощности, где от неё ничего не зависело, а всё решали другие!              — Ладно, — она втянула носом воздух, хлюпнув соплями, стянула одеяло до пояса, дёрнувшись от нахлынувшего жара, и утёрла губы тыльной стороной кисти. Отмывать вкус его губ придётся ещё дней десять. — Ладно! Но ты первый!              — По рукам, красавица! — Майлакх прищурился.              Карикатурно медленно протянув руку к её лицу, он погладил пальцами щёку, сблизил их лица так, что Кордалейн чувствовала дыхание на коже, а другой рукой оттянул в сторону спальное платье, которое она забыла снять, и обхватил правую грудь. Окаменев от отвращения и беспочвенного по сути страха, она встретилась с ним взглядом и смотрела в ярко-голубые глаза не меньше минуты, пока не выступили слёзы и не пришлось моргнуть. Явно дожидаясь именно этого, Дхаскар подмигнул и резко сменил направление, припав губами к липкой от пролитого ею и слизываемого им вина коже на её шее, стремительно спустившись до сосков.              Кордалейн взвизгнула от неожиданности, а он расхохотался.              — Это тебе за бесстыжее враньё! — весело произнёс Майлакх, чуть отстранившись, и демонстративно вытянул губы трубочкой, зажмурился, но уже мгновением спустя открыл один глаз для подглядывания. — Давай-давай, договор дороже денег!              В желудке снова закопошилось всё съеденное и выпитое. Кордалейн судорожно сглотнула, сдерживая рвотные позывы и убеждая себя, что главное покончить с идиотской сделкой как можно быстрее, протянула руку, закрыв ему обзор под возмущённый возглас, набралась смелости и набрала воздуха в лёгкие, и коротко чмокнула его в губы. Ну, точнее, хотела коротко чмокнуть, но ей помешали, увлекая в глубокий, слюнявый поцелуй с засовыванием омерзительно гладкого языка ей в рот. Она забилась, замычала в чужие десна, пытаясь донести мысль, что ничем хорошим это не кончится, что они так не договаривались, но её не слушали. Зубы стукнулись о зубы, тело пробрала дрожь.              Ей не нравилось, когда мужчины что-то в неё засовывали. Её желудку это не нравилось ещё сильнее.              Едва Дхаскар Майлакх дал ей передышку, чтобы самому глотнуть воздуха, Кордалейн оттолкнула его со всей силы, перекатилась на правый бок, чудом успев свесить голову с кровати, и позволила рвотным массам выплеснуться из горла. Мгновением спустя пришло сожаление — она ведь имела возможно наблевать в рот самого Верховного, но упустила! Как же, мать вашу, обидно!              Спину продрал ледяной пот, а вкусовые рецепторы бились в агонии. Кашляя и пытаясь оттереть рвоту уголком одеяла, Кордалейн медленно села, доползла до нижнего края кровати и скатилась на пол, намереваясь искупаться и прополоскать рот раз двадцать. И нет, не рвота или вино её подталкивали к этому решению.              — Моя самооценка только что была уничтожена, — необычно тихо протянул Майлакх, ероша волосы на затылке. — Давай мы лучше представим, что ты беременна, а не что я настолько… Нет, серьёзно, ты ведь питалась каким-то дерьмом в пустоши, неужели прям хуже?!              Она слишком сконцентрировалась на попытке добраться до купальни, и слова пролетели мимо ушей почти без исключений. Беременна… Ещё чего! Во-первых, ни одна макхи не залетала за такой короткий срок, во-вторых, беременность определялась безостановочной рвотой только во влажных мужских фантазиях, а в реальности симптомов было ещё штук сто, начиная какими-то проблемами по части влагалища, и заканчивая выпадением волос и зубов. Ну, если верить Йеленне, разумеется, а у Кордалейн не было особых причин ей не верить.              Используя дверь в купальню, как опору, Кордалейн поднялась на ноги и этой же дверью и хлопнула, не желая ни секунды больше смотреть на рожу мужа. Дрожа от неожиданно нахлынувшего мороза, она самостоятельно пустила воду в ванну, упёрлась на раковину, открыла кран и там, и принялась набирать в рот воду, булькать ею несколько секунд и сплёвывать, а для верности в несколько доз добавила мыла. Двадцать раз. Она же так решила.              За дверью послышалась возня служанок, пришедших оттирать лужу с пола и менять не менее испачканное бельё. Шум уборки и шум льющейся воды позволил отвлечься и успокоиться. Тревога и сожаления о так и не достигнутом контроле не ушли до конца, но хотя бы дыхание выровнялось.              Кордалейн закрыла кран и подняла взгляд, встретившись им с девчонкой из зеркала, бледной, как полотно, но с красной от трения нижней частью лица, припухшими трясущимися губами, ввалившимися глазами в обрамлении чёрных кругов, выступавшими везде, где можно, костями и дрожащими пальцами. Платьице без рукавов у девчонки покрылось багровыми пятнами вина, и она торопливо стащила его через голову, оставшись без одежды. Голой девочка из зеркала выглядела ещё паршивее — белая, похожая на опарыша, с непропорционально тонкими конечностями по отношению к какому-то рыхлому и мягкому, пусть и тощему, туловищу, с сосками-прыщиками и с нелепыми редкими волосами на промежности.              Нет, зря она подумала, что у мужчин гениталии выглядят как-то сильно хуже, чем у женщин. У неё тоже гадость — две непонятные складки между которых выглядывает чуть припухший, мелкий розовый отросток.              Как Дхаскар Майлакх вообще мог считать это тело настолько красивым, чтобы хотеть им овладевать несмотря на любые трудности, чтобы развязать ради него войну?              — Беременна… — эхом пробормотала Кордалейн, сглотнув и повернувшись к зеркалу боком. Нет, живот не выпирал, даже не близко, а наоборот куда-то ввалился. Вздохнув, она прихватила любимую жёсткую мочалку, которой вообще-то полагалось тереть пятки, и забралась в наполнившуюся ванну. — Лучше бы, чтобы так.              Если бы внутри неё находился поганый мелкий паразит, то Майлакх бы от неё отстал. Вроде, нельзя часто заниматься сексом с беременными, чтобы у тех не случился выкидыш, так что гарантия её безопасности на целых восемь месяцев точно имелась. Ей ещё повезло, что пузатые женщины не возбуждали конкретно её мужа… Насколько она могла судить. Святые, а вдруг Верховный из той категории мужчина, которым такое нравится?!              Как же Кордалейн устала от неопределённости, от постоянных бессмысленных выборов, от одиночества, плохих эмоций и потери контроля над всем и вся! У неё теперь даже мозг не работал, как полагается, и считать вещи стало сложнее! Ну вот чем она это заслужила? Чем?! Почему во всём грёбанном Новом мире так плохо только ей?!              Дверь за спиной отворилась. Она зашипела, уйдя под воду по подбородок.              — Прости, — Дхаскар Майлакх уселся на стульчик, переплетя пальцы. — Впрочем, ты бы тоже могла передо мной извиниться, но так как я сегодня добрый, то прощаю заочно!              — Отвали, — сумрачно буркнула Кордалейн.              — Отвалить совсем или не трахать? — уточнил он, кривовато улыбнувшись. Она задумалась и подняла над водой два пальца и покачала рукой, мол, оба варианта. Разговаривать снова стало сложно, да к тому же начало клонить в сон. — Ладно, я, конечно, могу приходить просто поболтать, но не за спасибо, а оставлять тебя совсем одну я не хочу из заботы о тебе же!              — Я бы могла гулять по дворцу, — технически да, но получится ли у неё сделать хотя бы пару шагов по коридору?              — Справедливо, но я всё равно хочу тебя навещать, — протянул Майлакх, поведя плечами. — Так что, готова расплатиться за десяток дней целибата?              Кордалейн заинтригованно выглянула из-за бортика ванны. Десять дней — это очень-очень много. Это достаточно, чтобы собрать себя в кучу и научиться покидать покои, причем научиться настолько постепенно, чтобы не получить откат от резких перемен.              — Только не трогай меня, — негромко попросила она. — Не как с поцелуями.              — Это единственное условие? — он лукаво прищурился. Пришлось кивнуть несмотря на явственное ощущение надвигающегося подвоха. — Тогда предлагаю повторить игру на оба фронта, но более интересно! Потрогаешь меня, потрогаешь себя, и считай свободна!              Лучше бы она поцеловала его раз десять или забеременела в первую же брачную ночь. Тройняшками.              С другой стороны, это уже больше походило на контроль, да и десять дней…              Зажмурившись и попытавшись абстрагироваться, Кордалейн раздвинула коленки и коснулась пальцами клитора, не будучи уверенной в правильности своих действий. Она уже пробовала что-то такое раньше, ещё в Найитгхоре, но каждый раз пугалась странных ощущений, стыдилась и пряталась под одеялом, краснея и жалея, что вообще туда полезла. Наверное, стоило двигать пальцами, как Майлакх во время подготовки её тела к очередному проникновению, по маленькому кругу… Пальцы отчего-то были холодные, несмотря на тёплую воду, а внизу живота что-то заныло, будто организм решил, что её вот-вот снова начнут трахать, и испугался. Кордалейн испугалась, сгорала от стыда и ощущения, что поступает неправильно — настоящие жертвы не должны получать удовольствие от всего связанного с сексом, тем более доставлять его себе самостоятельно.              Минуты тянулись одна за другой, вода постепенно уходила через изношенную пробку, рука, елозившая по промежности, затекла и заныла, а подушечки пальцев онемели. Она чувствовала только какой-то зуд и тепло, с лёгкими вкраплениями электрических искорок, но удовольствия, которого она так боялась, не наступало.              — Долго ещё? — жалобно уточнила Кордалейн, приоткрыв один глаз. Дхаскар пристально, но с долей сомнений, наблюдал за ней, а его член, так и оставшийся неприкрытым, слегка увеличился, но всё ещё оставался меньше, чем у Майлакхеля. Это заставило её фыркнуть сквозь невыносимый стыд. — Я устала.              — Попробуй пальцы засунуть, — цокнув языком и неуверенно качнувшись на стуле, предложил Майлакх. Она пожала плечами и скривилась, пропихнув указательный в складчатое и ребристое отверстие. Было как-то неприятно и слегка больно, особенно когда Кордалейн пошевелила пальцем. — Так, ладно! Засчитано!              — Правда? — вздохнув с облегчением, она торопливо сдвинула колени и вновь включила подачу горячей воды, подняв облако пара. — Я просто не знаю, сколько это надо делать, чтобы что-то случилось…              — Да я вот тоже не знаю, сколько с тобой надо это делать, чтобы что-то случилось! — он покачал головой, скорчив разочарованно-недоверчивую рожицу. — Ты часом на камешках холодных не сидела слишком долго? У меня нет других предположений!              Кордалейн повела плечами и вжалась в стенку ванны, когда муж встал со стула и приблизился к ней. Между её лицом и стоячим членом осталось меньше тридцати сантиметров, и зубы во рту отчётливо зашатались, готовясь снова выпасть. Если бы она не выблевала всё полчаса назад, пришлось бы снова глотать рвоту.              — Золотая моя, это хер, а не пустынная кошка, он не кусается! — Майлакх протянул руку, чтобы подвести её ладонь, но вовремя вспомнил про обещание не прикасаться, и завёл обе кисти за спину. — Просто берёшь поближе к головке и вверх-вниз ручкой водишь! И яйца второй потрогать желательно…              Зажмурившись, она поняла, что не вылезет из воды ещё долго, что кожа на членах будто бы вообще не держится, а просто накинута сверху, как одежда, и что яйца намного мягче, чем она предполагала. Просто взять и сделать. Плакать было не обязательно, жмуриться тоже, так слёзы не вытекают.              Просто сделать, потратить минут пять…              Цельных плиток на стене купальни напротив двери — тридцать шесть. Ещё двенадцать обрезаны на половину. В новых покоях плитку всегда отмеряют чётко, чтобы не мозолила глаза господам, но в старых, вроде тех, что в Твердыне всем на это было плевать. На каждой плитке имелось четыре узора — итого сто шестьдесят восемь.              Кордалейн старательно тёрла ладонь уголком нового одеяла, завернувшись в него с головой и дрожа от холода, тянущегося из открытого для проветривания окна. Ещё надо будет помыть голову в пятый раз, но уже утром. Если её ещё когда-нибудь доведётся оплачивать себе «выходные», то надо не забыть, что член лучше не направлять в сторону волос. Зато она справилась. Зато оказалось, что в Магкхасте возможно изменить свою жизнь к лучшему, пусть и ценой огромных усилий, унижения и невероятной тошноты.              Теперь у её постели стояло три тазика, по одному на каждую сторону.              Хотелось стереть себе память, выжечь, вырезать не только этот день, но и последние несколько десятков, забыть обо всём, о чём не получалось. Засыпать не получалось, сосредотачиваться не получалось, потому что каждые несколько минут в голове всплывали отвратительные, липкие, стыдные сцены, ощущения и образы. Кордалейн уже не могла считать всё подряд, не сбиваясь, когда перед глазами появлялся голый Дхаскар Майлакх или ещё что похуже, не могла лежать просто так, не могла… ничего. Её будто отравили, пропитали насквозь нестираемой грязью, от которой нигде не скрыться.              Теперь она больше не была правильной жертвой…              Кордалейн цеплялась за эту идею, чувствуя, что обязана страдать по всем правилам, обязана оставаться безинициативной, как бы сильно не манила иллюзия контроля, обязана дрожать и плакать сутки напролёт, пока кто-то другой обрушивает на неё поток ужасных действий, но никак не предпринимать собственных. Она должна была продолжать валяться пластом, размазывать по лицу сопли, не разговаривая, не реагируя на мужа и служанок, заламывать руки и не покидать покоев, потому что… Потому что тогда все мучения становились недостаточно весомыми и настоящими, чтобы сделать её лучше в кратчайшие сроки. Тогда принцип Верховного, перерабатывающего её во что-то более великое, умное и сильное, не подействует… Ей так казалось.              Кордалейн должна была оставаться правильной жертвой, потому что иначе зачем это всё и что она такое в этом всём?              Нельзя же одновременно страдать и улыбаться, нельзя страдать и мастурбировать, нельзя страдать и чувствовать себя не настолько плохо, как прежде! Это неправильно, это превращало её в какую-то непонятную субстанцию, ещё не контролирующую множество вещей, ещё незначительную, ещё слабую, ещё беззащитную, ещё глупую, но уже и не невинную жертву, какой приятно было быть, справедливо злясь на всех, кто ужасно с ней обходился. Правильным жертвам простительна слабость и глупость, но как только она перестанет таковой являться, за свои недостатки придётся нести ответственность.              А с ответственностью она никогда не справлялась. Покушение на Верховного в Найитгхоре и в Саду Магкхаста, представление всех макхи мира перед Хозяйкой, правильный выбор смертника на собственной свадьбе — всё провалено, всё мимо. На Кордалейн… Майлакх попросту было нельзя возлагать никакой ответственности, ей нельзя было доверять ничего важного!              Нужно в начале стать лучше, умнее и сильнее, а уже потом переставать быть жертвой, а иначе она снова всё испортит.              Зачем Дхаскар рушил ей этот план? Зачем провоцировал её на действия, давал крохи контроля, если не мог не знать, что она ещё не готова? Из такой дуры, как Кордалейн, не вылепить что-то достойное меньше, чем за пару лун, несмотря на то, что её моральный компас явно превосходил таковой у Верховного!              А может в этом и было дело? Может она зря считала себя лучше и достойнее, только за счёт понимания плохого и хорошего? Дхарье дерьмо, разве Кордалейн ещё несколько дней назад не выяснила, что таких понятий в мире вообще не существует, что пора переступать через свою мягкость и начинать делать то, что делал Дхаскар Майлакх — тот, кто в отличие от неё имел огромную власть и не страдал уже лет сорок?!              Только такие, как её поганый муженёк, становились великими, властвовали над миром, добивались хоть чего-то, только готовые на убийства и интриги ублюдки становились Владыками, только те, кто плевал на мораль, вообще выживали.              Если она перестанет быть правильной жертвой, то запутается, если перестанет страдать по-настоящему, хотя бы внешне, то её начнут осуждать… Её точно осудят, потому что если Кордалейн хоть хихикнет при свидетелях, то все сразу решат, что своим положение она абсолютно довольна, а сопли на кулак наматывает, чтобы выпросить жалость! Вот почему рабыни так к ней относились! Они видели, как она не плакала, как фыркала шуткам, как делала какие-то недостаточно жертвенные вещи… А что будет, когда она покинет покои? Каждый макхи, встретивший её, будет относиться к ней не как к жертве, а как к равному, не давая поблажек!              Внешний мир не простит ей ни единой ошибки.              Кордалейн было страшно, так страшно, что хотелось спрятаться в коконе истинных страданий на подольше, чтобы никто не смог ударить её сильнее, чем Верховный, хотелось отложить новый, незнакомый, пугающий этап так далеко, как только получится, продолжив гнить в одиночестве, отвращении и пустоте. Она боялась, что над ней начнут смеяться, тыкать лицом в унижение, прожитое прежде, что все решат, будто она достаточно сильная, чтобы всё вынести, хотя это совсем не так.              С другой стороны, разве ей не хотелось казаться всем сильной, пусть даже ценой новой боли? Разве не хуже будет, если никто не станет с ней считаться, если все решат, что она сломалась, что её победили? И плевать, что это всё правда, что она правда сломалась и проиграла! Кордалейн не хотела, чтобы об этом знал кто-то, кроме неё и Майлакха.              …И десятка служанок да двух менкграитов.              С ними что делать? Как заткнуть им рот, если переубедить уже точно не выйдет? Может стоило попросту дождаться, когда они умрут сами, менхи ведь не много живут! Нет, слишком долго! А убивать ведь нельзя… Или можно? Нет, она пока не могла, и плевать, что смотреть на смерть Раила от её рук на доли секунд казалось интересным! А если в безъязыкие?              Отличный вариант, если забыть о том, что она просто не могла так сделать. Едва ли Дхаскар Майлакх обрадуется, когда узнает, что Кордалейн калечит его рабов без внятного повода, и может как-то ещё ей навредить.              Хуже всего было то, что она не представляла границ своих возможностей. Что ей дозволено делать, а что нет? Ладно, Кордалейн имела право ругаться с мужем, заключать с ним сделки, требовать конкретную еду и портить вещи, потому что некоторые подушки так и не отстирались… А что ещё? Могла ли она безнаказанно ударить раба? В теории, конечно, да, как и любая госпожа, но ведь по сравнению с остальными прав у неё никаких, и всё за неё решал Верховный. Могла ли она выбирать одежду? Ей ведь просто приносили новые рубахи и украшения, готовым комплектом! Могла ли она вообще выходить из покоев?              Узнает завтра, когда придёт муж. Задавать вопросы-то ей точно разрешалось.              Снилась очередная дрянь, безуспешно пытавшаяся пересилить кошмарность её реальной жизни. Кордалейн будто бы лежала на всё той же кровати, голая и привязанная за запястья и лодыжки к столбикам, а внутри неё что-то копошилось, царапало кости, рвало плоть, меняло местами органы, то распарывая ткани, то заставляя их срастаться в неверном, неправильном, нечеловеческом порядке. Кирмейнтт Майлакх всё также печально, но отстранённо взирала на неё с потолка, не отвечая на мольбы о помощи, однако к концу сна, в котором от боли не получалось даже кричать, неожиданно улыбнулась. Криво и насмешливо, как её сын.              Кордалейн, сделавшая всё, чтобы утро оставалось обычным, не испортившим ничего резкими переменами, стояла перед дверью спальни, набираясь смелости и стараясь игнорировать противный холодок. Поверх привычной короткой рубахи, представляющей собой единственную одежду, она накинула одеяло, и выглядела ужасно жалко. Не успевшие высохнуть после мытья волосы свисали тяжёлыми мокрыми соплями, изрядно поредевшими со времён Найитгхора и отросшими ниже задницы, что крайне раздражало. Пальцы, придерживающие ткань, мелко дрожали, а босые ноги кололо каждой пылинкой, занесённой в комнату сапогами Майлакха и рабынь.              Медленно, боясь обжечься, она надавила на дверную ручку и распахнула дверь. В приёмной ничего не поменялось и не появилось, если не считать коротко поклонившейся дежурной служанки, смахивающей пыль со всех поверхностей. Ковыряя заусенец на большом пыльце, Кордалейн сделала несколько шагов вперёд, к двери, ведущей в гардероб, куда ещё не заглядывала. Не то чтобы её сильно волновали наряды, скорее наоборот, но стоило же понять, как она будет выглядеть для всех за пределами покоев.              Ужасно. Она будет выглядеть ужасно.              Не меньше получала Кордалейн перебирала развешанные платья и кхефы, надеясь увидеть среди них хоть что-то, внушающее уважение и имитирующее силу, но натыкалась только золотисто-мясные, прозрачные или крошечные тряпки. Ей не оставили не то что чёрного, а хотя бы тёмно-красного, как не оставили одежды, не открывающей больше кожи, чем прикрывающей. А ещё обилие оборок, камней, вышивок и кружев не смогло отвести её внимание от самого главного — в её гардеробе отсутствовали на-кхефы в должном виде. Только жалкие ленточки, оплетавшие плечи, только какие-то рюши, только слегка выходящие за контур тела рукава, пародирующие всеми принятый символ власти.              Для всех господ в Магкхасте она будет выглядеть рабской шлюхой.              Когда за спиной послышались широкие шаги Верховного, Кордалейн даже не испугалась, не потянулась за оставленным на полу одеялом, а лишь нахмурилась, обернулась и скрестила руки ни груди.              — Наконец-то оцениваешь шмотки? — весело и чуть удивлённо констатировал Майлакх, привалившись к дверному проёму. — Это дело!              — И как это понимать? — сухо отчеканила Кордалейн, мотнув головой в сторону особенно позорного наряда. Дхаскар приподнял брови, то ли действительно не понимая сути вопроса, то ли изображая непонимание. — Почему оно всё настолько… не настолько!?              Он усмехнулся и опустил взгляд. Она сумела заставить себя шагнуть вперёд.              — В чём суть претензии, Кор? — фыркнув, Верховный снял с вешалки платье в пол с высоким горлом и открытыми плечами, весьма приемлемое, если не заострять внимание на том, что полупрозрачное. — Тебе не хочется носить красивые вещи?              Захотелось сказать, что тряпки вовсе не красивые, а вообще уродливые, но это было бы ложью. Какое бы отвращение ей не внушали цвета, она не могла такое заявлять без чувства очевидного противоречия фактам. Золотые узоры, пышные юбки, пояса с лентами, спускающимися до пола — всё это ей нравилось по отдельности, но вместе вызывало очередной приступ тошноты.              — Я, например, такое очень люблю! — он протянул ей платье, а она инстинктивно взяла, слишком поздно осознав ошибку. — К тому же, не вижу смысла скрывать твою красоту, наряжая в какие-то простыни, как принято у Эвансфортов! Разве это не дурость, прятаться за доспехами, имея такое тело?              — На свадьбе было хорошее платье… — пробормотала Кордалейн, тупо рассматривая ворох ткани у себя в руках. — А эти, как у шлюх.              — У шлюх превосходный вкус на одежду, которая всем нравится, так что придержи язычок до лучшего применения, — парировал Майлакх, шагнув к комоду с тридцатью ящичками, где покоились украшения, и принявшись рыться в верхнем ряду. — А на свадьбе я пытался сделать тебя похожей на… Короче, не учёл твои достоинства! Ты же изящная, очаровательная девушка, в чём смысл одеваться, как престарелая монашка?              — А если я хочу так одеваться? — она вовсе не хотела, но из принципа заставила себя захотеть вещи, больше похожие на доспех или настоящую рясу церковников. — Если я прикажу швеям сделать что-то другое?              — Во-первых, они тебя не послушаются, во-вторых, ты совершишь огромную ошибку по части своего образа, — невозмутимо отозвался Дхаскар, откопав где-то пояс и положив поверх охапки платья в её руках. — А мой долг, как мужа, оберегать тебя от ошибок! Я же как лучше хочу, ты не забыла?              Кордалейн дёрнула плечом и скинула тряпки на лавочку для обувания, усевшись рядом. Может он и был прав, откуда она знала? Макхи любили красивую одежду, из которой технически и состоял её гардероб, считали красоту синонимом власти… Вдруг эти вещи сделают её менее жалкой в их глазах?              — А почему нет на-кхефов? — без надежды получить удовлетворительный ответ, поинтересовалась она.              — А зачем такая мелочь жене Верховного Владыки? — он взял её за локти и поднял ей руки, а затем стащил рубаху через голову. Холодно уже не было, было жарко, и Кордалейн не протестовала. — Или ты считаешь, что без убогих наплечников никто во дворце не поймёт, какая ты важная шишка? Что за желание мериться письками и гигантизмом, порождающим неудобства?              Не успела она опустить руки до конца, как снова пришлось их поднимать, чтобы втиснуться в тесный лиф платья. Майлакх подтолкнул её меж лопаток, вынудив согнуться пополам, и застегнул пуговку на задней стороне шеи. Воротник душил, а то немногое, из чего состояла её грудь, оказалось приподнято и прижато к телу. Сквозь ткань виднелись соски, а вот мелкие ссадины от собственных ногтей и синие вены были замаскированы переливами и наслоениями рыжевато-красного материала.              — Ты более чем красивая, чтобы не стесняться всем это демонстрировать, — Дхаскар взял её за руки и помог встать, расправляя пышную юбку, сквозь которую, несмотря на складки, отчётливо просвечивал лобок. — Ну, и мне, если честно, хочется похвастаться, какую драгоценность я отхватил, так что прояви уважение к нам обоим и не возмущайся!              С пояса, давящего на талию, спереди спускались десятки золотых нитей, что слегка спасло ситуацию, несмотря не аналогичный позор с просвечиванием того, что пониже спины. Несмотря. Ну, ей действительно не придётся смотреть на свой зад, так что, пожалуй, не её это и проблема.              — А если швеи не послушаются, то кто? — осознав, что внешний вид от неё больше не зависел, Кордалейн переключилась на другую тему.              — Твои личные служанки, — он пожал плечами, подведя её к большому зеркалу, где целиком помещался даже он. — Можешь что угодно с ними делать, приказывать развлекать тебя любым способом, приносить любые книжки, игрушки, еду или цацки, а если не найдётся желаемого, то посылать к… Как там его? Короче к ответственному за дворец, чтобы тебе это заказали! Ножи и прочие гадости, разумеется, не закажут.              — А увольнять их можно? — уныло уточнила она, созерцая в зеркале мрачную проститутку, которой завязывал пучок коротко кивнувший Верховный Владыка. Надетые туфельки на каблучке сантиметров в семь не внушали доверия, норовя подломиться под стопой. — А новых ты назначишь или я? А можно мне где-то гулять?              — Не ты и не я, а тот, кто разбирается в рабах, — Майлакх отступил, поправив бантик на причёске, оставившей свободно болтаться часть волос у лица. — Гулять можно, но в сопровождении стражи, а лучше кого-то из менграитов или менкграитов… Короче, выглядываешь наружу и просишь дежурных привести тебе нянек! И только в пределах дворца. Прости, дорогая, но даже верхний город пока ещё не готов к твоему великолепию!              Кордалейн кивнула, позволив надеть себе серьги. Возможностей у неё было не так много, как хотелось бы, но и не столь мало, как могло бы быть. Паршиво, но не смертельно. Надо же в конце концов с чего-то начинать, разве нет?              — Кстати о красивых вещах! — соскочив на прежнюю тему, воскликнул Дхаскар, развернул её за плечи и сунул ей под нос свою кисть с растопыренными пальцами. — Что думаешь? Нравится?              С минуту она соображала, что конкретно её просили оценить, пока не заметила среди десятка колец одно выбивающееся, абсолютно чужеродное — из чернённого металла, с острыми лучиками, расходящимися от бледно-голубого камня, под цвет её глаз, со схематично высеченным кхаэрль-деном, символом её предыдущего дома. Даже странно, что пришлось так долго смотреть, чтобы его разглядеть.              — Красиво, — теперь она говорила то, что чувствовала, а не вынужденный, вымученный факт. — Можно мне такое?              — Не-а, — протянул Дхаскар. — У тебя куча с моей символикой, а у меня должно быть немного твоей, как у всех приличных супругов! В этом смысл, понимаешь?              — А разве это не неправильно? — помрачнев окончательно, Кордалейн подняла на него глаза, оторвавшись от первой по-настоящему красивой вещи, увиденной за много дней. — Ну… Кхаэрльмаров же больше как бы нет, а ты такое носишь.              — Это не про Кхаэрльмаров, а про мою возлюбленную жену, которая пару раз пыталась меня прикончить! — невозмутимо пояснил он, зашагав к двери. Пришлось тащиться следом, чтобы не остаться наедине с убогими тряпками мясных цветов. — Так, раз уж мы нарядились, то может покажемся кому-то, а?              О том, что она так и планировала, Кордалейн умолчала, потому что вид внешней двери ожидаемо вызвал приступ тошноты и удушья, усилив тот, что внушало неудобное платье. Дхаскар Майлакх уже стоял рядом с выходом, а она замерла на расстоянии нескольких метров, не в силах сделать хоть шаг в сторону коридора, где её поджидала куча неизведанных опасностей.              — Ты не хочешь выходить? — спустя минуту неловкой паузы, уточнил он.              — Хочу, — Кордалейн сглотнула и повела плечами, силясь прогнать мурашки с открытой спины.              — Тогда пойдём?.. — предположил Верховный, приоткрыв дверцы. Она мгновенно закрыла лицо руками, ощущая, что не сможет посмотреть на коридор, не отключившись от иррационального, раздражающего страха. — Кордалейн, ну что опять за херня?!              Помотав головой, она попятилась и отвернулась, с трудом отлепив от лица ладони. Дрожь из пальцев проникла во всё тело, спальня манила, как никогда, а понимание того, что спина осталась незащищённой от угрозы извне, сдавило глотку похлеще ворота. Она опозорилась, не столько перед Майлакхом, сколько перед самой собой.              — Я в туалет!              Не дожидаясь ответа, Кордалейн рванула в купальню, захлопнула за собой дверь, содрогнулась и прижалась лбом к холодной плитке. Страшно. Ей было слишком страшно, хотя мозгом она понимала, что бояться по сути нечего, так страшно, что по щекам потекли слёзы, а уши заложило монотонным гулом, превращающим вопросы мужа, стоявшего под дверью, в размытое жужжание. Даже умывшись, даже потерев губкой предплечья, даже подобрав юбки и по-настоящему усевшись на унитаз, чтобы отвлечься на простые и понятные бытовые дела, она не ощутила ни доли облегчения.              Дверь открылась, впустив внутрь Майлакха, вздохнувшего и протянувшего ей тряпку для подмывания. Из-за дрожи справиться с банальным отмыванием остатков мочи от тела самостоятельно не получилось, и Дхаскар участливо подержал её юбку.              — Я не могу, — Кордалейн шмыгнула носом, одёрнула треклятую ткань и выскользнула из купальни, чтобы сесть на кровать.              — Бывает, — он пожал плечами. — Попробуешь завтра?              Она кивнула, спрятала лицо в ладонях и упёрлась локтями в колени. Майлакх присел рядом и погладил её по спине, и, что самое ужасное, ей от этого стало чуть легче. Ни о каком соблюдении правил для жертв уже и речи не шло. Лучше бы они как раньше просто трахались каждый день.              — Ты боишься, что кто-то что-то ляпнет или просто страшно? — пальцы, скользящие по позвоночнику, остановились на шее и расстегнули пуговку, но горло всё равно что-то сдавливало, блокируя голос, и она только постучала по лбу дважды. Плевать, кто и что скажет, если она боялась самого вида коридора. — Мне с тобой посидеть, пока ты будешь пробовать, или проще самой?              Раз уж Кордалейн сошла с ума настолько, что присутствие насильника и убийцы её семьи её же и успокаивало… Какой смысл мучиться в одиночестве? Она показала два пальца и завалилась набок, стукнувшись виском о рубин на декоративной подушке.              Майлакх приказал служанкам принести вина и каких-то пирожных. Кордалейн перевернулась на спину, выпуталась из пояса, а затем и из платья, хриплым шепотом попросив не убирать его далеко, — привыкать к другой мерзкой тряпке сил не было, — накрылась одеялом, села и сделала несколько больших глотков из бутыли.              — Я дура, — это следовало сказать вслух уже давно.              — Сомневаюсь, но если и да, то это временно, — Дхаскар усмехнулся и расположился в изножье постели, похлопав её по колену. — Макхи тем и отличаются от менхи, что могут переставать быть придурками в какой-то момент жизни.              Она промолчала, не найдя достойного ответа.              — Слушай, а ты книжку про Затмение читала? — он склонил голову набок, махнув рукой в сторону одного из талмудов с иллюстрациями, лежащих на столике. Кордалейн кивнула. — И кто из претендентов на Верховный престол тебе больше нравится?              — Кардейкхад, — ответ был очевиден. — Потому что Кхаэрльмар.              — А мне Декхесса, — Дхаскар хихикнул и вскинул брови, будто ожидая от неё предположения на тему причин его симпатии к конкретному ребёнку Дхакира Великолепного и Райдкхейн Кхаэрльмар.              — Потому что она трахалась с близнецом, съела мозги своих детей и того самого близнеца, соблазнила половину Магкхаста… — навскидку перечислила Кордалейн, приобняв подушку. Захотелось сказать мужу какую-то гадость. — …И не имела Истинного Света, в отличие от братьев и сестры?              Он хмыкнул и скорчил рожицу, отыгрывая душевные страдания от уличения глубинных причин его выбора любимого дитя Затмения. Она не восхитилась актёрским талантом, и Майлакх слегка посерьёзнел.              — Вообще-то потому что у неё были самые большие светящиеся сиськи за всю историю Нового мира, — с видом знатока пояснил Дхаскар, выдержал паузу и перестал дурачиться окончательно, заглянув ей в глаза с лукавой улыбкой. — А ещё, потому что по слухам, она не только Девейкира трахала, но и Кардейкхада. Ну, когда с бывшим братом уже разругалась и послала за ним убийц!              Кордалейн отхлебнула ещё вина, отвернулась и помрачнела.              — Их обоих убила Аркхитт, — негромко напомнила она, посмотрев мужу в глаза, где мгновенно испарилась весёлая искорка флирта. — И Декхессу, и Кардейкхада. А ты хочешь привести в мир такую же тварь.              Дхаскар Майлакх поджал губы, на которые прилипли крошки пирожного, медленно оставил бокал, поднялся с кровати и скрестил руки на груди. Кордалейн поняла, что победила, выиграла очередное сражение, пусть и не войну.              — Ты скучная, — куда менее иронично, чем стоило, отчеканил он. — А я Верховный и у меня куча дел, помимо размазывания нравственного вопроса моих планов на будущее по черепной коробке. Приду завтра ещё разок посмотреть, как дохрена умную Кордалейн Майлакх доводит до истерики открытая дверь.              Самое обидное, что он действительно посмотрел, причём не один раз, а дважды, пока она не потребовала прекратить распахивать дверцы перед её носом и провоцировать на приступ панического страха.              Дни снова начали обретать стабильный распорядок.              Кордалейн просыпалась, брала с собой вино в купальню или ругала служанок, если те забывали оставить бутылку у неё на тумбочке, оттиралась иллюзорную грязь, не исчезнувшую несмотря на то, что Майлакх почти к ней не прикасался, надевала прозрачное платье, боясь пробовать какое-то другое, наряжалась, пыталась парировать обидные шуточки мужа, подходила к внешним дверям и… Вокруг этого теперь крутились её сутки. Встать, посмотреть и потерпеть неудачу, несмотря на то, что с каждым разом у неё получалось подойти чуть ближе.              — А если я тебя просто переставлю за порог? — предложил Дхаскар на пятый день, растянувшись на диванчике в приёмной и раскручивая в бокале какую-то пузырчатую жидкость. Она помотала головой, сосредоточившись на том, чтобы сделать очередной крошечный шажок. До выхода оставалось чуть больше двух метров. — Нет? Как хочешь…              Знание того, что выйти нужно, боролось со страхом, громя всё содержимое головы, что мешало ей думать о любых других вещах. На все его вопросы и размышления она отвечала гримасами и жестами, пропуская мимо ушей информацию о любимых блюдах и местах во дворце, об обстановке в Совете, хотя понимала, что это важно, о том, как скоро приедет Ливилайн и Арин Карраттак — вроде дней через пятьдесят или чуть больше, — обо всём, что нёс Дхаскар Майлакх, создавая фоновый шум.              Неожиданно, когда Кордалейн уже занесла ногу для нового шага, двери отворились, вынудив её окаменеть от ужаса и впустив Наира. Тот тоже замер, переводя алый глаз с неё на Верховного в заметном недоумении.              — Не спрашивай, — Майлакх махнул рукой. — Я понятия не имею, как это объяснить без вранья, но правдоподобно, так что пусть будет извращённая сексуальная игра.              Владыка Карраттак издал неопределённый звук, закрыл за собой дверь и подошёл к ней, привычно взяв за руку и изъяв часть Света. Вино, выпитое несколько минут назад, сильно ударило в голову, а текстура полупрозрачной ткани неприятно расползлась по коже. Кордалейн чуть поморщилась, заправив за ухо край золотой ленточки, удерживающей волосы на макушке.              — Я, собственно, и не планировал, — протянул Наир, кашлянул, покосился на них ещё раз с не меньшим замешательством, и покинул покои, пока Кордалейн жмурилась, чтобы не видеть коридора.              Ах да. Она же ещё и перед Карраттаком опозорилась, и вот от него избавиться не выйдет никакими методами. Впрочем, Кордалейн и не хотела. Почему-то Наир ощущался так, будто её постыдные слабости не покинут пределов его неровной головы.              На седьмой день у неё получилось коснуться дверей и даже ручки, но надавить на неё она так и не смогла, и попросту привалилась виском к прохладной поверхности.              — А чем… чем вообще можно заниматься? — Кордалейн помнила, что в Найитгхоре заполняла пустоту своей жизни играми с Джессом и другими детьми, ездой на хортшах, рисованием, чтением книг, наблюдением за работой менхи и чем-то ещё, но большая часть этих досугов либо ей больше не нравилась, либо была недоступна, либо казалась неуместной. Ну не носиться же замужней женщине по коридорам, догоняя случайных рабов в глупой детской игре? — Чем ты занимаешься, когда не трахаешься и никем не командуешь? А остальные? Мне-то что делать, чтобы не скучать?              — Иногда я жалею, что у тебя фонтан открылся! Хуже Акселя! — Дхаскар фыркнул, наблюдая, как она сползает по дверцам на пол. — А вообще… Если выкинуть имитацию бурной деятельности, которой мы все тут занимается, изображая важных политиков… В Верхний можно сгонять! Или принести Верхний, это такой театр, себе во дворец, если лень ехать через половину города! В Храме церковные девки любят собираться, но я знать не хочу, какая вакханалия у них там происходит. Охота и нижний мимо, бордели тебе не нравятся, дуэли — ну такое, я тебе кхаэрль-металл не дам… Святые, да я уже забыл, чем вообще занимался, пока хер вставать не начал!              — Я бы съездила в Храм и в театр, — протянула Кордалейн, подумав, что её двенадцатилетняя версия отдала бы всё, что имела, ради возможности осмотреть основные достопримечательности Магкхаста. — А можно мне газеты приносить?              В любом мало-мальски богатом городе существовала система новостного извещения господ и наиболее важных менхи. Раз в пять дней или каждый, в зависимости от размера и активности населённого пункта, красивые, обученные грамоте молодые рабы забегали в дома успешных менграитов с кипой бумаг, с которых зачитывали последние примечательные события, сплетни и изменения в городе и во всём мире, показывая отдыхавшим заказчикам, отдававшим за это большие деньги, иллюстрации к той или иной истории. Картинок обычно делалось немного, копий по десять, и чтобы успеть показать их всем, кто оплатил газету, ребятам приходилось бегать, стирая ботинки, запоминать свободное время каждого клиента и учиться рассказывать новости наиболее ёмко. Джесс общался с девочкой, работавшей в этой сфере, но потом она вышла за богатого менграита, одного из тех, к кому заезжала каждый день, и времени на игры у неё уже не осталось из-за ведения хозяйства, собственного ребёнка и ещё трёх, её мужа от предыдущей жены.              — А тебе прям интересно кто с кем в верхнем городе женился, кто какую статую заблевал, какие охренительные флажки на день Первого Совета повесили на площади, а кого в переулке пырнули? — с явным сомнением уточнил Дхаскар, оставив бокал и закинув руки за голову. Кордалейн решила, что такие новости всё же лучше трижды прочитанных книг, и кивнула. — Как знаешь… О, я вспомнил! А, нет, со зверюшками не прокатит, Сейвенар на тебя обиделся…              — У нас были дуэли, — Кордалейн притянула колени к груди и прикрыла глаза, вспоминая детство. — Когда преступники сражались с кем-то, чтобы выиграть себе наказание помягче. Было интересно угадывать, кто победит…              Эта судебная лазейка вроде существовала только у Кхаэрльмаров и ещё, кажется, у Шедмейксаров, но куда меньше. Смысл был в том, что любой раб, совершивший преступление, имел шанс загладить вину через демонстрацию своих воинских качеств. Кто-то из менкграитов или господ выбирал ему противника из множества заявок, и если побеждал преступник, то его наказание действительно становилось меньше — ворам вместо обеих рук отрубали одну, а тех, кто выступал против макхи, могли не освежевать заживо, а просто повесить. Если же соперник убивал преступника в бою, то всё имущество побеждённого отходило ему, включая жилплощадь, жён и детей. Поэтому, собственно, с нищими разбойниками никто сражаться и не хотел, и эту лазейку в законе начали считать привилегией для самых благородных рабов, хотя Аксартдхатт любила откопать какого-нибудь замызганного убийцу с нижних уровней, и поставить против него Дитя Разлома.              Сражались, разумеется, не только поэтому, но и просто ради забавы, в качестве способа решения спора о наследовании или ради повышения статуса. На арене можно было даже заслужить право стать менкграитом, и многие молодые парни всю жизнь убивали, чтобы натренироваться достаточно и выигрывать каждый бой, до смерти, до первой крови или до тех пор, пока зрители не сочтут дуэль удовлетворительно зрелищной. Кордалейн не особо любила смотреть, как незнакомые мужчины и женщины колотят или режут друг друга, или как их разрывают Дети Разлома, свирепые хортши или ещё какие твари, выпускаемые против самых злых преступников, и от того посещала арену всего раз десять, но угадывать исход и впрямь бывало интересно.              А ещё ведь были турниры… Раз в десять лет, вроде, проводили самый-самый масштабный, когда воины съезжались со всех городов. Последний Кордалейн пропустила, потому что тогда ей ещё пяти не исполнилось, а следующий, наверное, отменят из-за поражения в войне.              Раньше все эти забавы казались ей чересчур жестокими и противными, и она злилась на Джесса, когда тот их упоминал, но сейчас Кордалейн бы от них не отказалась. Раилу бы очень понравилось на арене Найитгхора.              — Жаль тебя разочаровывать, красавица, но у нас таким варварством только в нижнем городе балуются, — фыркнул Майлакх, выдернув её из размышлений. Кордалейн вздрогнула, осознав, что глаза наполнились слезами по тому хорошему, что она когда-то имела, но совершенно не ценила. — Наверху культурная программа всё же приличнее!              — А эта штука с мячиком, как у Лайдаириков? — она вспомнила про рассказ Сейкивейн, про игру, на которую собирались целые города, только чтобы посмотреть, как пара десятков рабов гоняет один единственный снаряд из ворот в ворота.              — Спроси у Немхессы, у них в посольском квартале вроде есть, — Дхаскар вздохнул, сделал глоток из бутыли и сложил руки на животе. — А кто-то ещё удивляется, почему мы в восемьдесят лет сваливаем из тела в далёкие края… Да тут если не трахаться и не вертеть интриги с войнами, свихнуться можно от скуки! Все развлечения мира за десяток лет перепробовать получается без особых усилий!              Кордалейн прикусила губу. Нет, он не был прав, просто все те восхитительные, интересные, безобидные вещи, способные скрасить быт, не приходили макхи в голову или просто не казались важными. Сейчас она могла бы начать выращивать живые растения, дрессировать псов, не таких красивых, как старомирские, но не менее умных, придумывать план и украшения для какого-нибудь полезного здания, вроде общественной столовой, другого театра или мастерской, а потом взять над этим зданием руководство, наняв, к примеру, мастеров живописи и позволив детям-менхи у них учиться. Она могла бы заняться танцами, швейным делом, любой наукой, стихотворениями или прозой, но просто… не хотела. Не чувствовала, что это ей поможет, хотя, как и любой макхи, подавшийся в творчество, получила бы сотни хвалебных отзывов. Все эти развлечения были пустыми и бессмысленными, не по сути, а для неё, ведь они бы не сделали её лучше, не дали бы ей необходимой выгоды и власти.              Кордалейн понимала всех господ, считавших, что война, дворцовые интриги или ещё что-то опасное и жестокое, были намного интереснее и веселее безобидных вещей, понимала и не могла осуждать. Опасность и жестокость ощущались ярче, весомее, более достойнее для макхи, которым не престало тратить своё великое, светоносное, драгоценное время на то, чем могли бы заниматься и рабы, с тем же или даже лучшим результатом. Менхи могли добиться большего, как мастера искусств и ремёсел, благотворители, руководители или учёные, и соревноваться с ними, проиграть им было бы крайне обидно и унизительно, так что развязать очередную явную или подпольную войну, устроить немыслимую, но законную резню, казалось… логичным. Менхи ведь так не смогут, не так ли?              А ещё дело было в масштабе. Возиться с нитками, красками или зверьми, конечно, интересно, но также недостаточно ярко для господ. В этом слишком мало контроля и власти, слишком мало важности и влияния на мир. Любое рукоделие, пусть и созданное макхи, забудут за десяток дней, а вот если заставить сотни рабов сражаться друг с другом, то их друзья и родственники запомнят это на всю жизнь.              К сожалению, добро запоминается хуже, чем зло, благодарность хуже, чем страх, а удовольствие хуже, чем боль, и если кто-то хотел оставить след в истории, добиться известности, то использовал наиболее выгодную стратегию.              Рабыни не запоминали, когда она благодарила их за оставленную у постели бутыль или отвечала им улыбкой на улыбку, но когда Кордалейн сказала, что прикажет их выпороть, то вино магическим образом не исчезало с тумбочки по утрам, а недовольные лица перестали её раздражать.              Также, она, кажется, поняла, отчего Майлакх и все остальные предпочитала трахаться, болтать друг с другом, ходить по театрам, борделям и аренам, вместо тихих развлечений в одиночестве, где взаимодействие происходило в основном с предметами. Живое и разумное — по определению интереснее, даже если это рабы. И чем разумнее, тем лучше. Она ведь тоже предпочитала компанию Джесса большей части книг, несмотря на любовь к ним, большей части хортш и других зверей. Наверное, поэтому, даже такие отпетые садисты, как Аксартдхатт или Канерайд, не особо интересовались животными и не причиняли им боли, когда рядом имелись менхи.              — Ты ещё будешь водить меня на казни? — Кордалейн медленно встала, поймав себя на третьем зевке подряд.              — А надо? — с лёгким удивлением в голосе выдохнул Верховный, приподняв брови и прищурившись. — Вот это запросы пошли… Говорила мне бабуля не связывайся с Кхаэрльмарами, на них рабов не напасёшься!              Она пожала плечами. Ей не то, чтобы хотелось снова смотреть, как кто-то умирает, но… Это ведь будут рабы Майлакхов не так ли? Они скорее плохие, чем хорошие, они служили Дхаскару, они наверняка радовались смертям её родственников. Смотреть, как такие люди умирают, вовсе не зазорно, а может даже и занятно.              — Прости, Кордалейн, но у нас публичные казни не настолько распространены! — он покачал головой и сел. — Нашим менграитам не нравится, когда под их окнами кто-то орёт, дохнет и гадит в штаны, а тем более, когда это растягивается надолго!              — А как тогда пугать всех? — она нахмурилась, расстегнув пуговку на шее по пути к спальне. — Ну, чтобы остальные боялись совершать преступления… Разве не для этого нужны казни?              — Поверь, любой, кто выполз под солнце в Магкхасте и сам прекрасно знает, чем рискует, какие ошибки не имеет права совершать, и что ему будет за нехорошие слова и дела, — Дхаскар галантно открыл перед ней дверь и жестом прогнал рабыню, гревшую постель металлическим приспособлением с кипятком внутри. — Напоминать им об этом не надо, потому что до них и без театральной постановки на площади доходит информация о том, кто из их наглых друзей и каким способом умер… Нижний, конечно, другой вопрос, но туда я тебя не пущу!              Кордалейн чувствовала себя слегка разочарованной. Она знала, что каждый раб в Магкхасте так или иначе способствовал её бедам, и вполне заслуживал своих бед, чтобы исправиться или перестать ей вредить, и мысль о том, что их наказания проходили мимо неё, несколько… обижала. Она ведь имела право видеть, как её враги мучаются также, как она сама или её близкие, не так ли? Они ведь смотрели на муки своего врага, Корвейлира, так почему нельзя наоборот? Да, может Кордалейн и не желала этого всей душой, не ощущала тяги к чужим страданиям, но разве это не было бы справедливо?              Она хотела, чтобы всё было справедливо. Справедливо, в её понимании, потому что так уж вышло, что понимание такового у Майлакхов её не устраивало. Да, в мире нет только плохого и только хорошего, но Кордалейн определённо различала оттенки лучше того же Дхаскара, не видевшего ничего дурного в изнасиловании, и плевать, что это ей на пользу! Больно же, больно, грязно и отвратительно — плохие ощущения, а ведь это не только с ней случалось. Рабыням никакие страдания не помогут стать великими, но и их никто от такого ужаса не защищал, хотя это точно не имело для них смысла.              Кордалейн лучше знала, как справедливо и как правильно. Она обязана начать это как-то контролировать, раз уж остальные не справлялись.              ...Или нет?              Запуталась, она запуталась напрочь, не понимая, каким мыслям верить, — лучше бы никаким, по аналогии с людьми, но тогда в голове ничего не останется, — не понимая, как относиться к своим идеям и к самой себе в целом. Она самая глупая или самая умная? Если первое, то вся её уверенность в своей правоте рушилась, а если второе, то почему тогда её мнения постоянно менялись? Если мораль бессмысленна, то почему она вообще судит, что можно, что нельзя, как справедливо, а как нет? Она плохая или хорошая?              Лучше бы она постоянно трахалась и тонула в отвращении. Так хоть не было времени думать обо всех этих сложных вещах.              Нет, Кордалейн всё же хорошая, лучше Дхаскара Майлакха по определению, ведь она, как минимум, никого не насиловала, да к тому же ощущать себя плохой и виноватой во всех страданиях мира она уже давно устала. Умная? Едва ли, скорее наоборот, но это не значило, что она не может быть права в каких-то вопросах. Если дурак скажет, что на небе есть звёзды, то они не исчезнут. Мораль? Существовала, но не в общепринятом смысле, мораль была ситуационна и персонализирована. Что плохо для одного, то хорошо для другого, а так как Кордалейн решила перестать переживать обо всех, кроме себя, то нужно на себе же и сконцентрироваться. Всё, что хорошо для неё, то хорошо, всё, что плохо для неё, то плохо — вот и весь ответ. Если умирали и мучились её враги, то жаль их конечно, как личностей, но не жаль в целом, если ради её блага кто-то должен был умереть или помучаться, то пусть. Это банальный сопутствующий ущерб, как её собственная боль.              Нельзя не жалеть себя, жалея других. Это глупо и бесполезно. Дхаскар же никого не жалел, и жил себе прекрасно, так почему она такого не заслуживала?              Кордалейн лучше знала, как справедливо и как правильно для неё, и должна была начать как-то контролировать… хоть что-то. Если она не вмешается, то все вокруг, все взрослые, разумно заботившиеся только о себе, сметут её и тоже назовут сопутствующим ущербом. Она ведь теперь тоже взрослая и обязана размышлять, как они. Не бывает не взрослых замужних женщин, участвовавших во стольких исторических событиях, убивших кого-то и оставшихся в одиночку против всего мира.              «Возраст — это не про число» — любил повторять Верховный, а он не так часто ошибался, чтобы принципиально не соглашаться с его идеями.              Она должна действовать, должна вмешиваться, должна контролировать все доступные процессы, как бы ни было страшно, сложно и плохо. Иначе опять случиться что-то плохое, случиться не абстрактно, а конкретно с ней. По крайней мере, ей так казалось.              Восьмой день её отпуска обещал быть особенным, потому что цифра восемь когда-то обозначала бесконечность, а соответственно стабильность. Стабильность — хорошая. Кордалейн твёрдо решила, что сделает эту треклятую дверь в коридор, а затем и вовсе доберётся… до ближайшего подъёмника! На что бы не пришлось ради этого пойти. На что угодно, даже если это принятие помощи от Дхаскара Майлакха.              — Кор, при всём уважении, но мне это надоело! — он уже с час наблюдал, как она то касается ручки, то отдёргивает пальцы. — Очень приятно с тобой сидеть, но у меня буквально нет времени на… вот это! Давай, до завтра…              Этот ублюдок считал, что у неё не получится сегодня, что она настолько слабая, что не покинет покоев? Кордалейн почувствовала, как в груди теплеет от обычной, не странной и ледяной злости, сжала зубы, набрала в грудь побольше воздуха и со всей силы вдавила ручку, толкнув от себя дверцы, только минутой спустя осознав, что именно сделала.              Вспышка энергии, как и все предыдущие, заставили её выгореть напрочь. Сразу стало как-то неуютно, будто она замахнулась на нечто большее, нечто слишком серьёзное для себя, и Майлакх, поднявшийся с диванчика и замерший в метре от неё, не помогал сосредоточиться, а лишь отвлекал от коридора. Кордалейн медленно перевела взгляд с пугающей стенки на мужа и обратно. Отвлекал. Он вечно её отвлекал, не позволяя испытывать что-то, кроме отвращения.              То, что она собиралась сделать, не оставит ей ни единого шанса остаться невинной овечкой, а мгновенно превратит в равного для всех прочих макхи игрока. Впрочем, так даже лучше. Пусть этот переход произойдёт, как можно быстрее.              — Я хочу тебя проводить, — выдавила Кордалейн протянув руку сквозь дверной проём так, чтобы кончики пальцев оказались на другой стороне, так, чтобы от подушечек до мозга прошёл страх нового пространства. Нет, одна она там долго не продержится, и потратит ещё дней десять на дорогу до ближайшего поворота. — Можно?              Кордалейн повернула голову и уставилась ему в лицо, почти физически видя, как механизмы в черепе Верховного докручивают нужную именно ей мысль. Она не унижалась, прося о помощи на прямую, не говорила взять себя за руку и принудить её мозг думать только не о страхе, а о том, как мерзко ощущалась его ладонь, но Дхаскар Майлакх сделал это самостоятельно и едва ли понял, что выполнял её желание.              Она его… контролировала. Смогла проконтролировать, заставить поступить так, как ей было нужно, не применив ни капли отсутствующей силы.              — Разумеется, красавица! — Майлакх подхватил её под локоть, внимательно отслеживая изменения в выражении лица, а Кордалейн на несколько секунд вовсе забыла о том, какой ужас внушала неизвестность. Та кроха власти, свалившаяся ей в руки меньше, чем на минуту, закружила голову, стёрла липкий жар с щёк, позволила вдохнуть полной грудью несмотря на платье. — Вечно я тебя недооцениваю…              Кордалейн шла по коридору, да медленно, да, не будучи способной рассмотреть какие-либо детали обстановки, да, цепляясь за грёбанного Дхаскара Майлакха, но шла и окончательно осознавала, что её пугал не дворец, не рабы или господа, а собственная беспомощность в этом огромном мире. Беспомощность, аннулированная её мелкой, жалкой, но удачной манипуляцией, благодаря которой муж не узнал, что был ей нужен для перемещений. Был, а теперь уже нет.              Если она сумела обмануть Верховного, то сможет и остальных, а значит, бояться больше нечего.              Какую бы рожу Кордалейн не выдала, прокручивая в голове это восхитительное открытие, Майлакх принял её за гримасу паники и зачем-то взял её за обе руки, а сам пошёл спиной вперёд. Она подыгрывала, изображая переборную осторожность, хотя в действительности чувствовала, что могла бы идти совершенно нормально.              Её будут считать не жертвой, но слабой и жалкой, побеждённой, той, кого легко можно смести на пути к цели и назвать каким-то там ущербом… Отлично? Отлично! Пусть так, ей же легче всех обманывать!              Как же она могла забыть о том, что враньё, манипуляции и предательства не менее, а даже более действенны, чем грубая сила или иллюзия силы? Кхаэрльмары тоже забыли, не стали играть по правилам Нового мира и провалились, пока Лоран Авлеик, Майлакхи и прочие ублюдки вертели ими, как хотели. Кордалейн не такая же, как Корвейлир, Карлайд или Аксартдхатт, она была умнее и осторожнее, она понимала, как выживать, что бы там не говорил Лоралейнир на балах.              Если бы она знала, что танцевать, попадая в такт музыки, настолько приятно и удобно, то не сопротивлялась бы этому так долго.              Нет ничего плохого в том, чтобы обманывать и предавать тех, кто этого заслуживал. Корвейлир, пожалуй, заслуживал своей глупостью, но Авлеика Кордалейн всё равно не простит, даже если тот был прав в своей двойной игре. И что, что прав? Дхаскар тоже нередко выдавал верные идеи, но навредить она ему всё ещё хотела. Совсем не обязательно считать всех вокруг тотально неправыми, чтобы называть их своими врагами.              — Я вот думаю, а не сгонять бы нам в Сад… — рассуждал вслух Верховный, снова ухватив её под локоть и ведя к подъёмнику. Кордалейн заставила себя улыбнуться и кивнуть. — Не сегодня, конечно, но тебе же там нравится?              — Вполне, — она могла дойти дальше, чем до подъёмника.              Кордалейн хотела, планировала отомстить Майлакху за всё-всё-всё, но предупреждать его об этом напрямую или через постоянную демонстрацию ненависти было вовсе не обязательно, а наоборот, крайне вредно. Стоило научиться претворяться получше, изображать смирение со своей судьбой, почаще улыбаться, соглашаться не только с его умными идеями, но и с бредовым дерьмом, втираться в доверие, ведь только так можно добиться какой-то власти. Если Дхаскар решит, что она больше не опасна, что она сломалась окончательно и превратилась в его ручную зверушку, то даст ей больше свободы, больше возможностей! Его станет намного проще обманывать, им получится пользоваться, как Лоран пользовался Кхаэрльмарами, и тогда…              Что тогда?              Она не знала, не могла заглянуть так далеко в будущее. Может, однажды ей в руки ненароком попадёт кхаэрль-ден, и если Майлакх будет достаточно расслабленным в своём доверии к ней, то Кордалейн вгонит ему клинок в сердце прямо посреди очередного секса. Красивая мечта, и она бы повелась на неё ещё пару лун назад, но теперь увеличившийся интеллект мешал ей игнорировать дыры в этом плане. Хорошо, Кордалейн получит оружие, убьёт Верховного, но что потом? Власть отойдёт Аркевиру, который её ненавидел в открытую, и тот убьёт её на месте. Значит, придётся дожидаться, когда кузен мужа куда-то уедет, чтобы выиграть себе время… Но даже так её легко поймают и кинут в тюрьму дожидаться возвращения нового Верховного! Нужен какой-то путь отхода, а ещё лучше сообщники, а если совсем-совсем лучше, то Аркевира тоже надо будет заранее убить. И Акселя. И Ливилайн, чтобы Майлакхов вообще не осталось… Нет, тогда начнётся какой-то ужас, потому что все макхи захотят занять освободившийся трон, и большая их часть будет намного умнее, опытнее и сильнее неё!              — О чём задумалась, милая? — Дхаскар хлопнул её по плечу, когда дверцы подъёмника открылись. Кордалейн растерянно заморгала, судорожно соображая, как вообще успела оказаться так далеко от покоев и что ей отвечать. — Только не смей опять блевать, я кхеф первый раз надел!              Блевать. Майлакх. Опять. Майлакх. Мужчины. Беременность.              — Я думаю, что буду плохой матерью, — выдавила Кордалейн, не понимая, как логическая цепочка привела её к этой фразе, но радуясь правдоподобности той. — Я же слишком… неопытная.              Он посерьёзнел, принял покровительственный вид и ободряюще улыбнулся, приобняв её за плечи. Она отвернулась в сторону, чтобы безнаказанно закатить глаза.              — Что ещё за глупости? — Дхаскар повёл её по коридору, который становился всё прохладнее, явно выводя к мосту, соединяющего части дворца. — Ты же так переживала за свою племянницу, да и с Акселем неплохо поладила… Про Канерайда молчу, хотя у него мозги пятилетки, так что считай, что готова к детским истерикам!              Кордалейн вспомнила, что мечтала об исчезновении Эдаркхатт, желала Акселиру смерти, а Канерайдом пыталась манипулировать, и саркастично хмыкнула. Муженёк и впрямь имел дурную привычку недооценивать не только её в целом, но и размеры той пропасти уродливой тьмы, которая давно разрослась в её сознании и с каждым днём только раздавалась вширь и вглубь.              — Но если ты не уверена, то можешь пообщаться на эту тему с Лив, она как раз у нас образцовая мамаша! — Дхаскар потрепал её по спине и улыбнулся. — Ставлю великий рубин Майлакхов на то, что вы с ней отлично поладите! Будете сидеть девичником с Лив и Арин, поливать нас с Авлеиком и Наиром дерьмом, и наслаждаться жизнью!              Если ей придётся большую часть времени торчать в одной комнате с дочерью Аркевира, по совместительству женой предателя-Лорана, и очередным сумасшедшим, помешанным на чистоте Света Карраттаком, то пусть её лучше пристрелят здесь и сейчас, как больную скотину.              — Не переживай, красавица, — он снова коснулся её кожи. — Справишься!              Сомнительно утверждение, учитывая, что Кордалейн ведь и впрямь будет ужасной матерью для ребёнка Дхаскара, потому что ненавидеть его хоть немного меньше, чем его папашу, просто не сможет. Она будет относиться к мелкому ублюдку также, как и к огромному, будет угрожать, пытаться манипулировать, используя для своих целей… Точно! Вот, как решалась загадка исполнения мести!              Если она каким-то образом убьёт Дхаскара, Аркевира, Акселя и Ливилайн, то из Майлакхов останется ещё её ребёнок, и никакой кровавой, опасной, ужасной борьбы за трон не случится! Следующим Верховным или Верховной назначат мелкого паразита, а Кордалейн, как его мать, сможет занять пост регента и Великого Советника, получив всю власть над господствами на небольшой, но достаточный для построения нового плана срок! Если Аксартдхатт к тому моменту ещё не умрёт, то от имени малявки она отменит ограничения, наложенные на Кхаэрльмаров, позволит ввести их войско в Магкхаст, возьмёт в заложники всех советников, а может и сумеет уговорить Карраттаков и Равантт с Рейдаларом и детьми, работать на неё!              Кордалейн споткнулась и ухватилась за поручни, чтобы не упасть и отдышаться. Голова закружилась, отнюдь не из-за прохладного вечернего ветра, ударившего в лицо, а от масштабности плана, так легко и быстро сложившегося в мозгу. Ей не верилось, что она, мелкая, наивная и туповатая девчонка, именно она придумала всё это, весь этот последовательный, жестокий и сложный план мести. Такое должны были придумывать взрослые господа, а не она… Точно. Кордалейн совсем забыла, что уже стала взрослой.              Разумеется, оставалась ещё куча дыр, например, она понятия не имела, как убьёт всех Майлакхов, как убедит Совет назначить себя регентом, как вообще доживёт до этого момента, но разве у неё не было достаточно времени, чтобы всё обдумать?              Нет, не было.              Гхамлейтт говорила о двух годах, которые придётся пережить после рождения ребёнка, чтобы заполучить относительную безопасность, и была права, но Кордалейн со всем её планом придётся уложиться в двенадцать, а то и меньше, чтобы ублюдок Дхаскара не успел получить полные права, что автоматически обнулило бы уже её право на регентство. До истечения двух лет ей нельзя действовать, это будет слишком опасно, ещё парочку стоило оставить про запас, дабы успеть устроить переворот, а значит, у неё было что-то около восьми лет на достижение относительной власти при муже, поиск союзников и убийство всех Майлакхов! Вроде бы достаточно много, больше половины уже прожитой ею жизни, но отчего-то эта цифра не внушала доверия.              Как же сложно!              Кордалейн не знала, с чего начать, как распутывать этот клубок необходимых для мести интриг и махинаций, не знала, какое действие приведёт её на плаху, оставив ни с чем, не знала даже, как именно нужно манипулировать мужем, чтобы получить право хотя бы десятком слуг командовать, причём слуг собственных, не тех, что докладывали о каждом её шаге. Она видела путь, по которому придётся пройти, чтобы выжить и победить, но понятия не имела, как делать каждый конкретный, непохожий на предыдущие и будущие, шаг, чтобы не провалиться в пустоту, окружавшую эту дорогу.              Голова горела огнём, а всему телу было невыносимо холодно, холоднее, чем в ночной пустоши на самом крайнем севере. Кордалейн поумнела достаточно, чтобы видеть все ключевые точки, строить планы, осознавать возможные ошибки и опасности, но всё ещё оставалась слишком глупой, чтобы просчитывать все мелочи, нюансы и детали. Она зависла посередине во всём, уже не жертва, но ещё не нападающий, не проигравшая до конца, но далеко не победительница, готовая на любую подлость, жестокость и низость в своей голове, но не способная совершить ничего из этого в реальности. От этого ей хотелось плакать, хотелось забиться в дальний угол спальни, разрыдаться в обнимку с подушкой или куклой, и не делать вообще ничего, пустив всё на самотёк, доверив тем, кто лучше справится, кто умнее, могущественнее и сильнее.              Жаль, что доверять было некому. Все вокруг являлись либо её врагами, либо мутными личностями, на которых слишком рискованно полагаться, либо теми, кто мог сделать не больше неё.              Кордалейн осталась одна и не имела права об этом забывать.              — Вспомни солнце, вот и лучик… — неожиданно пробормотал Дхаскар Майлакх, облокотившийся на перила рядом с ней и успевший закурить. Она поёжилась, проследила за его взглядом до противоположного конца мостика, засвеченного огнями дворца, и обнаружила две невысокие, изящные фигуры. — Это ещё что за новообразование?              Верховный натянул на лицо широкую улыбку и помахал рукой, привлекая внимание фигур и привлекая их к себе. Секунд через тридцать, когда парочка пересекла часть моста, Кордалейн смогла рассмотреть знакомую белёсую рожу Лорана Авлеика и содрогнулась от отвращения и злости. Второй человек не был макхи, и его лицо оставалось в тени ещё долго, пока она жмурилась и сдавливала поручни, проглатывая все яростные гримасы и брань, обращённую к предателю.              — Добрый вечер, мой господин, — прошелестел Авлеик совсем близко, а она из принципа не стала открывать глаза и смотреть в его. — Моя госпожа.              От удивления Кордалейн всё же вскинулась, уставилась на Лорана в лёгком недоумении, пока не сообразила, что действительно являлась его госпожой, как любой другой Майлакх. Этот факт ощущался приятно, внушал уверенность и заставил едко улыбнуться. Предатель поклонился коротко, а его спутник чуть глубже. Она вспомнила этого красивого, безупречно выбритого молодого раба в длиннополом одеянии, с медным отливом волос — он предупредил её о появлении Раила и Карлайда, пусть и завуалировано, назвав их подарками… А ещё он общался с грёбанным Лораном Авлеиком, что уничтожало к нему всякую симпатию.              — Мне кто-нибудь объяснит, по какому поводу член Высокого Совета бегает по дворцу под ручку с палачом-дознавателем? — Майлакх обвёл обоих мужчин подозрительным, насмешливым взглядом, а Кордалейн, выглядывающая из-за его плеча, нахмурилась. Палач. Вероятно, тот самый, который пытал Раила, а потом решил поиздеваться над ней и над ним, поприсутствовав на его казни! — Серьёзно, золотые мои, вы либо придумайте нормальное обоснование, либо я буду ждать счастливого объявления о свадьбе в газетах!              — Господин Авлеик решил проспонсировать мои исследования в сфере реакции тел менхи на природные условия пустоши, — чуть смущённо пояснил раб, улыбнулся шутке и бросил на неё какой-то чересчур заинтересованный взгляд. Впрочем, почему «чересчур»? Кордалейн успела забыть, что её сиськи прекрасно видно, но о том, что этот вид привлекал мужчин, помнила постоянно. — Мы обсуждали оборудование помещения под работу, которое господин любезно мне приобрёл.              — Что, прям в Магкхасте? — Верховный недоверчиво прищурился, выдохнув дым.              — Нет, конечно, — Лоран чуть поморщился и повёл плечом. — Хотелось бы, ради удобства, но с ценами на недвижимость даже на верхних-подземных уровнях…              — Неужели у Церкви казна наконец опустела? — Дхаскар склонил голову набок, всё также не проявляя особого доверия к объяснению, которое Кордалейн казалось вполне логичным. — И, позвольте уточнить, с каких пор палачи занимаются наукой?              — Матушка тут не при чём, её наука интересует не больше благосостояния староверов, — Авлеик негромко хмыкнул и поднял глаза к небу, будто ожидал сверхъестественной кары за неуважение к Святейшей Владыке. — И с её казной всё в порядке, а вот моя, к сожалению, богатствами не блещет.              Она шумно выдохнула, испытав долю злорадства.              — Господин, вы же помните, что палачом я работаю в свободное время? — мягко уточнил раб, наклонив голову набок, зеркально Майлакху. Кордалейн всмотрелась в него внимательнее и заметила, как незнакомец аккуратно пародирует Верховного не только в жестах, но и в мимике, с лёгким опозданием от оригинала, и это её отчего-то ужасно рассмешило, а палач, в довершение представления, скопировал и её улыбку. — Мы с господином Авлеиком познакомились ещё у Лакхсайфиров, когда программа открытых исследований ещё не свернулась.              — Это когда пустынников в аудиториях резали? — Дхаскар расслабился, усмехнулся и приподнял руки, будто признавая свою ошибку. — Знаешь, Кейдж, мог бы и попросить меня, раз тебе так нужна квартирка под… кишечные раскопки! С твоим послужным списком я бы не отказал!              Кейдж коротко булькнул на странном термине и плотно сжал губы, не то сдерживая смех, не то проглатывая какую-то другую эмоцию.              — Простите, не думал, что заслуживаю от вас такой милости, — промурлыкал он, поведя плечом. — Не переживайте, пожалуйста, думаю, что расположение на пути к Истинному Храму тоже имеет свои плюсы!              — Селмкхаст? — Майлакх дождался кивка. — Ну и задница мира…              — Простите, господин, я могу идти? — Авлеик тонко улыбнулся, заискивающе заглядывая в глаза собеседника. — Матушка поручила мне кое-что относительно Храма, а я не хочу отвлекать вас от беседы с женой.              — Ты бы о своей больше заботился, а моя как-нибудь переживёт, — Дхаскар фыркнул и покосился на Кордалейн, ковырявшую ранку на указательном пальце, не затягивающуюся из-за пониженного в последнее время Света. — Красавица, ты сама до покоев дойдёшь? Просто я ещё не наболтался на тему Церкви, чужих расходах и задницах!              Она хотела покивать и убежать к себе в купальню, наслаждаясь воспоминанием о тщательно скрытом раздражении на лице Лорана, осознающего, что от Майлакха не вышло отвязаться, но неожиданно для себя поняла, что плохо помнит дорогу.              — Я… — судорожно выдавила Кордалейн, представляя, как паршиво будет тащиться через половину Твердыни, в компании глазеющих на неё стражников.              — Я могу проводить госпожу, — внезапно произнёс Кейдж, мягко улыбнувшись и шагнув вперёд. Рыжие брови поднялись, браслеты зазвенели, а с полных губ слетел недоумевающий смешок. — Нельзя же доверять такую важную персону обычным стражникам, не так ли?              — Да… да! — Дхаскар снова отпустил какое-то своё подозрение, махнул рукой сопровождающим рабам и постучал по плечу в начале Кордалейн, а затем и палача, смеясь каким-то своим мыслям, крутанулся на пятках и зашагал по мостику спиной вперёд, увлекая за собой Авлеика. — Не лезь с нежностями, золотце, тебе всё равно не ответят!              Кордалейн удивлённо пискнула, не понимая, к кому конкретно относилась рекомендация. Майлакх заржал, насмешливо подмигнул, выкрикнул какую-то гадость про послезавтра, когда срок её заслуженного отпуска закончится, и потерялся в тумане и огнях дворца. Повисла неловкая, натянутая тишина, разбиваемая исключительно шагами стражников, готовых провести их до покоев.              — Пойдёмте? — неловко явно было только ей, учитывая невозмутимую, вежливую рожу Кейджа. — Даже макхи не стоит стоять на таком холоде в столь лёгкой одежде.              Нахмурившись и в очередной раз поразившись, до чего мужиков волновали тряпки, а точнее то, что под ними, Кордалейн двинулась обратно в коридоры. Она успела позабыть о холоде и тот втиснулся под кожу с новыми силами, вынуждая ёжиться и обнимать плечи. Эйфория от выстроенного плана давно выгорела, а вот все затруднения, смешавшиеся с неприятным эффектом от встречи с предателем и мучителем Раила одновременно, ударили под дых. Малознакомые помещения и лица рабов снова начали пугать.              — Чего ты привязался? — сумрачно поинтересовалась она, когда балкон и холод открытой пустоши остался позади. — Лорану слабо высказать мне лично, какая я дура и вообще вся в отца?              — Боюсь, что так, хотя моё присутствие рядом с вами им не предписано, — всё с тем же аккуратным спокойствием отозвался Кейдж. — Вы, вероятно, очень волнуете господина Авлеика, учитывая, как много он о вас говорит.              — Знаю я, что он говорит, — Кордалейн снова столкнулась с замешательством от идиотской формулировки ответа.              — Едва ли, — туманно хмыкнул палач и неожиданно снял с себя плащ, остановившись и зайдя ей за спину. Она так удивилась, что позволила накинуть себе на плечи одежду. Теплее не стало, стало страннее. — Простите мою навязчивость, но я просто хотел поближе познакомиться с новой госпожой. Вы, вероятно, нередко будете даровать мне свои приказы, и я счёл необходимым узнать, с чем придётся иметь дело.              — Я даже швеям приказывать не могу, — Кордалейн неуверенно двинулась дальше, окончательно переставая понимать, о чём говорит и куда идёт. — Куда мне палачи?              — Господину Акселиру тоже пока не дозволяют пользоваться моими услугами, но это же не значит, что я должен пренебрегать его обществом, — Кейдж повёл обнажёнными плечами, не то от холода, не то ради выражения какой-то эмоции. Она неопределённо мотнула головой, слегка обидевшись, что её сравнили с семилеткой и тем более с Майлакхом. — Надеюсь Верховный Владыка не испортил вам впечатление обо мне своей остроумной шуткой.              Кордалейн громко выдохнула, сомневаясь, послышался ли ей сарказм в последних словах или всё же нет. Нет, она не боялась какого-то там раба, даже если тот по словам Дхаскара мог к ней лезть… Или наоборот?              — Мне впечатление испортило то, что ты пытал Раила, — сухо отчеканила она, скрестив руки на груди. Ей всё ещё было холодно, и дурацкий плащ никак не помогал, разве что задницу и сиськи прикрывал от косых взглядов стражи. — И эти… пародии!              — Не смог удержаться, Верховный Владыка имеет крайне… экстравагантный типаж, а я на данный момент интересуюсь театром, — Кейдж негромко усмехнулся, будто сказал ужасно забавную вещь, но быстро посерьёзнел. — Мне жаль, что я причинял боль вашему рабу. По-настоящему жаль, потому что я предпочёл бы познакомиться с ним в иных обстоятельствах, не обязывающих меня к работе.              — Верю! — язвительно выплюнула она, шагнув в кабину подъёмника.              — Госпожа, простите мне долю самолюбования, ведь титул я заслужил… — палач на миг затих, обводя медовыми глазами сопровождающих рабов, прикусил губу и нахмурился в заметном раздражении, а затем резко оборвал мысль и начал новую. — Ваш раб проявил невероятную стойкость, а также показался мне крайне интересной личностью. Я это уважаю, несмотря на преступления, в которых его обвиняли.              — Какая разница если ты мне не нравишься? — Кордалейн плотнее обвила руками плечи, злясь на идиотские попытки идиотского раба втереться к ней в доверие. — Этого не изменить ни тряпкой, ни сожалениями, ни ещё чем-то, так что прекрати!              — Мне молчать до покоев? — невозмутимо уточнил он.              Она куснула щёку, вспомнив, что Кейдж был первым человеком за много дней, с кем у неё состоялась более-менее живая беседа за много дней, и скрипнула зубами.              — Нет.              — Тогда позволю себе отметить, что никто на моей памяти не ввергал господина Авлеика в такую же панику, как Раил, — палач слабо улыбнулся. — Он обвинил господина в фальсификации свидетельств прями перед Верховным Владыкой.              Кордалейн не удержалась и тоже улыбнулась, хотя глаза намокли. Ей не нравилось думать о Раиле, как и обо всём, чего она лишилась, но мысль о том, что Дхаркард напоследок макнул предателя в его же лужу весьма и весьма радовала. Подъёмник давно остался позади, и она уже узнавала узоры на стенах, сколы в полу и прочие мелочи, виденные прежде.              — Зачем ты общаешься с Лораном если он тебе не нравится? — она знала ответ, но хотела услышать его лично, проверить, посмеет Кейдж это сказать при свидетелях или нет.              — Господин Авлеик мне нравится, как господин и сторонник науки, способствующей её развитию через вклад в мои исследования, — с поразительной ловкостью увернулся он, заправив за ухо прядь волос. — Это весьма впечатляет, учитывая его религиозность. К тому же, я сейчас планирую сделать своим интересом Церковь, на смену театра…              — Грехи будешь замаливать? — едко предположила Кордалейн.              — А почему бы и нет? — непринуждённо отозвался Кейдж. — Никогда не поздно озаботиться своим нравственным обликом. Вам я бы тоже порекомендовал посетить Храм, там в связи с последними печальными событиями проводят занимательные службы, а госпожа Гхамлейтт очень мила.              Знакомые дверцы показались из-за поворота, и Кордалейн отчего-то ощутила привкус разочарования на языке. Нет, не потому что этот придурок ей понравился или что-то такое, она просто соскучилась по нормальным разговорам хоть с кем-то, и жалела, что таковой оборвался. Может, действительно поехать в Великий Храм? Это будет хороший шанс вырваться из дворца и доказать, что такое вообще для неё возможно… Дхаскар же не сможет запретить ей религию?              Стража открыла ей дверь, и Кордалейн шагнула в сумрак приёмной, где столько дней промучалась в попытках отделаться от глупого страха. Та тройка рабов, что вела их от моста, распалась, двое рванули на свои посты, а третий завис на приличном расстоянии, пользуясь возможностью вытряхнуть что-то из сапога. Кейдж встал напротив неё, и она было решила, что тот ждёт плащ обратно, но он лишь улыбнулся, качнул головой и взялся за дверные створки, готовясь их закрыть.              — Благодарю за честь разделить с вами такую приятную беседу, госпожа… — он посмотрел ей в глаза с пугающей внимательностью. — Кейн.              Что-то внутри неё оборвалось с таким жутким треском, что хлопок затворившихся дверей так и не дошёл до ушей. Кордалейн затрясло и замутило, мозг полыхнул замешательством и безумной паникой, пытаясь найти хоть одно разумное объяснение произошедшему, пока она сползала на пол в полном одиночестве, без надзора служанок, гревших постель и готовивших ванну.              Ей послышалось?! Ей точно послышалось… Нет, этот ублюдок же просто пытал Раила, не так ли? И тот случайно разболтал эту кличку… Она бы тоже разболтала всё на свете при сильной боли! А зачем тогда Кейдж сказал про его стойкость? Опять издевался?!              Кордалейн закрыла лицо руками, вдавливая ладонь в нижнюю часть, чтобы не выпустить рвоту, а верхнюю оттирая от хлынувших слёз, согнулась пополам, а плащ пропахший каким-то лёгким парфюмом, сполз со спины и изогнулся. Что-то стукнулось о камень, что-то почти невесомое, выпавшее из кармана ненароком. Зашумели шаги служанок, и она инстинктивно вскинулась, испугалась внимания и вопросов, как чужих, так и собственных, и прикрыла предмет рукой. Одна из рабынь, особо неприятная, замерла в дверном проёме.              — Уйди! — скомкано выдохнула Кордалейн. — Я сама!              Тётка развернулась и скрылась в спальне, успев закатить глаза напоследок.              Медленно, едва дыша от иррационального страха и удушающей тошноты, она сжала пальцы и поднесла к глазам предмет, оказавшийся свёрнутой бумажкой, такой маленькой и замызганной, что её легко можно было принять за мусор. Проблема заключалась только в том, что в остальном карманы плаща оказались невероятно чисты, не храня в себе ни единой соринки, а на бумажке, с оборотной стороны, виднелись буквы высокого языка. Снова послышались шаги, и времени на размышления не осталось. Кордалейн воспроизвела действие из прошлой жизни также, как воспроизводила фразы, когда у неё не получалось говорить — сунула записку в пучок. Как Яд.              Оставалось только надеяться, что эта бумажка окажется менее бесполезной.