Глава IV — Джесс.

      — Даже как-то неловко… — протянула Вейна, окидывая взглядом стену города, так и оставшуюся проломленной. На некоторых торчащих арматурах ещё можно было рассмотреть странную чёрную грязь, являвшую собой ни что иное, как перегнившую плоть тех, кого на них насадило во время взрывов и ударов кхандхард. Выбитые из основной массы кирпичи и камни растащили, мелкую крошку и стекляшки замели в углы вместе с набившимся за десятки дней песком, проникшим в город при первой же буре, то тут, то там, виднелись пятна копоти, а на острых пиках до сих пор торчали головы разной степени разложения. Над «воротами» болтался одинокий висельник. — Это же всё… мы?              — Нет, — после короткой заминки выдавил Джесс. — Они сами. Если бы не сопротивлялись и не бунтовали, ничего этого бы не случилось.              Так говорила Аксартдхатт, а повторять объяснения за ней оказалось проще, чем формулировать собственные. Пнув хортшу, он поехал дальше, увлекая за собой усталого и невнимательного, плохо поддающегося командам зверя Вейны. Она качнулась, хватаясь за седло, чтобы не свалиться, и поморщилась, когда намотанная на левую ладонь ткань сползла. Несколько дней назад эта дура ухитрилась порезаться при попытке выдернуть из почвы какой-то куст, и рана не то, что не затягивалась, а только расходилась вширь и вглубь, опухая и булькая желтовато-белой слизью при движениях.              Джессу не нравилось, как она выглядела — не только рана, но и Вейна в целом, — как выглядели все новые, но уже бывшие менкграиты Карлайда. Даже по сравнению с теми, кто провёл в пустоши две с половиной сотни дней подряд, они казались слишком измотанными и больными, меньше чем за луну нагоняя симптомами стариков. Вейна кашляла, хрипло и ужасно рвано, зависая в приступе на десятки минут и хватая ртом воздух, раскосые глаза постоянно слезились, но не так, как при простуде, а исходя густой жидкостью, налипающей на ресницы, кожа у неё побледнела и пожелтела, сделавшись совсем тонкой и хрупкой, трескавшейся от любого тычка.              Вейна умирала с пугающей скоростью, но не быстрее всех прочих.              На последнем привале какой-то мальчишка, чуть старше Джесса, неудачно соскочил с седла. Если бы так сделал любой другой, пусть даже самый больной раб, то максимум бы подвернул лодыжку или столкнулся ещё с чем-то столь же неприятным, но безобидным, а у того бывшего менкграита ноги попросту сложились, как две пустые штанины. Из обеих икр торчали кости, правое колено согнулось в противоположную нормальной сторону, ступни раскрошило изнутри, и это уже не говоря о том, что когда парнишку тащили к повозке, то кто-то случайно упёрся на его здоровое с виду бедро, и самая толстая кость в теле треснула, сломавшись пополам. Бедняга умер не то от потери крови, не то от ещё более жутких причин, а Вейна сказала, что тот и раньше страдал от каких-то проблем с костями, но почти излечился, когда стал менкграитом.              Джесс спросил, чем прежде болела Вейна. Та пробубнила что-то про позвоночник и связки, вытекающие из чрезмерно большого роста, и развивать тему они не стали, потому что она неожиданно выплюнула собственный зуб.              Верхний Эвансфорт выглядел ещё хуже, чем тогда, когда они его оставили — дома стояли пустые и выпотрошенные, с прибитыми над выбитыми дверьми, гниющими кусками плоти. Язык, если хозяин посмел высказать своё недовольство или неправильно ответить солдату, отрубленная кисть, если кого-то из жильцов поймали на воровстве, а значения кишок Джесс не мог вспомнить, будучи слишком увлечённым попытками выяснить, как весь город ещё не вымер от болезней при такой антисанитарии.              Из оскалившегося осколками стёкол окна на короткую процессию проигравших завоевателей смотрела пустынная кошка, пробравшаяся через одну из множества дыр в защитных стенах. Глаза-бусинки с интересом наблюдали за рабами и хортшами, ненадолго останавливаясь на тех, кто казался зверю достаточно слабым, чтобы стать ужином. Когда скакун солдата, по имени Джан, споткнулся, в окне показалось ещё две кошки, а та, первая и самая крупная, плотоядно облизнулась.              Джесс поёжился и обогнал нескольких рабов, приблизившись к госпоже, ради особого случая пересевшей из повозки на хортшу. То, как выглядела Аксартдхатт, ему тоже совершенно не нравилось — пару дней, после того, как они встретились с Верховным, она будто бы собралась и вернулась к своему обычному весёлому, кровавому безумию, вслух размышляя о наказаниях для дезертиров и воров в Найитгхоре, а с головой Владыки Корвейлира почти не заговаривая, но затем огонёк энергии в ней начал постепенно затухать. Она мрачнела с каждым часом, кусала губы и ковыряла покрывшую ожог жёлтую корку на шее, улыбалась и оживала всё реже, короткими надрывными вспышками.              — Мы же можем убить здесь кого-нибудь напоследок? — его нормальный голос в звенящей тишине прозвучал так громко, что даже кошки испуганно скрылись в темноте дома. Пришлось прибегнуть к шёпоту, чтобы продолжить попытки поднять госпоже настроение. — Ну, я имею ввиду, Майлакхи же не знают, сколько народу умерло ещё тогда, при атаке, так что мы можем…              — Хочешь, убивай, — сухо отчеканила Аксартдхатт. Джесс ощутил себя совсем уж законченным кровожадным безумцем, нахмурился и попытался понять, как так вышло, что они с госпожой по сути обменялись ролями в диалогах. — А я хочу ванну, новую одежду и хотя бы десять часов сна в кровати.              Ему не нравилась эта спокойная и мрачная Аксартдхатт Кхаэрльмар, потому что на её фоне он выглядел крайне невыигрышно, хотя на самом деле, вероятно, был самым нормальным человеком во всём войске. Не ныл, не заламывал руки, стенаниями выпытывая у Святых, за что же ему все эти страдания, не ревел в ближайшую жилетку, не сокрушался о потерянном будущем, не ругал господ за поражение — не делал вообще ничего из того, что для всех остальных стало списком задач на каждый день. Джесс остался единственным, кто держался вопреки всему, кто не распускал сопли по поводу и без, кто никак не изменился после смерти Карлайда, и вот за это ему же и прилетали всякие колкие фразочки, указывающие на неправильную скорбь.              Джесс держался, что само по себе было подвигом, и плевать, что никаких усилий он для этого не прилагал! Его должны ценить!              Никаких усилий… Это раздражало, пугало и вынуждало думать, что все солдаты, утверждающие, что Кхаэрльмарель давно спятил и превратился в бесчувственное чудовище на побегушках у госпожи, были правы. Он ведь и впрямь ничего не почувствовал, когда стало ясно, что отец погиб. Ну, точнее, почувствовал, но будто бы где-то на границе сознания, мельком, как чувствовал при новостях о смерти очередного малознакомого истощённого раба — жалко, конечно, но как это должно отразиться на его мыслях и поступках? Джесс успокаивал себя тем, что после Йеленны и Эдаркхатт, после женщин Эвансфорт и Адека, после Корвейлира, после встречи с Кордалейн и её потухшим взглядом, после Старого Бога, его уже ничего не могло задеть. Пережив столько всего ужасного, он вполне логично потерял способность горевать, и просто не мог ничего чувствовать по-настоящему, так что…              Так и что?              А ничего. Главное, что он держался, не утратил чувство юмора, ещё мог улыбаться, думать о бытовых мелочах и строить здравые логические цепочки, оставаться нормальным, в конце концов. Каким именно образом у него всё это получалось, было совершенно не важно.              — Помогите тем, кому плохо, спуститься, — приказал он, когда до дворца, полностью занимаемого Кхаэрльмарами, по словам гонца из Эвансфорта, встреченного ими вчера, осталось метров сто. Солдаты смотрели на него со скепсисом. После мальчишки с ногами всем стало ясно, что таким мелочам, как покидание седла, стоило уделять побольше внимания и осторожности. — Сколько у нас офицеров? Хорошо, каждый берёт по десять менхи и прикрепляется к отрядам, пусть их командиры показывают, где можно расположиться. Посещение лекаря в течении суток обязательно, воду набрать сразу, пищу захватим перед отъездом…              Джесс понятия не имел, правильно ли командовал, но кроме него этим явно никто не планировал заниматься. Офицеры и менкграиты, как и госпожа, могла думать только о нескольких днях предстоящего отдыха, рядовые едва держались в сознании, а господин Кханрейлир и вовсе выглядел так, будто ничто мирское его больше не волновало.              На крыльце и ступенях дворца расположились построившиеся и нарядившиеся по всем правилам солдаты, салютовавшие и кланявшиеся прибывшим, но стремительно терявшие радостный настрой при виде количества вернувшихся с войны, при виде пустых мест там, где ожидали найти друзей и товарищей. Вздохнув, он соскочил с хортши под вялые мотивы гимна, выдавленные из труб и барабанов «местными» Кхаэрльмарами, вручил поводья какому-то мальчишке-слуге, вроде бы из Эвансфортов, закинул на плечо сумку с остатками вещей и уже собирался подняться по знакомым ступеням на крыльцо, где столько раз казнил рабов, когда встретился со взглядом Наэнны, приковавшим его к земле. Стало и впрямь до одури неловко, и не от того, что встреча господ, задуманная, как нечто торжественное, больше походила на спектакль пятилеток.              — Привет, — сказал Джесс и натянул на лицо вежливую улыбку. — Как дела?              — Просто обосраться, как замечательно, — сумрачно процедила менкграит, демонстративно скосив глаза на несколько сотен рабов, валившихся с ног от усталости, и ещё на пару десятков, вышедших их встречать. — Мы ж победили, сейчас только трусы от дерьма отмою и поедем в Магкхаст, дворец их грабить!              Джесс закатил глаза. Мало ему было кислых рож, наблюдаемых последние пару лун, так ещё и новые повылазили со своими претензиями, по неизвестной самому Богу причине обращёнными исключительно к нему. Как будто только из-за него военная компания пошла прахом, десятки тысяч рабов погибли впустую, а многоуважаемая Наэнна полгода торчала в гниющем городе, в компании отморозков! Действительно, кто ж ещё, как не Джесс Кхаэрльмарель во всём виноват? Он ведь один ходит с нормальным выражением лица, значит точно больше всех облажался!              — Ты поняла, что я имел ввиду, — он скрестил руки, краем глаза наблюдая, как жалкая кучка менхи, возглавляемая господами, втягивается в ворота. Оставалось только надеяться, что Аксартдхатт, воспылавшую к нему больной симпатией, не дёрнет приказать ему заниматься всеми докладами и сборами. — Есть ли связь с Найитгхором, умер у вас кто-то или нет, что происходило… Знаешь, вот эти дела!              — Прости, дорогой, что-то я переборщила с сарказмом, — едко выплюнула Наэнна, развернувшись на каблуках и зашагав по ступеням. Джесс только сейчас заметил серебристые нити в её обрубленных по плечи волосах. — У нас же совсем нет для этого никаких веских поводов, не так ли?              — Я понимаю, насколько всё плохо, но что мне теперь обосраться? — изо рта полезли все грубости, набившиеся в голову через уши за долгие дни путешествия.              — Сомневаюсь, что понимаешь, — она качнула головой, перешагнув через последние две ступени. Джесс фыркнул, а Наэнна поджала губы, проглотила колкости и посмотрела на него со смесью раздражения и опаски. — Связь сдохла двадцать шесть дней назад, но мы так и не разобрались, с нашей стороны или с их. Как только господин Карлайд забрал часть солдат и поехал к вам, местные придурки решили учинить уже свою провальную революцию, вырезали пару десятков наших, а мы их всех. Скажи спасибо Хонку, если бы не он, тебе бы сейчас было некому хамить.              — Хонку?! — Джесс поперхнулся воздухом и застыл в метре от входа. — Разве… Разве он ну… Он что, ещё здесь?              Отчего-то он был уверен, что старый ублюдок либо сдох, либо смылся в безопасный тыл под шумок. От одной мысли, что поганый муж Иллы ухитрился избежать всех опасностей из-за которых вымерло процентов девяносто всей армии, да ещё и стал местечковым героем, его скрутило сильнее, чем от смерти отца.              Тысячи куда более достойных рабов погибли, только чтобы грёбанный Хонк жил себе и здравствовал, готовясь принимать почести. А ведь мрачная и спокойная Аксартдхатт без вопросов кинет в него мешком с деньгами или новой должностью! Едва ли она запомнила, что именно с его женой Джесс спал, а если и запомнила…              — А почему не должен? — Наэнна вскинула брови. — Он сейчас будет докладывать, так что если хочешь испортить ему настроение, то придётся подождать.              Джесс уже не слушал. Вдруг Аксартдхатт решит, что рассказать Хонку о похождениях его жены — это прекрасная идея и уморительная шутка? Что тогда будет? Илла и так, если ещё жива, то находится в ужасном положении, а если на неё ещё свалятся обвинения в измене и гнев мужа, любившего распускать руки… Почему он такой идиот?!              Не дослушав рассказ Наэнны о том, как заговорщики чуть было не подожгли дворец вместе со всеми рабами Кхаэрльмаров, и только бдительность Хонка позволила им вовремя среагировать, Джесс влетел в смутно знакомые унылые коридоры дворца Эвансфортов, спотыкаясь и лихорадочно соображая, где именно мог проходить доклад. Наверное, в обеденном зале, где когда-то вырезали весь городской совет… А если нет?              Он не чувствовал страха или паники, только желание, нет, обязанность предотвратить любую утечку информации об Илле. Эмоции бились где-то на границе сознания, а на лицо неумолимо лезла нервная улыбка. Как он мог так сглупить и поделиться с госпожой фактом своих похождений? Зачем он это сделал? Джесс уже не помнил, но мог поклясться, что это было вовсе не обязательно.              — Кхаэрльмарель, тебя какая блоха укусила? — Наэнна нагнала его у лестницы, хмурясь и держась на расстоянии.              — Я должен присутствовать на докладе, — выдавил он, ощущая, как замызганные стены давят и вытаскивают со дна памяти того Джесса, который казнил и пытал людей, да ещё и с некоторым удовольствием, если держать в уме Маррамхаст. — Нельзя?              — Можно, конечно, но нахрена? — она скрестила руки под грудью и зашагала по ступеням. — Госпожа к себе ушла, а всё, что хочешь, и я тебе расскажу. Залы тут не резиновые, так что смысла не вижу в них набиваться сверх необходимого.              Джесс снова замер, прямо с занесённой для шага ногой, и вывернул шею, подозрительно всматриваясь в лицо менкграит, остановившейся несколькими ступенями ниже. Он не верил ей до конца, хотя никаких причин для этого не имел. Аксартдхатт вполне могла наплевать на доклад и завалиться спать сразу по прибытии, а Кханрейлир уж точно не был посвящён в тонкости его личной жизни.              — У меня только один вопрос, она и в пустоши с собой… останки везде таскала или это нововведение? — Наэнна отвела глаза, а затем будто бы собралась с духом и посмотрела прямо в его. — Святые, Кхаэрльмарель, да прекрати ты таращиться! У тебя зрачки больше кулака!              — Ей нравится голова, — не найдя аргументов для спора, он уставился себе под ноги и двинулся дальше.              — О, это всё объясняет! — менкграит всплеснула руками и напряжённо хмыкнула, качая головой.              — Дети Эвансфортов в порядке? — Джесс вспомнил, что он нормальный и должен заниматься нормальными делами. — Не критично, если нет, но не хочется лишний раз злить Майлакхов и их подсосов.              — Живые, про порядок сказать не могу, — Наэнна облегчённо выдохнула. — Пацану два полнолуния осталось, судя по виду, а девчонка… Ну, не моя больше проблема и слава Святым! Пусть Данир сам с этим разбирается!              — Хорошо, — он пожал плечами, морщась от назойливой тянущей пустоты в животе. Стоило поесть. — Вы столовую организовали или каждый где хочет жрёт?              — Второй этаж снизу, там раньше склады были, — она остановилась на лестничной площадке, повернувшись к нему. — Комнат десять, выбирай любую. Спальня твоя, где была, там и осталась, все после тебя брезговали.              Джесс усмехнулся очевидной гиперболизации… или нет? Впрочем, неважно. То, что кроме Адека он так и не завёл боевых товарищей, а только нажил недоброжелателей, было очевидно и совсем не обидно. Это было даже к лучшему, ведь в отличие от остальных выживших ему не приходилось оплакивать десяток мертвецов.              — За девчонку свою переживаешь? — после минуты тишины, спросила Наэнна.              — Да, — Джесс прикусил губу, надеясь, что не врёт, и Илла действительно ещё вызывала в нём те же чувства, что и раньше. Надеясь, что с ней не будет также, как со смертью отца. — Я отсылал ей денег, так что, наверное, она в порядке.              — Деньгами заразу не вылечишь, — она опустила глаза и повела широкими плечами, а он вспомнил, что у Наэнны в Найитгхоре осталось двое детей. — Так, ладно! Прав ты был, то, что всё плохо, не значит, что надо всем господством под себя сраться! Только ради всех Святых, не улыбайся, когда про потери спрашивать собираешься, это я такая добрая, а мужики тебя поколотят!              Джесс кивнул и медленно повернулся, готовясь спускаться обратно. Он не устал, он ещё совсем не устал, и после приёма пищи надо будет ещё кучу всего переделать… Интересно, какого сейчас солдатам будет есть обычное мясо, после человечины, потреблённой в пустоши? Плевать, надо ведь удостовериться, что все доступные ресурсы загрузят в повозки, удостовериться, что эти повозки вообще откуда-то возьмут, что у местных нет оружия под рукой, чтобы напасть на них со спины на пути в Найитгхор… Очень много всего. Куча нормальных дел для единственного нормального раба.              По пути Джесс пристроился к смешанной толпе солдат, вернувшихся только что и оставшихся в Эвансфорте, и подслушал, что последние несколько десятков дней рабы развлекались тем, что отстреливали из луков всех, — кроме красивых женщин, разумеется, — кто пытался подняться из нижнего города, и пиком мастерства считалось попасть в наглеца, когда тот ещё находился на лестнице, но не на последнем пролёте. Подъёмники вырубились сами, и теперь другого пути наверх у отчаявшихся не имелось. Он вспомнил о девочке, Элле, и скривился, осознав, что та либо погибла, либо хуже, чем погибла.              Солдаты вяло посмеивались, вслух размышляли о своих семьях — многим было не к кому возвращаться, потому что их дети, жёны или мужья также участвовали в войне, — о том, стоит ли тратить деньги, полученные на службе или лучше приберечь их на самый чёрный день, о том, осталась ли ещё у денег цена, если от господств Кхаэрльмары больше не зависели. Кто-то даже сказал, что теперь Аксартдхатт выпустит новые деньги, другие и рабочие, но его оборвали напоминанием о том, что все металлы и прочие ресурсы пойдут на выплаты по долгу. Высокая, бритоголовая женщина заявила, что отныне всех рабов обяжут ежедневно ездить в пустошь на охоту и собирательство, потому что городских ресурсов не будет хватать на обеспечение всех жителей, а какой-то мужичок высказал идею, что всех, кто не работает официально, надо использовать в качестве этих самых кормящих жителей ресурсов, но его быстро заткнули, когда вернувшиеся менхи помрачнели и принялись изучать полы с преувеличенным интересом.              — А что такого? — мужичок развёл руками. — Карраттакам можно, а нам нет?              — Тебя первым на колбасу пустят, ты ж до войны ни дня не отпахал, — бритоголовая фыркнула и покосилась на Джесса с опаской. — Слушай, Кхаэрльмарель, мы просто так болтаем, не надо госпожу тревожить.              Он вяло кивнул, а солдаты осмелели.              — Я вот думаю, а если пол Найитгхора померло и жрать нечего будет ещё долго, то что со шлюхами? — низкорослый парнишка почесал затылок. — Платить то им нечем…              — Подешевеют! — радостно воскликнул мужичок-затейник. — А ещё лучше, если госпожа им прикажет замуж выходить, чтобы это… Популяцию пополнить! Представь сколько красивых баб к нам липнуть будет, как к ветеранам, а?              — Не-ет, я не хочу, чтобы у меня жена была шлюха! — паренёк помотал головой и надулся. — Вся зараза Найитгхора и мне на хер? Ещё чего!              Джесс определённо остался самым нормальным.              Помещения, превращённые в столовую, оказались довольно маленькими и тесными, несмотря на то, что стеллажи в них разломали и превратили в лавки. На каждой двери ещё виднелись надписи, обозначавшие то, что хранилось прежде в той или иной комнатушке, и солдаты посмеивались, тыкая друг в друга пальцами и называя «скоропортившимися продуктами», «хлебобулочными изделиями» и «засоленными овощами», в зависимости от того, кто где предпочитал обедать.              — Булочки, сжимайте булочки, среди вас теперь Кхаэрльмарель! — громким шёпотом поделился кто-то, торопливо скрывшийся в толпе.              Джесс, вошедший в комнату и успевший забиться в угол, задумался о том, как вообще ухитрился заслужить такую сомнительную славу. Он, вроде бы, не делал ничего сверх того, что делали остальные, разве что в какой-то момент чересчур придирался к соблюдению устава и нередко выступал в качестве исполнителя наказаний за нарушения, но этого определённо было недостаточно, чтобы прослыть чумным. Да, он не общался ни с кем, после Адека, только с госпожой, но опять же, неужели только за это его можно было так сильно не любить, что даже титул менкграита не сдерживал потоки издёвок?              Впрочем, плевать. Его же не задевало, а солдатам вероятно становилось легче после дежурного сброса желчи. Пусть себе хихикают, может им от этого будет проще переносить все надвигающиеся тяготы. Он был не против, ощущая, что с остальными рабами находился в непересекающихся между собой мирах.              Интересно, как бы они отреагировали, если бы узнали, что именно от него зависит судьба всех господств, и именно он заключил сделку со Старым Богом?              — А вы слышали, что случается с менкграитами после смерти? — выпрямив спину и приняв из рук дежурного тарелку супа и хлеб, поинтересовался Джесс. Ему нравилось рассуждать о теме, в которой никто не разбирался столь же хорошо, как он. Ну, и как маленькая госпожа, но она больше не считалась. — Я тут просто…              — Слышали! — перебил его улыбчивый солдат лет на десять постарше, на чьём слегка оплывшем от выпивки лице хорошо сохранились черты былой красоты. Они прежде виделись, но особо не общались, и Джесс не мог вспомнить даже его имени, не говоря уже о прочем. — Кхаэрльмарель, поверь, все уже в курсе, что ты сменил религию, но мы, пожалуй, останемся при Святых!              — Нет, Марк, ты погоди… — другой солдат, сидевший плечом к плечу с красавчиком, подался вперёд. — А нормально вообще, что мы ещё при Церкви? Авлеики же Майлакхов поддерживали, некрасиво как-то… Может и стоит?..              — Стоит стать староверами, как Эвансфорты, которых мы пинаем? — Марк фыркнул, достав из-под лавки бутыль. — И вообще, у нас будет своя Церковь, с нашими Святыми!              — Я не старовер, — буркнул Джесс и куснул хлеб, на вкус оказавшийся помоями, по сравнению с тем, что подарил им Дхаскар Майлакх. — Старый Бог вовсе не такой хорошенький, как Эвансфорты считают, он злобная тварь и…              — И вот это, друзья мои, мы слушали сто дней, — его снова перебили, но на сей раз это был Джан, которого тут же принялись громко и наигранно утешать. — Кхаэрльмарель, прости, но ты либо иди к овощам проповедовать, либо не порть аппетит! Сколько можно? Скоро кровь из ушей польётся не только у менкграитов господина Карлайда, но и у меня!              Джесс пожал плечами и заткнулся, решив попытать удачу с супом. То, что эти олухи не хотели воспринимать очевидную истину о мире, в котором так-то жили, только потому, что человек, её высказывающий, им не нравился — их проблема. Весело будет, если кто-то из них доживёт до войны со Старым Богом. Тогда они поймут, что зря его не слушали.              …Кажется, он нашёл ещё одну причину пропасти между ним и остальными менхи.              Ему не было обидно, скорее странно. Все вокруг над ним смеялись, недолюбливая, считая сумасшедшим, но из-за его титула не прогоняли, а терпели. А он им это позволял, хотя легко мог отправить всех весельчаков под плеть. Позволял, потому что знал, что тогда пороть придётся всю оставшуюся в живых армию, а потом сидеть вообще в одиночестве или, что хуже, в компании Аксартдхатт.              — Поверить не могу, что Хонк реально всех спас… — Джан, проглотивший порцию, припал губами к пущенной по кругу бутыли. — Дурак же, да ещё и подлиза.              Может они его и не любили, но Джесс определённо начал испытывать к «булочкам» глубокую симпатию.              — Поэтому и спас! — хохотнул Марк. — Его Наэнна попросила какие-то бумажки сделать, расписание дежурств, вроде, так этот олух шесть часов над одним листом сидел, а спать пошёл под утро! Вот и встретил Эвансфортов, когда те не ждали!              — И то, потом штаны отмывал, — его друг хихикнул. — Вот такой теперь уровень героизма у Кхаэрльмаров! Интересно, а если я поссать выйду посреди ночи и газ обнаружу, мне за мою бдительность господа тоже спасибо скажут?              — А ты выходи почаще, глядишь прокатит, — поддакнула незнакомая женщина, глотнув из бутылки.              Часть солдат, в основном новоприбывшие, схлынули и отправились спать, и в комнатке стало чуть менее тесно, но чуть более уютно. Джесс расслабился, наблюдая за едва уловимыми перепадами напряжения в желтушной лампе, выставленной посередине помещения на манер костра. Суп оказался дрянным, но не настолько, чтобы его не есть.               — Поздравить что-ли Хонка с новым почётным званием героя-зассыхи, — Марк усмехнулся и махнул бутылью в сторону Джесса, предлагая выпить за компанию, а тот решил не отказываться. Рабы явно начинали относиться к нему чуть лучше, когда он молчал и следовал за толпой. — Всё лучше, чем титул шлюшьего муженька!              Кислая, бьющая в нос дрянь, встала поперёк горла, и Джесс не выплюнул питьё только потому, что все мышцы разом отказали от удивления.              — Что? — почти беззвучно выдавил он, не понимая, каким образом его связь с Иллой всплыла, и почему рабы решили обсуждать это прямо при нём, при прямом участнике событий. — Что вы…              — А-а, точно, ты же не в курсе! — второй болтливый солдат хлопнул себя по лицу и пихнул Марка локтем, не замечая затравленного выражения лица Джесса из-за ударившего в голову алкоголя. — Давай, введи сира-менкграита в курс дела! А то какое-то неуважение выходит!              — Как будто сиру-менкграиту дохера интересны устаревшие сплетни с восьмого уровня Найитгхора… — Марк поморщился, хотя загоревшиеся в тёмных глазах огоньки отчётливо выдавали желание быть уговоренным. Джесс подавил позыв нахмуриться и натянул на лицо подобие улыбки, запоздало осознав, что «устаревшие сплетни» об Илле — странно, он не знал, что она когда-то жила на настолько низком уровне, — не были связаны с ним. — Да и про героев такое болтать нехорошо…              — Да хорош ломаться, как целка! — второй закатил глаза, а Марк захихикал и хлопнул себя по колену, заговорщически щурясь и клонясь к лампе. Оставшиеся трое солдат заинтригованно посмеивались, а Джесс сомневался, что готов услышать те события из жизни Иллы, какими она с ним отчего-то не поделилась. — Давай, все и так в курсе, один Кхаэрльмарель сидит ни сном, ни духом! Ты ж смешно рассказываешь…              — Ладно! — Марк шумно фыркнул и принялся давить рвущееся наружу хихиканье, качая головой. — Короче, я ж тоже с восьмого, как жена нашего героя-спасителя! Только я лет десять назад с менкграитом госпожи познакомился, сейчас имя уже не помню, но старый такой и занудный, как сама смерть… В общем, через арену на четвёртый вылез!              — Так, — Джесс сглотнул и нахмурился. — А И… и что там с женой?              — Кому жена, кому общественное достояние! — отпив ещё немного, Марк хмыкнул. — Илла её зовут, хотя у нас её только по заду и сиськам узнавали! Вот такие сиськи, и это ещё лет пятнадцать назад были, а сейчас, наверное, вообще любая корова обзавидуется!              Джесс поморщился, стараясь не думать о том, что грудь у Иллы действительно была более чем впечатляющая. От того, с каким пренебрежением о его любимой говорил этот придурок, внутри что-то скручивалось и давило на рёбра и глотку, лезло наружу протестом, который не так-то просто получалось сдерживать.              — Она в моём отсеке жила, с мамашей да братцем мелким, папаша их, бездельник тот ещё, в пустоши сдох, да и брат тоже потом откинулся, не то от кашля, не то от того, что мать в пятый раз за день с лестницы спустила, — продолжил пояснять Марк, покачиваясь на лавке, пока его дружок придушенно хихикал. — Так вот мамка у Иллы бухала, как не в себя, а на работе её с роду не видели! Спрашивается, откуда бабло и за какие такие заслуги её из комнаты не вытурили? Они ж с левым дедком одним жили…              Каким местом эти семейные обстоятельства делали шлюхой Иллу, а не, например, её мать, Джесс всё ещё не понимал, зато в груди расцветало всё большее сожаление перед и без него настрадавшейся женщиной.              — Короче, история в чём, — Марк встряхнулся, осознав, что слегка отошёл от основного смысла рассказа. — Мне четырнадцать лет, всё при мне, выхожу я значит однажды вечерком на площадь, после работы с парнями посидеть и выпить! А тут Илла с её сиськами, на мостике торчит, как обычно, когда у мамаши её белка в голове заигрывала… Я и говорю, мол пойдём с нами посидим, чего одной маяться?              — Так, стоять, это реально прям в тот вечер было? — перебил второй, поперхнувшись кислятиной из бутыли. — Я думал вы до этого хотя бы пару раз погуляли…              — Да мне и часа не потребовалось, чтоб она сама мне на шею прыгнула! — Марк прыснул, улыбаясь так, будто «тот вечер» был главным событием в его жизни. — Причём ладно бы я был при деньгах или типа того, так нет же! Стакан водки, тухлая картошка, и вот у нашей Иллы коленочки уже разъезжаются! Она мне ещё что-то плела про первый раз, но что-то я сомневаюсь, что целые девки за жратву ноги раздвигать готовы.              — Да какая жратва, они у Иллы в принципе не сдвигались… — его друг фыркнул, постукивая пальцами по пустой тарелке. Джесс молчал. Пустота внутри отчего-то не заполнилась едой. — Мы про мамашу зачем сказали, она ж страшная была, как Дитя Разлома! Мне ещё отец говорил, мол старая карга пыталась его охомутать, так тот сбежал от этой обвислой туши босиком, куда ей своим телом, а не дочуркиным проживание оплачивать! А папаша у меня не сильно разборчивый, его потом за овцу одну судили…              — Овцу в смысле которую едят, а не которая твоя мамка? — Марк расхохотался толкнув дружка в плечо так, что тот выронил тарелку.              — Пошёл ты! — он скривился. — Ну было и было… Короче, все и до этого подозревали, что Илла долго не ломается, а после вот этого дамского угодника всё окончательно ясно стало! У нас девчонки после старой-доброй Иллы на лавку старались не садиться, мало ли, чего подхватят!              — Хонк, конечно, гений, подобрал, так подобрал… — Марк утёр слезящиеся от смеха глаза и покачал головой. — Спорю на что угодно, там из трёх детишек дай Святые один его, а остальных Илла по всему Найитгхору собирала!              — Зачем по всему, если она на подъёмнике работала?              — Точно! — его уже трясло от хохота, а Джесс чувствовал… — У меня ещё сестра шутила, что если Илла на смене, то наверх мужей одних отпускать нельзя! Там же кабина промышленная долго едет, а возят всякие фрукты-овощи… Один отсос и мешок пропавший искать никто не станет!              — Один у меня вопрос, ну если ноги у тебя не сдвигаются, то зачем мужику голову морочить, пошла бы в бордель, — второй солдат слегка посерьёзнел и почесал бритый затылок. — Была бы порядочной проституткой, а не подзаборной шалашовкой!              — Тоже мне нашёл, кого жалеть, — Марк облизнул губы. — Хонк, конечно, придурок, но знал же, на что подписывался! Ходит теперь такой недовольный, как будто монашку себе откопал, а та взяла и начала блядовать на пустом месте!              — Ну, справедливости ради, за такие сиськи, и я бы брюхатую подобрал… — с сомнением протянул он. — И всё равно дерьмо какое-то!              — Ну тебя, таких, как Илла, ценить надо! Кто ещё тебе даст за стаканчик, а?              — Вот не надо её невинной выставлять, только потому, что тебе от неё перепало! — солдат закатил глаза. — Помнишь, чем история с мамашей кончилась?              Марк, успевший развеселиться, неожиданно помрачнел.              — Ладно, мой косяк… — он медленно встал, кривясь и смущённо кусая губы. — Да твою мать, мы походу Кхаэрльмарелю мозги отъебали своими разглагольствованиями! Ты посмотри на него, мужик сейчас блеванёт!              Джесс поднял глаза от пола. Пустота разрасталась, мешала дышать.              — Всё нормально, — он же держался, даже когда умер отец, разумеется он в норме после дурацких сплетен. — Просто голова болит… Что там с мамашей?              — Померла она, повесилась, — Марк подозрительно на него покосился и нахмурился, привалившись к стене. — Я сам не застал, но мне сестра говорила, что старуха к ним с Хонком каяться и проситься пришла, мол помираю от голода, приюти… Не то, чтобы я на такую дуру у себя в доме согласился, но не гнать же её шваброй, как Илла! У нас тётки ещё болтали, что старуха и не повесилась вовсе, а Илла её с лестницы насмерть спустила, а потом с моста свесила, чтоб не никто не узнал… Может и так, а может и нет.              — Чего нет-то? — второй тоже поднялся, под шушуканье слушателей. — Она ж потом ублюдка очередного потеряла, а у моей матери такое только от ношения тяжестей было! Илла небось с Хонком живёт и колотить себя позволяет только потому, что тот все её секретики знает и рассказать может!              — А Хонку нахера тогда её терпеть? — Марк фыркнул, но без особой уверенности. — Не за одни же сиськи.              — Так тот тоже на руку не чист, — солдат усмехнулся. — Помнишь история ходила, что в его отряде пацана малолетнего деды насмерть забили?              — Ага, а ещё у свата брата твоей бабка хер отсох, потому что ему пустынники что-то там наколдовали! — Марк закатил глаза и ослабил пояс. — Хорош байки размазывать, это уже совсем какой-то бред пошёл!              — Так Кхаэрльмарелю вроде такое нравится, — парировал он, уставившись на Джесса с таким видом, будто ждал отмашки к продолжению развития теорий. — А то, что пустынники колдуют, вообще-то все знают, так что не надо меня дебилом выставлять!              — У тебя отец овцу выебал, ты дебил по крови, — невозмутимо отозвался Марк, закончив возиться с поясом. — Мне даже говорить ничего не надо… Слушайте, а пойдём Эвансфортов стрелять, а? У меня как раз смена у спуска!              Солдаты радостно загомонили, а пустота Джесса поднялась из живота и торса в голову, выдавив все звуки, мысли и эмоции. Когда ему предложили пойти с остальными, он только промычал что-то невнятно-отрицательно, ощущая, что действительно вот-вот расстанется с супом, и даже не понял, в какой именно момент остался в комнате один.              Лампу не погасили, и та продолжила рябить неровным желтушным сиянием. В ушах стоял звенящий гул, синхронизировавшийся с пульсацией единственного источника света. Джесс зажмурился, закрыл лицо ладонями, упираясь локтями в колени, и застонал, но звук не дошёл до мозга, утонув в звоне. Он чувствовал себя так, будто его облили грязью, дерьмом и гноем одновременно, облили не только снаружи, но и изнутри. Липкая субстанция проникла под кожу также, как кошки и песок набились в город, через одну из незаметных, плохо охраняемых щелей.              Всё нормально. Он в порядке. Подумаешь, глупые, беспочвенные сплетни…              А если нет? Что если всё, рассказанное безмозглыми солдатами, было правдой хотя бы частично? Джесс считал, что знал Иллу, что между ними царило полное доверие, ведь только ему она рассказывала о своих трудностях, но точно также он когда-то был уверен и в том, что знал Новый мир… Новый мир, где, как оказалось, заправляли Боги, а не Святые или Первые Свет с Тьмой. Мог ли он стать первым, с кем Илла изменяла мужу, или это и впрямь было её обычным развлечением? Не от того ли она старалась держать его на расстоянии, что имела ещё пару любовников на стороне и не хотела, чтобы он о них узнал? Нет, Джесс её не осуждал, ведь с таким мужем любая женщина бы искала утешения, но… Разве она не могла рассказать ему обо всём честно, хотя бы из уважение к тем чувствам, которые к нему питала?              А были ли чувства?              Илла призналась в любви только тогда, когда поняла, что беременна — вопрос ещё от него ли и от кого конкретно, — а до этого… Нет! Джесс же знал, видел, что она хороший человек, с которым просто случилось много плохого! Илла бы не стала так с ним поступать, не стала бы врать! Но Хонку же врала… Потому что тот этого заслуживал, а Джессу она всегда желала только лучшего!              Илла не могла даже детей своих пороть за шалости, какое убийство матери? Илла почти всегда стеснялась целовать его первой, всегда ждала, когда Джесс к ней полезет, какой секс со всеми подряд? Даже если она действительно тогда переспала с этим Марком… Ей же было лет двенадцать! Все в таком возрасте совершают ошибки, а потом стыдятся их всю оставшуюся жизнь! Илла не говорила ему о слухах, которые ходили о ней на восьмом уровне, потому что думала, что он из-за этого начнёт её осуждать или вообще бросит! Она же столько раз повторяла, что недостойна его, а он не понимал причины…              Как он смел в ней сомневаться?              А как эти ублюдки вообще смели разбалтывать про неё такую грязь, да ещё и под соусом смешков, будто такая трагедия, как ужасное детство и кошмарные слухи, сопровождавшие кого-то всю жизнь, были чем-то забавным?! Святые, да как этому Марку хватало наглости хвастаться тем, что он лишил девственности двенадцатилетнюю девчонку?! Джесс же помнил Кордалейн в этом возрасте, помнил Адека, это же совсем ещё дети! Насколько плохо было Илле, если та согласилась с кем-то переспать за еду? И согласилась ли она, потому что он прекрасно знал, как солдаты любят сглаживать углы в отношении своих подружек на один раз… Это же какой-то пиздец!              То есть мало того, что Илла терпела ублюдка-мужа десять лет, так ещё и сносила грязные сплетни, ходящие по всему нижнему городу по милости одного напыщенного обмудка?! Ох, извините, двух напыщенных обмудков, без всякого повода решивших раз и навсегда испортить жизнь девочке, выживающей с беспробудно пьющей матерью, а потом хваставшихся этим всем в радиусе километра!              То есть всё это время Илла так сильно боялась рассказать об этом хоть кому-то, что тянула этот груз в одиночестве, хотя могла разделить его с Джессом?              Пустота, похожая на раздувавшийся всё сильнее, ярморочный резиновый шар, разорвалась и лопнула с диким, оглушительным треском. Если бы этот Марк не воспользовался Иллой пятнадцать лет назад, если бы не рассказал об этом всему отсеку, то она могла бы прожить совершенно другую, намного более счастливую жизнь, как минимум потому, что нашла бы мужа получше, чем грёбанный Хонк, оказавшийся единственным, кто согласился вытащить «испорченную» девочку из абсолютной нищеты! Да, может тогда Джесс бы никогда её не встретил и не полюбил, может не смог бы держаться за мысли об Илле и их малыше, спасаясь от реальности, но какая разница, если бы тогда Илла была счастлива?!              Джесс Кхаэрльмарель определённо остался самым нормальным и сохранил здравый рассудок после смерти отца, ведь только его смущала история, в которой два конкретных ублюдка смеялись над разрушенной их же руками жизнью невинного человека.              Ему придётся с этим разбираться, потому что никто другой этого делать явно не планировал. Господам плевать на беды рабов, а остальные солдаты тоже лишь посмеются над весёлой сплетней, связанной с героем-Хонком. Наэнна? Как будто ей вообще есть дело хоть до чего-то, что отяготит её сильнее дежурства!              Ему придётся с этим разобраться.              Он должен с этим разобраться, просто чтобы хоть как-то загладить свою вину перед Иллой, оказавшейся беременной и беззащитной посреди голода и эпидемии из-за него.              Он должен разобраться с ними, просто чтобы ощутить хоть что-то, кроме пустоты, что-то приятное, вроде того, что чувствовал, когда вершил справедливый суд над наместником Маррамхаста, отпускал Эллу или казнил идиотов-бунтовщиков.              Джесс помнил, где располагалась лестница в нижний Эвансфорт, помнил, что ушедшие вместе с Марком и его дружком солдаты, изрядно напились, и в отличие от сладкой парочки не были обязаны оставаться на посту, помнил, что его изгвазданную в грязи всей пустоши одежду, в любом случае полагалось сжечь или пустить на тряпки, помнил, что отцовский кинжал… Нет.              Нет, он просто с ними поговорит, объяснит, какую ужасную вещь они сделали, может ударит по рожам пару раз, а потом потребует материально компенсировать Илле нанесённый вред. И совсем не важно, что кинжал, подаренный Карлайдом, наиболее справедливым и сочувствующим менхи господином, подходил для разбирательств, как нельзя лучше. Джесс же не сумасшедший, чтобы убивать своих без суда и следствия.              Джесс абсолютно нормален, ведь в отличие от остальных рабов и Аксартдхатт, он прекрасно справился с потерей Карлайда, выдержал, не пошатнувшись. Его считали безумцем только за бездоказательные рассказы о Богах, но на самом-то деле он не сумасшедший. Он сохранил возможность улыбаться и шутить, перебрасываться с госпожой колкостями, наслаждаться вкусной едой, заниматься делами и здраво рассуждать, а значит, остался самым нормальным человеком во всей армии.              Не станет он никого убивать… Но кинжал всё же стоило сдать на чистку.              Поймав паренька из обслуги, он приказал отнести всё его оружие мастеру, а также закинуть в душевые новый комплект одежды. Те как раз располагались по дороге к лестнице, и на обратном пути Джесс планировал наконец с удовольствием помыться. Ну, если на этот раз Наэнне не приспичит туда заглянуть.              Избавившись от кинжала и тяжёлого жилета, Джесс ощутил не только физическое, но и какое-то внутреннее облегчение, улыбнулся и взлохматил отросшие волосы на затылке, вьющиеся куда сильнее, чем он помнил. Всё будет нормально. Он просто растолкует двум идиотам, где и когда те были не правы, вежливо, без свидетелей, чтобы не позорить сослуживцев. Совершит благое дело.              Узковатый, мрачный коридор, выводящий к лестнице ни капли не испортил настроения, но в тот момент, когда из бокового ответвления неожиданно вылетели двое рабов, знакомых по «булочкам», Джесс слегка опешил.              — Кхаэрльмарель! — выкрикнул один из них, не сбавляя шага. — Девчонку Эвансфортов не видел? Наэнна потеряла, пока ваших встречала!              Он моргнул и помотал головой, задаваясь вопросом, каким именно образом семилетняя соплячка ухитрилась улизнуть от потрёпанной, но всё ещё работоспособной армии. Если Наэнна ещё и её прикованного к постели братца потеряет, то Джесс окончательно перестанет её уважать.              Хихикнув фантазии, в которой мальчишка-колясочник удирал от разъярённой толпы солдат, он приблизился к открытой шахте отключившегося подъёмника и замер, ощущая, как дурацкая улыбка на губах борется с паническим страхом высоты. Он ведь так и не перестал задыхаться от ужаса при виде пустого пространства, отделяющего его от земли… Улыбка стала шире. Глупость ведь неимоверная, пережить войну, но до сих пор трястись от такой мелочи!              Глупый страх. Настолько глупый, что иметь таковой будучи самым вменяемым человеком во всей армии, просто смешно.              Джесс склонил голову набок, вцепился рукой в створку-решётку и заглянул внутрь. Внизу, метрах в двадцати пяти, где остановилась кабина, лежало что-то светлое, отчётливо выделяющееся на фоне общей темноты шахты. Кости. Это были обглоданные подчистую, сложенные в кучу кости. А вот там, совсем рядом, бурое пятно с неровными краями… Нет. Два пятна, побольше и поменьше, и ещё два, совсем маленькое и продолговатое, да ровное, квадратное. Тело, половинка тела, рука и люк в кабину.              А он ещё задавался вопросом, куда после Эвансфорта запропастилась часть Детей Разлома… Вот туда. В нижний город, где были заперты беззащитные рабы, лишённые доступа к заводам, производящим огнестрельное оружие, и складам. Заперты наедине минимум с дюжиной кровожадных чудовищ-людоедов, где единственный выход из этого кошмара охранялся пьяными идиотами с луками.              Вероятно, весельчаки, отстреливавшие рабов, стаскивали сюда тела — нести-то совсем немного, метров двадцать, — и скидывали вниз, а Дети их пожирали. Высота большая, но не настолько, чтобы гарантировано и мгновенно погибнуть при падении. Вероятно, если беглец не умирал от стрелы, то мог остаться в живых и после сброса в шахту, остаться живым и сознающим, что из крошечного тёмного люка скоро вылезет чудовище и начнёт жрать его прямо так, не убивая.              Джесс не смог побороть желание проверить теорию, сглотнул и постучал свободной ладонью по решётке. Лязг бурным эхом разошёлся по шахте, и потребовалось меньше минуты, чтобы из тёмного квадрата показалось серое лицо. Он горько усмехнулся, не чувствуя радости от собственной правоты, и уже хотел уйти, но Разломный неожиданно выбрался из люка целиком, встал на ноги, тянясь к нему в ожидании нового лакомства. Даже с такого расстояния было видно, что трёхметровое чудовище дотягивалось до оборванных тросов, а значит, в теории могло выбраться наверх.              Стало страшно.              — Кхаэрльмарель? — удивлённый голос Марка донёсся со спины. Джесс не мог пошевелиться, боясь отвести взгляд от одичавшего монстра и упустить момент, когда тот полезет вверх. Впервые за жизнь он подумал, что высота была недостаточной. — Ты из-за девчонки? Её здесь нет, нас уже спрашивали…              Заслышав знакомый голос, Дитя склонило голову набок, попятилось и село на корточки, разве что ладошки между собой не потёрло.              — Я случайно задел решётку, — шёпотом соврал Джесс. — Оно вылезло. Что делать?              — Дайка я… — он заглянул в шахту и улыбнулся. — А, это Тихоня! Не бойся, он ссыт наверх лазить, скоро свалит…              Из люка показалось второе лицо.              — Так, а вот это Мамаша, — куда менее невозмутимо констатировал Марк и подслеповато прищурился, подавшись вперёд сильнее, чтобы рассмотреть чудовище. — Видишь у неё на роже шрам? Тоже вряд ли полезет, но без жратвы для своих сосунков не уйдёт, и будет сидеть тут до…              — А ты правда переспал с Иллой, когда ей было двенадцать? — Джесс успокоился и облегчённо выдохнул, уяснив, что столкновение с Разломными ему не грозит, но в груди всё ещё шевелилось что-то удушающе-давящее, что-то, что он интерпретировал, как отголосок страха высоты. Пора было приступать к тому, зачем он сюда пришёл, к воспитательной беседе. — А потом рассказал всем, что она шлюха?              — Было, — Марк хохотнул. — Только болтал в основном этот сын овцы, а я…              Джесс улыбнулся. Джесс вспомнил, как выглядела в двенадцать Кордалейн, и что ею прямо в этот момент тоже пользовался один хвастливый весельчак, вспомнил, как Илла стойко держалась при всех невзгодах и оставалась нормальной, как и он, вспомнил, как она натянуто улыбалась, когда он делал комплименты её груди, вспомнил уродливую пустоту, как оказалось, так и не покинувшую его до конца. Джесс плотнее схватился за решётку, а свободной рукой толкнул Марка в спину.              Лязгнула створка, но уже другая, та, за которую держался Марк, лязгнула и вытянулась, позволив онемевшему от неожиданности рабу повиснуть над пустотой. Джесс слишком боялся отпускать свою опору, слишком боялся полететь следом, поэтому просто сдвинул створку обратно, под скрежет металла и хруст ломаемых пальцев, попавших в сочленения подвижной решётки.              Марк испустил странный, сдавленный хрип, и посмотрел на него с удивлением и замешательством, но без укора, будто не мог поверить, что Джесс это сделал, не мог понять, за что и почему. Ему не понравился этот взгляд. Так смотрели невинные жертвы, а этот ублюдок таковым точно ни был.              Джесс ослабил створку и только тогда человек, падающий в темноту, закричал. Глухой стук оборвал крик. Марк приземлился на недоеденное, оставленное гнить тело. Кажется, Дети Разлома настолько зажрались и обнаглели, что начали выбирать себе еду по ряду неизвестных критериев. Джесс склонил голову набок, присел на корточки, всматриваясь в далёкие фигуры со странным интересом, облегчившим дыхание, ослабившим давление на грудной клетке, заполнившим часть пустоты.              Тихоня, испуганно отскочивший в сторону при ударе, осмелел, приблизил лицо к Марку и замер, будто бы принюхиваясь, будто бы удивляясь, что давно знакомый повар внезапно сам оказался у него в тарелке. Четырёхпалая лапа осторожно коснулась грудной клетки, отчётливо движущейся в такт рваному дыханию. Мамаша выбралась на крышу кабины и куда более бесцеремонно пихнула изломанное тело. До ушей донёсся слабый хрип, а следом и урчание, отпугнувшее бедного Тихоню и заставившее его забиться в угол.              А затем произошло то, что заставило Джесса вспомнить простую, но невероятно жуткую истину — Дети Разлома были ближе к менхи, чем к чудовищам.              Мамаша села на корточки и пугающе человеческими, осмысленными движениями принялась раздевать Марка, из-под тела которого растекалась тёмная лужа. Сняла жилет, покрутила в руках, приложила к груди, убедилась, что тот не налезет, и отбросила в сторону. Сняла рубаху, прежде застопорившись с пуговками и со злости разорвав ту от ворота до самого низа, тоже примерила, но на сей раз осталась довольна и аккуратно положила рядом с люком в кабину. Стащила штаны вместе с поясом, оголив ноги, из которых торчало пару костей. Сапоги её не заинтересовали, будто она и так знала, что на её по-кошачьи вывернутые ступни те не подойдут.              Тихоня издал жалкий, удивительно высокий для такой туши звук. Целый ряд звуков, так похожих на речь, что Джесс почти понял, что он имел ввиду. Мамаша сурово, но беззлобно рыкнула и отстранилась, позволив ему приблизиться. Тихоня облизнул окровавленные ноги, опасливо поднял голову, ожидая разрешения, а получив его, откусил от бедра целый шматок мяса, помогая себе когтистыми руками. Джесс услышал стон, и часть пустоты опять затянулась. Марк мучился, как мучилась Илла.              Неожиданно Мамаша вскинулась и издала мягкую, почти нежную трель, и из люка выбрались два ребёнка, полутора метров высотой, подгоняемые посуровевшим рявканьем матери. Джесс отчего-то понял, что и Тихоня был её сыном, только выросшим, и явно не самым любимым. Дети Разлома ухватились за конечности Марка, и одновременно потянули каждый в свою сторону, четвертовав того настолько медленно и грязно, что Джессу захотелось спуститься и показать, как это делается правильно.              Один из малышей, успевший обглодать предплечье, оторвал Марку член и принялся тыкать им в братика или сестрёнку, мирно жующего плечо, пока мать была занята бедром и не могла вовремя заметить и пресечь шалости. Джесс улыбнулся, когда второй малыш не выдержал подначивания, зашипел и начал отрывать от тела мелкие части, уши, пальцы и язык, бросаясь теми в подлого сиблинга, а Мамаша зарычала на невинного бедолагу и выпроводила через люк, спустив следом недоеденную руку.              «Иди есть к себе в комнату и подумай над своим поведением!»              А гадёныш, тем временем, ловко сыграл в жертву, жалобно хныча и прижимаясь к материнскому боку. Мамаша даже вскрыла брюхо и дала ему печень в качестве утешения.        — Вот ведь сучёнок… — пробормотал Джесс, качая головой. Малыш, плюхнувшийся на спину и болтавший ногами, отвлёкся от лакомства и уставился на торчащую сверху голову. Джессу стало ещё смешнее. — Точнее сучка. Тебе это ещё аукнется!              Когда они с маленькой госпожой были детьми, та просто обожала подставлять его перед старшими. Тоже вечно тыкала чем-то во время еды, шептала гадости и глупые дразнилки, — «Джесс-как-у-хортши-вес!» «Неправда!» — а когда он уставал терпеть и взрывался, бежала жаловаться Кханрейлиру. А вот если рядом оказывался куда более справедливый, близкий к ним по возрасту и от того понимающий тонкости детских взаимодействий Карлайд, то доставалось обоим. Кордалейн за то, что дразнила, а Джессу за то, что забыл о протоколах, обязывающих его терпеть все выходки макхи молча. Впрочем, если неподалёку находилась Аксартдхатт, то подруга таким и вовсе не рисковала заниматься, зная, что под «достанется» тогда будет подразумеваться уже не выговор.              Тихоня был похож на Карлайда. Джесс больше его не боялся.              Где-то рядом, на одном с ним этаже, метрах в тридцати, раздался шорох. Веселье разом выветрилось, подгоняемое воспоминанием о втором солдате, том самом, который счёл распускание грязных слухов о невинной девочке очаровательной шуткой. Вопрос о том, как этот ублюдок не вышел на крики и возню Разломных, остался висеть в воздухе.              Джесс вздохнул, поднялся во весь рост, помахал Детям рукой на прощание и свернул за угол, прямо на верхнюю лестничную площадку. Расстояние между пролётами казалось каким-то слишком большим и действительно так и манило пустить стрелу в кого-то, кто находился ниже. Там, растянувшись на ступеньках, с кряхтением чесал яйца сын овцеёба, пьяный настолько, что это было видно невооружённым глазом. Вот, значит, как неслись дежурства в Эвансфорте — пока один нажирался в слюни, другой ещё смел куда-то отлучаться! Как известный поборник соблюдения устава, здравомыслящий и ответственный, Джесс был обязан пресечь такое наглое нарушение.              — Каэрхмарль! — хмурясь и силясь подняться, пробормотал солдат, чьего имени Джесс так и не узнал, да и узнавать не планировал. — Ты… Марка не видел? Чёт он свалил куда-то… Я не виноват! Пить будешь?              — Нет, спасибо, — он покачал головой и остановился на верхней ступени, прикидывая, как можно решить эту проблему.              Наверное, стоило тоже спросить про Иллу, уточнить, раскаивается ли этот урод в содеянном, но как-то не особо хотелось так заморачиваться. Хотелось в душ, поскрести себя мочалкой, пытаясь отмыть пустоту, если та ещё останется, когда Джесс закончит. Отчего-то он всё же склонялся к мысли, что не останется, и никакое членовредительство с его стороны не потребуется.              Опустившись на корточки, Джесс надавил ему на грудь, помешав подняться, задумался на секунду, огляделся, в поисках оружия, но нашёл только лук. Вообще-то он, вдохновившись рассказом о матери Иллы, хотел придушить его, а затем повесить на какой-нибудь тряпке в щели между пролётами, выдав это за самоубийство, но… Марка же найдут, точнее то, что от него осталось, учитывая, что Разломные заимели привычку не доедать до конца. Два самоубийства — это как-то слишком уж подозрительно, тем более в один день и на одном дежурстве.              А вот пьяная драка и последующее самоубийство — вполне реально.              — Что ты делаешь? — раб нахмурился и снова попытался встать, но Джесс вновь вдавил его в ступени, дотянулся до колчана и вытащил стрелу. Карие глаза расширились от запоздалого осознания, тело напряглось, но силами менкграита протест удалось легко подавить. — Нет! Помоги…              Закатив глаза, Джесс коротко, отрывисто кольнул стрелой прямо в открытый в крике рот. Вопль оборвался, утонул в бульканье, а в лицо брызнули мелкие капли крови. Усевшись на ноги рабу, он аккуратно ткнул стрелой в шею, затем в горло, в плечи и, наконец, в глазницу, стараясь не сильно углублять наконечник в плоть, чтобы растянуть процесс подольше, но также думая о том, чтобы наносить раны хаотично, как пьяный.              Джесс не злился, не нервничал, просто чувствовал, что поступает правильно, поступает единственно верным образом, и что иначе нельзя.              Так надо. Без этого человека мир станет лучше. Илла обрадуется, когда узнает, что те, кто испортил ей жизнь, умерли в мучениях. Так надо, но никто, кроме Джесса, не удосужится это сделать. Он должен этим заниматься, раз остальные настолько сошли с ума, что утратили всякое чувство справедливости.              Тело обмякло. Рубашку, руки и лицо заляпало кровью. Джесс положил стрелу на пол, встал и потянулся, разминая затёкшую спину. Будет глупо скидывать труп в шахту, ведь его не обглодают так же сильно, как Марка, и все поймут, кого сбросили первым. Пусть лежит тут, пусть все решат, что Марк в пьяном угаре убил дружка, а потом спрыгнул с высоты, не вынеся душевных терзаний… Ах да, у менхи же нет души. У этого конкретного точно.              Даже жалко, что никто, кроме Иллы, не узнает, какую правильную вещь он сделал.              Сбоку раздался шорох, а затем какой-то высокий, судорожный вздох. Джесс повернул голову и встретился взглядом с огромными, на фоне детского лица, карими глазами.              — Привет, — он улыбнулся и помахал девочке рукой. — Джулана, да?              Малышка, в простом, как у обычной рабыни, сереньком платье, не двинулась и никак не отреагировала на собственное имя. Джесс шагнул вперёд, радуясь, что отыскал беглянку, но испытывая затруднение с тем, как выкручиваться из этой ситуации. Убивать детей он точно больше не станет, даже если те свидетели.              — Ты меня помнишь? — он приблизился к ней и опустился на корточки. — Я убил твою маму и бабушку. Меня зовут Джесс Кхаэрльмарель.              Миловидное личико Джуланы никак не изменилось. Кажется, она узнала его сразу же и не была сильно впечатлена встречей со старым знакомым.              — А это кто? — девочка ткнула пальцем в сторону трупа.              — Не знаю, — Джесс пожал плечами. — Просто один плохой мужчина.              — Значит, он попал в ад, — констатировала Джулана, заложив ручки за спину.              — Нет, не попал, — он печально усмехнулся. — А я вот попаду. Только макхи и менкграиты будут гореть в аду, когда умрут.              Повисла пауза. Джулана нахмурилась, с сомнением изучая его лицо и покачиваясь с носков на пятки. Джесс думал, что следовало бы поторопиться и убраться с места преступления поскорее, но пугать малышку не хотел.              — Хорошо, — наконец, согласилась она.              — Зачем ты убежала? — перевёл тему Джесс.              — Хотела к маме, — невозмутимо пояснила Джулана. — Бабушка говорила, что она попадёт в ад, а он же под землёй. А ещё мне не нравится Наэнна.              — Мне тоже, но она скоро уедет со всеми, — он хихикнул. — Ты не права и бабка твоя тоже. Ад не под землёй, а в Разломах, и твоя мама точно не там. Она была хорошей.              Девочка ещё сильнее сдвинула светлые бровки, с заметными мыслительными усилиями обрабатывая полученную информацию. Джесс облизнул губы, поймав на язык металлический привкус крови.              — Значит надо идти обратно к Энвану, пока он не умер, — тоненько вздохнув, озвучила вывод Джулана. — Ты меня проводишь?              — Нет, — Джесс подался чуть вперёд. — Если я тебя провожу, то все увидят кровь и узнают, что я кого-то убил. Кстати… Если ты кому-то расскажешь, что видела меня, то тебя я тоже убью, как твою маму. Понимаешь?              Она опустила голову и посмотрела на него исподлобья, оставив нечто, отдалённо напоминающее кивок, без логического завершения. Он встал и вздохнул с облегчением, решив, что окровавленный мужик, убивший несколько человек прямо у неё на глазах, одной угрозой должен напугать девчонку достаточно, чтобы та не болтала.              Джесс не хотел её пугать, но разве кто-то спрашивал его мнения?              — Иди вперёд, — он махнул рукой. — Если хоть слово скажешь, я об этом узнаю.              Джулана постояла на месте несколько секунд, а затем всё же развернулась и зашагала по коридору так неторопливо, будто совершала будничную прогулку по какому-нибудь Саду, если таковой у Эвансфортов вообще имелся. Добравшись до поворота, она обернулась и посмотрела на него, без выражения, как на случайный предмет интерьера, потрогала стену и бесшумно двинулась дальше.              Не то чтобы он всерьёз надеялся, что на протяжении сотни метров ему не встретится ни один солдат, способный рассмотреть кровавые пятна, но иного выхода с лестницы попросту не было. Джесс вытер лицо и руки об рубаху, достаточно грязную и пыльную, чтобы на фоне прочих пятен бурые в глаза не особо бросались, вздохнул и решил попытать удачу. Даже если его поймают, едва ли Аксартдхатт после всех его предыдущих выходок, вынесет смертный приговор.              Проскочив мимо шахты, Джесс преодолел короткую лестницу и два поворота, а затем с лёгким удивлением обнаружил пустоту на месте очередного поста охраны. Судя по звукам, доносящимся с противоположной от душевых стороны, Джулана выдала себя и даже привлекла внимание рабов. Он ощутил подобие благодарности.              В отдалении то и дело мелькали солдаты, и Джесс махал им рукой, а те едва обращали внимание, спеша по исполнить поручение или первыми оповестить Наэнну о найденной девчонке. Толкнув железную дверь и оказавшись в том самом месте, где они с менкграит когда-то общались на тему детей, он улыбнулся маленькой победе и торопливо разделся, швырнув грязные тряпки под лавку, на которой исполнительный паренёк из обслуги уже сложил даже не один, а целых два сравнительно новых комплекта… Нет. Второй судя по размеру предназначался не ему, а тому, кто шумел водой за стеной.              Почему звуки долетали до ушей с таким ужасным опозданием?              Меньше всего ему хотелось торчать с кем-то наедине голышом, но выбора особого не оставалось. Главное сейчас побыстрее включить воду и смыть остатки крови прежде, чем те будут обнаружены.              — Я вхожу, — стоило оставаться вежливым, а не влетать без предупреждения, как Наэнна тогда. — Извините!              Ответа не последовало, и Джесс торопливо юркнул из-за угла к самому ближайшему душу, включив подачу ледяной воды. Вроде бы, кто-то из «булочек» говорил, что ту наконец удалось подогреть, но из-за расположения труб ожидать тёплую приходилось по несколько минут, особенно если идёшь мыться ночью или утром. Только когда вода потекла по телу, унося за собой всю грязь и кровь, он повернул голову вправо.              — Чё у тебя с рукой? — нахмурившись, поинтересовалась Вейна, развалившаяся на полу в углу. Глядя на её скрещенные руки Джесс так и не понял, был ли этот жест данью приличиям или она просто выражала эмоцию. — Вон с той.              Он перевёл взгляд на предплечье, где остались отчётливые следы от кинжала.              — Мне привиделось, что я какой-то мальчик, вскрывающий себе вены, — Джесс пожал плечами и слегка сдвинул ногу, чтобы не смущать девчонку. — А у тебя что с кожей?              Помимо нескольких воспалённых царапин на руках и стёртых сапогами ног, по её животу, бёдрам и плечам расходилась бугристая сыпь, как от ядовитых дождей.              — Понятия не имею, но надеюсь, что это заразно, — Вейна прищурилась и гадливо улыбнулась, протянув в его сторону ладонь. Он слабо хихикнул, поразившись тому, что за время войны из их обоих напрочь выбило чувство стыда. Впрочем, эта девица, вероятно, с ним никогда и не сталкивалась. — Прикинь если я чумная, а воду не отфильтрует? Пол Эвансфорта нижнего перемрёт, только потому что я задницу мыла.              — Будешь вставать, будь осторожнее, — Джесс усмехнулся, взял с ржавой полки губку и принялся оттирать коричневатые разводы с плеча. — Переломаешься.              — А может я не планирую вставать, — она наморщила нос, касаясь сыпи губкой, куда более мягкой, нежели у него. — Имеет право умирающая героиня войны торчать под душем столько, сколько хочет, а? Может, я вообще тебя припахаю меня поднимать, из-за твоего ж папаши откидываюсь!              С той же скоростью, с какой теплел поток воды, льющийся ему на голову, голос Вейны терял язвительные, хамоватые нотки. Ей не было весело, да и Джессу уже тоже. Пустота не заросла, а лишь временно заполнилась эйфорией от свершённой справедливости, воспоминания о которой отчего-то смазывались и таяли пугающе быстро, как сон, исчезающий из памяти спустя жалкие минуты бодрствования.              — Ты была на докладе Хонка? — поинтересовался он ради предотвращения неловкой тишины и перешёл к отмыванию шеи.              — Была, а что толку? Мерзкий он какой-то, — Вейна шлёпнула ладонью по мокрому полу и размазала кровь из пореза. — Как мой папаша, только как будто… Не смешной, а прям по серьёзному в себе дохрена уверен. Вопрос, перед кем красовался, если старый господин мозгами на радужных полях?              — Каких полях? — Джесс повернулся и удивлённо хмыкнул, по инерции водя губкой по груди. Стекающая с тела вода всё никак не становилась прозрачной, и он начал подозревать, что проблема заключалась не в нём.              — Ну радужных… — она шлёпнула сильнее. — Типа разноцветные, а разноцветное это что-то на богатом и типа… недостижимом, да.              Он никогда не думал об этом с такой стороны. Для Джесса разнообразие оттенков, пусть и на традиционном чёрном фоне, было чем-то само собой разумеющимся. Яркая еда, яркие камни в украшениях господ и менграитов, яркие иллюстрации в книгах Кордалейн, яркий свет фонарей и солнца. Для кого-то вроде Вейны, для жителей мелких подземных городов, всё это было немыслимой роскошью.              — Ты б побрился что ли, пока возможность есть, — неожиданно сказала она, потирая целой ладонью волосы на икрах. — Усы уродливые кабздец.              — Может потому что мне шестнадцать? — уныло предположил Джесс, но про бритву, оставленную рядом с новой одеждой, всё же вспомнил. Он не просил её приносить, так что, вероятно, не одна Вейна находила растительность на его лице убогой. — Повзрослею будет нормально…              — Чего?! — она шумно выдохнула и резко подалась вперёд, подогнув под себя ноги. Он озадаченно моргнул, не понимая причины претензии и эмоционального всплеска. — Сколько?! Я думала мы одногодки!              Илла тоже в начале приняла его за восемнадцатилетнего… Джесс нахмурился, силясь вспомнить, признался он ей всё-таки в своём настоящем возрасте или до упора увёртывался от ответа. Ему раньше очень нравилось, когда его считали взрослым.              — Ты младше моей сеструхи! — поражённо выдохнула Вейна. — Тебя чем кормили, вообще? Молоком с господской сиськи?              — Семнадцать будет скоро, — Джесс отчаянно напрягал мозг, восстанавливая в памяти даты, но те сыпались сквозь пальцы и утекали в водосток. Ему отчего-то хотелось оправдаться. — Чего ты ко мне прицепилась?              — Ничего, но что-то я теперь не считаю, что у меня жизнь была тяжёлая… У тебя на лице все рабские страдания! — она фыркнула и покачала головой, а затем неожиданно, недобро улыбнулась. — Кстати, потом не обязательно нормально будет.              Он скептично вскинул бровь, но всё же сглотнул.              — Отцу скоро сорокет, а борода… ну вот, как у тебя короче! — Вейна мерзко захихикала. — Даже жаль, что я не увижу престарелого двухметрового Джесса Кхаэрльмареля с лобковой волоснёй двенадцатилетки на лице!              Отчего-то стало ужасно обидно. Джесс даже не планировал доживать до таких лет, но сама мысль, что и взрослым он тоже будет выглядеть нелепо, тоже будет вызывать смешки у сослуживцев, казалась невыносимой.              — Это из-за крови макхи, — буркнул он, демонстративно отвернувшись и начав оттирать пространство между ягодиц, но она только громче заржала. — Пошла ты.              Вода внезапно снова начала охладевать, и после сравнительно тёплых потоков, мороз ощущался до боли остро, а вот душ Вейны безмятежно источал паровые облака. Джесс скривился и ради интереса попробовал повернуть соседний кран, но оттуда вообще ничего не полилось. Из следующего с громким хлюпом рванула неоднородная концентрированная ржавчина.              Видят Святые и Старый Бог, Джесс заслужил хотя бы полчаса наслаждения в теплоте и комфорте, как минимум добрым поступком, накормившим маленьких Разломных, что так-то спасло от их нападения жителей нижнего города.              — Прыщи не оторутся, так что свали и освободи место, — сумрачно потребовал он, скрестив руки и кусая губы, чтобы те не дрожали от холода. Вейна окинула его презрительным взглядом и с бараньим упорством сдвинулась прямо под поток. — Ты уже не менкграит, а я да, так что это приказ.              — Будешь оттаскивать больную невинную девицу от спасительного тепла? — она разлеглась на полу звёздочкой, не оставляя никакого пространства для манёвра. — Я простужусь и схвачу туберкулёз!              — Кто тебе рассказал о таком умном слове? — мозг вернулся во времена перепалок с Адеком и стало неуютно. Джесс не собирался отступать, и с удивительной для самого себя невозмутимостью вошёл под горячий поток, перешагнув одной ногой через узкую талию скривившейся и отвернувшейся Вейны. — Чего молчим?              — У меня мама от туберкулёза умерла.              В мире не могло быть ничего более стыдного. Джесс физически ощущал, как неловкость и смущение накатывают на него волной, ещё более обжигающей, чем вода с потолка. Он только что напомнил невинной в сущности, сознающей свою скорую смерть девушке об одном из худших событий в её жизни, будучи голым и стоя так, что от соприкосновения её лица и его члена их отделяло одно неловкое движение.              — Чё с лицом? — Вейна сложила руки на животе, болтая ступнями. — Бывает. Ты ж тоже без мамки.              — Прости, — Джесс умоляюще скривился, а она выскользнула из-под него к стене, где и уселась, продолжая шевелить ногами. — Мы можем отойти от темы матерей?              — Ты сам начал, — напомнила она.              Наверное, следовало бы уйти, одеться и забыть об этом разговоре, как о страшном сне, но по той же логике ему сегодня следовало не убивать рабов и не пугать Джулану. Эта логика с ним не работала, не укладывалась в голове, зато работала какая-то другая и откровенно бредовая, если смотреть на неё с точки зрения Джесса Кхаэрльмареля примерно… пятидесятидневной давности. С другой стороны, а не бредовая ли идея Старого Бога? Бред так-то крайне жизнеспособен. Бред позволял ему делать всё так, как хотелось, даже больше, так, как было правильно, полезно и приятно.              — Что было на войне, остаётся на войне, — эхом повторил он её старую фразу.              Вейна замерла, кинув на него взгляд исподлобья и нахмурившись. Объяснять смысл сказанного не пришлось.              — Не буду я шестнадцатилетку ебать, — фыркнула она.              — Серьёзно? — Джесс знал, что по меркам простых рабов, был абсолютно взрослым.              — Не-а, — Вейна склонила голову набок и прикусила губу. Он осторожно опустился на корточки, устав смотреть на неё свысока. Она шумно выдохнула. — Помирать, так с музыкой, Кхаэрльмарель! Всё равно давно хотела…              Джесс подался вперёд, но она всё равно поцеловала его первой.              Скоро горячая вода закончится и придётся вылезать в реальный мир, где нет даже намёка на приватность и расслабленность, навеваемые теплотой и шумом душа, скоро он столкнётся с проблемами, созданными не особо профессиональными убийствами, скоро Аксартдхатт опять поручит ему какую-то дрянь, которую никто другой не станет делать.              Вейна не просто не походила на Иллу, она была полной её противоположностью. Настолько другая, и внешне, и по характеру, что ни о какой любви и речи идти не могло. Джесс бы физически не смог полюбить её также, как Иллу, что подразумевали условия договора с Жонглёром, а если бы и смог, если бы эту мимолётную симпатию, больше напоминавшую дружбу, чем любовь, и засчитали бы за нарушение договора… Плевать. Пусть Новый мир горит адским пламенем. Ни Джесс, ни Вейна этого всё равно не застанут.              Скоро они уедут из Эвансфорта, оставив позади все украденные у местных блага, скоро окунутся в невиданную прежде нищету, где каждому придётся думать о выживании круглые сутки напролёт, скоро Вейна умрёт в ужасных мучениях, а он останется… нет, не в одиночестве, но наедине с мирной жизнью, к которой больше не был приспособлен. Скоро он снова без всякого приказа сделает какую-то дрянь, заполнявшую пустоту внутри, и столкнётся с последствиями. А может тех и не будет. Ему отчего-то везло в мелочах. От вот этой конкретной дряни точно ничего не будет, если, конечно, сыпь не заразна.              Вейна ужасно целовалась, в сотню раз хуже Иллы, пускала кучу слюны и стукалась с ним зубами несмотря на все его попытки смягчить порыв, но в этом даже было какое-то особое удовольствие. Когда на очередном столкновении что-то хрустнуло, и рот заполнился металлическим привкусом, Джесс торопливо отстранился, а она сплюнула один из верхних резцов на ладонь.              Они молчали с минуту, затем Вейна заржала. Он не смог не засмеяться тоже.              Скоро она развалится окончательно, может даже раньше, чем увидит родной город. Скоро он окончательно развалится, но не снаружи, а внутри, и пустота разрастётся. Джесс уже разваливался, уже перестал быть нормальным, ведь нормальные люди не убивают своих без суда и следствия, но думать об этом долго и сосредоточенно не получалось, когда кто-то трогал его за член, а дыхание сбивалось от смеха и возбуждения.              — Давай ты наверх, а то сломаю тебе что-то, — выдавил он, но при попытке поменять позицию заскользил по мокрому полу и двинулся затылком. Стало ещё смешнее и легче. Никакого напряжения, никакого прошлого и будущего, просто минут пять настоящего, где было весело и просто. — А ты везде такая длинная или…              Вейна набрала в рот воду и залила в его, перебив позорную шутку. Вейна трахалась лучше, чем целовалась. Вейна на ощупь была, как камень, жёсткой и шершавой, из-за сыпи и худобы, а Джесс жалел, что не додумался обкусать ногти, и теперь мог её поцарапать. Вейна умирала, и ему искренне хотелось сделать её последние дни, как можно более яркими, разноцветными и радужными.              Скоро всё кончится, скоро наступит полная разруха, скоро она умрёт, а он перестанет цепляться за остатки нормальности, но пока можно было смеяться над неловкими движениями и глупыми шутками, ужасно целоваться со вкусом выбитых зубов, не думать об убийствах и смертях, не думать о том, насколько он сумасшедший на фоне любого другого менхи в армии.              — Пять минут, Кхаэрльмарель? Серьёзно? — Вейна возмущённо толкнула его в грудь и зашипела от боли в ладони. — Вот такой у меня будет последний секс?              Она ещё и считала! Когда трахаешься с любовью такого определённо не происходит.              — Прости, — Джесс виновато улыбнулся и соскользнул по полу к её ногам. Наверное, не стоило лезть языком туда, где находилась собственная сперма, но обычная логика в его голове не работала. Ну и плевать. — Спорим, тебя на дольше не хватит?              — Ставлю на семь!