Глава VII — Кордалейн.

      Всё утро отвратительно болела голова, позвоночник, от лопаток до самого копчика, ныл, а настроение вопреки первому за много-много дней походу за стены дворца оставалось поганым, что напрямую коррелировало с физическими ощущениям. Засыпать в ванне, напившись в хлам, очевидно было не самой хорошей идеей.              Кордалейн методично жевала волосы, засунув в рот сантиметров десять от кончиков, надеясь незаметно сократить общую длину. Пока получалось неплохо, хотя она могла поклясться, что минимум пару десятков волосков не удалось сплюнуть, и те покоились в пустующем желудке в компании вчерашнего вина, а всё остальное она тайком прятала в прорезь подушки, также созданную её зубами.              Зубы — классная штука. Жаль, что Дхаскар Майлакх тоже это понимал, и помнил её обещание в день свадьбы.              В голове, помимо адской тяжести, превращающей любой звук в грохот, вяло шевелились слова молитвы, но не к Святым, а к Хозяйке. Кордалейн записала всё, что слышала от Раила и не успела забыть, надеясь, что если повторять слова достаточно часто, то злобная стерва сжалится и оживит своего раба… Или хотя бы не позволит ему исчезнуть, а оставит где-то в себе, как Раил рассказывал. Не то чтобы это было её основным занятием или интересом, скорее наоборот — она мучала память обо всём хорошем, просто ради заполнения дыр в расписании. Майлакх-то по неизвестным причинам начал наведываться реже, окончательно испортив ей режим сна.              Кордалейн не жаловалась, только злилась, что порядок вещей, к которому она едва привыкла, опять разломался, и приходилось создавать новый, включающий в себя прогулки по дворцу, крайне бессмысленные и скучные. Мясные красоты коридоров и залов ей быстро надоели, а в похмелье от вина, наложившегося на визит Карраттака, смотреть на яркие цвета и рябящие в глазах блики золота и вовсе становилось невыносимо. Сад был получше, несомненно, но там вечно торчал кто-то из господ, не вызывавших у неё никакого желание познакомиться поближе и поболтать, а детские вопли вообще проделывали дыры в черепе, сводя с ума похлеще смертей родственников. Последний пункт вызывал особую тревогу после того, как муж потащил её смотреть на новорожденного ублюдка Эвансфортов — багровую, опухшую, как после многолетнего запоя, кривоногую и бугристую глисту, напоминающую мясной студень по визуальной консистенции. Она и минуты не смогла простоять в одном помещении с этим чудовищем, улизнув в коридор несмотря на оклики. Святые, как хорошо, что её не пустили глядеть на Эдаркхатт, когда та только родилась! Младенцы-макхи же ещё хуже…              От бумажки в кармашке юбки по телу растекался неприятный холодок.              Отлепив от языка очередной волосок, Кордалейн бросила его на пол, встала с кровати и дёрнула плечом, привыкая к новому платью, чуть менее шлюшьему, по сравнению с прочими. До выхода, судя по часам, оставалось минут двадцать, и стоило выбираться из кокона мигрени и уныния.              …Как же здесь было скучно!              Вроде бы в Найитгхоре список занятий казался примерно таким же, но если в несуществующем более доме Кордалейн наслаждалась беготнёй по дворцу, книжками, попытками рисовать и слушать музыку, то в Магкхасте всё это ощущалось, как тягомотная пытка. Ей было попросту неинтересно, также неинтересно, как в детстве на унылых уроках счёта или типа того… Это было обидно. Вот стоило только перестать страдать круглые сутки напролёт, сведя моменты агонии до пяти-двадцати минут с мужем, как весь мир вокруг разом сделался унылым!              Если отбросить всякую гадость вроде секса, чужих смертей и предвкушения чего-то из перечисленного, то не скучно ей в последний раз было, когда Кейдж отдал ей записку, а до этого и вовсе только в пустоши! Нет, не только. В Пристанище она не скучала, в Шедгхоре тоже, да и Магкхаст, как только она сюда пробралась, вызывал интерес. По сравнению со всем этим бешенным адреналином и смертельной опасностью, маячащей на периферии, обычная господская жизнь невыносимо разочаровывала.              Хоть бы умер кто-нибудь ещё, ну вашу ж мать…              Всё столь же крошечный детский мозг в голове не позволял ей влиться в интриги, а остальные взрослые развлечения выглядели либо унылыми, либо чрезмерно жестокими. Не станет же она мучить рабов просто чтобы создать иллюзию опасной пустоши? Это глупо. Нельзя кого-то пытать, насиловать или убивать без веского повода, так только Майлакхи и их присоски делали… Ну, и Аксартдхатт, но пошла она нахер вместе с остальными. Кордалейн ещё не забыла, что эта старая дура имела возможность как-то спасти и её, и Корвейлира, но облажалась.              Злиться ей нравилось больше, чем скучать или плакать.              Во внешние двери постучали, и она зашагала к выходу, на ходу обрывая отдельные волоски, выбивавшиеся из причёски. Служанка, повинуясь её жесту — учить рабов слушаться без слов и наслаждаться результатом оказалось приятнее, чем она представляла, — открыла двери и отступила. Кордалейн выдавила подобие улыбки и помахала рукой Канерайду, радуясь хоть какому-то ровеснику в поле зрения. Настоящему ровеснику, разумеется, не девчонкам всего на пару лет младше, но с интеллектом овоща.              Если ещё хоть раз она услышит болтовню Вейлейн Аркниладтх и Нейссы Вейндмардхор, то спрыгнет с мостика меж Твердыней и новым дворцом.              — Здорово, что ты тоже поедешь, — из соображений приличия протянула Кордалейн и намеренно замедлилась, чтобы Карраттак и Джоракх Майлакхель с их длинными ногами делали шаги покороче. Унижаться и бегать, лишь бы не отстать, она больше не хотела.              — Наир говорит, что так надо, — без особого энтузиазма буркнул Канерайд. — Чтобы налаживать отношения с Церковью, как будто я с ними ссорился… Скукотища!              — Лучше, чем торчать во дворце круглые сутки, — едко напомнила она.              — Точно… — слегка смутившись, Карраттак облизнул губы. — Прости. Я забыл, что тебя не пускают гулять!              — Вас тоже скоро перестанут пускать, если ещё раз попытаетесь проникнуть в нижний город, — негромко вставил Майлакхель, чьи слова прилетали им обоим по макушкам. Канерайд застонал и закатил глаза, развернувшись и зашагав спиной вперёд. Он часто пародировал привычки Дхаскара, но у него это получалось одновременно и менее смешно, и менее естественно, и более уместно. За счёт возраста, наверное. — Что?              — Наир запретил мне трогать рабов наверху! — возмущённо начал Карраттак, раскачивая вперёд-назад свою кисть вместе с её. — Почему, когда я соблюдаю приказы, все только бесятся? Кому вообще какое дело, сколько черни перемрёт?              — Вы путаете Магкхаст с другими городами, — устало пояснил Джоракх, издали махнув рукой стражникам у подъёмника. — Здесь нет просто ничейной черни, да, даже под землёй. Любой раб напрямую связан с господами или менграитами, и портить их имущество не безопасно. Вы хотите потом приносить извинения владельцам?              — Я не стану извиняться перед менхи! — прошипел он.              — А перед Верховным или советниками?              Канерайд промолчал, отпустил её руку и скрестил свои на груди, войдя в кабину. Кордалейн отвернулась, чтобы усмехнуться. Ещё один пункт в копилку того, почему этот придурок ей нравился — он был глупее неё. Редкое качество для города, где каждый второй бездомный наверняка способен провернуть схему покруче проникновения в Магкхаст через стену.              Вообще чужих рабов нигде нельзя было портить, но в Магкхасте, трещащем по швам от перенаселения, как она уже догадалась, каждый раб к кому-то приписывался, чтобы не допускать нелегального проживания. Судя по болтовне служанок, даже в хаосе нижнего города любой менхи обязывался отчитываться о своём существовании перед тамошними менкграитами, и плевать, что этот менхи не имеет конкретного места проживания, профессии, а может и имени. Из этого следовало, что пропажа, смерть или увечья кого-то из рабов, не пройдут незамеченными, как бывало в городах без столь строгого контроля, и потребовать возмещения ущерба Майлакхи могли за кого угодно.              Ей нравилось распутывать клубок сложных систем взрослой жизни, несмотря на то, что от этого ужасно болела голова.              — Госпожа Кордалейн? — голос Джоракха она услышала только на мосту.              Она вскинула брови, морщась от бьющего по глазам солнца, ещё не успевшего войти в зенит и распугать рабов сильной жарой.              — Владыка Дхаскар попросил передать вам несколько правил, — менкграит дождался от неё унылого кивка и лишь тогда продолжил. — Не уходите пожалуйста из поля зрения меня, господина Карраттака или кого-то из церковных господ, и не разговаривайте с рабами.              — И всё? — она удивлённо моргнула, ожидая куда более строгих рамок.              — Вы не пленница, — Майлакхель отвёл глаза, а вторую половину фразы произнёс почти беззвучно. — По крайней мере официально…              Приятно, конечно, что хоть кто-то из рабов сознавал истину, но доверять крови от Света самого Верховного Кордалейн не станет даже под страхом смерти. Она уже играла в эту игру там, под лестницей в тайном туннеле, и чем всё кончилось?              По пути попались Акэйлин и Ниранейд, и Кордалейн искренне удивилась, когда те склонили в её сторону головы, да, коротко и мельком, но сам факт. Она постоянно забывала, что технически стала главнее всех, кроме Майлакхов, и забывала не беспочвенно — уважение со стороны господ и её превосходство над ними было столь же сугубо официальным, как и свобода.              Площадь всё ещё вызывала тревогу и шелест обессилевших теней в уголках глаз. Карета нравилась ей меньше, чем шатёр на колёсах, потому что сидеть приходилось почти в упор к Канерайду и Майлакхелю. Впрочем, физический контакт её пугал куда меньше, чем прежде, и Кордалейн подозревала, что не особо разнервничается, если любой встречный мужчина решит потрогать её за сиськи. Иногда, просто ради интереса, ради проверки собственной реакции, она даже хотела, чтобы это случилось. Может, таким образом она бы перестала чувствовать себя вещью Верховного, а стала бы кем-то вроде шлюхи, вполне свободной в выборе хозяина на одну ночь.              Шлюхи казались счастливее неё.              Придвинувшись к окошку, Кордалейн рассматривала улицы. Пару первых она узнала, ведь по ним они с Раилом пробирались ко дворцу, но дальше начались незнакомые переплетения дорог и громадных домов, настолько ярких и роскошных, что уже совсем одинаковых. Когда величественное белоснежное здание Храма надвинулось на карету всей своей массой, скрыв от солнечных лучей, под колёсами что-то неожиданно хрустнуло, подкинув всех, кто находился внутри, на четверть метра от сидений. Извозчик натянул поводья, остановив лошадей. Джоракх Майлакхель негромко выругался.              — Мы хотим посмотреть! — не дожидаясь, когда ему возразят, Канерайд пинком открыл дверцу и вытащил Кордалейн наружу. Она едва успела пискнуть и выставить ноги так, чтобы не растянуться на мостовой лицом вниз, выдернула руку из ослабевшей хватки и только тогда смогла перевести взгляд от улыбающейся рожи Карраттака на ту штуку, которая попала под колёса. — Класс!              Вообще не классно, а настолько противно, что наружу попросились волосы, вино и желудочный сок. Кордалейн прижала руку ко рту и попятилась, не обращая внимания на глазеющих рабов, пешком движущихся к Храму, находящемуся меньше, чем в трёх десятках метров от них, и не находя в себе сил отвести взгляд от груды кожи, плоти и костей, растянувшейся на мостовой за каретой.              Что это вообще такое?!              — Госпожа, простите, я… — начал было извозчик, но выбравшийся следом Майлакхель его заткнул, устало потирая шрам на переносице.              — Госпожа, тут не на что смотреть, — менкграит приблизился к ней, даже не пытаясь отговорить Канерайда от тычков пальцем в ещё шевелящуюся бесформенную тушу. — Вы же хотели к Церкви, так давайте дойдём.              Кордалейн сглотнула и кивнула, но стоило ей обернуться к Храму и сделать пару шагов в сторону красивой площади, как на глаза попалась ещё одна непонятная кожаная штука, ползущая вдоль стены ближайшего дома. Человек, что в одном, что в другом существе, угадывался с трудом. У них не было ног и рук, и культи обрезали кое-как, где на коленном или локтевом суставе, а где прямо по кости. Глазницы пустовали. Обнажённые тела стёрлись о землю до глубоких кровоточащих ссадин, особо хорошо это стало видно, когда Канерайд перевернул сбитое существо на спину, открыв обзор на разодранную кожу всей передней части туши. Член у него, определённо являвшего собой мужчину, тоже отсутствовал, и она так и не поняла, отрезали ли орган, как конечности, или тот оторвался в процессе ползанья. Задница была забрызгана дерьмом и кровью.              — Это стёртые, — нехотя пояснил Джоракх, мягко подталкивая её в спину. — Рабы, совершившее против господства преступления столь ужасные, что каждый житель понёсшего ущерб господства имеет право делать с ними всё, что пожелает. Считается, что они пали настолько низко, что не заслужили соприкоснуться с макхи даже через выносимый приказ об их казни. Для вас и для любого другого представителя Света их больше не существует. Они вас не увидят, не услышат и не побеспокоят голосом.              …И это Кхаэрльмаров считали жестокими?!              — То есть казни местных менхи пугают, а вот это нет?! — Кордалейн ошеломлённо заморгала, не понимая, какое чувство относительно стёртых сильнее, отвращение или жалость. Знала она, что такое худшее преступление против господства — трижды крикнуть «Дхаскар Майлакх — мудак» под окнами дворца. — Это как работает?!              — Это очень старая традиция, госпожа, — судя по виду, Майлакхелю такое зрелище тоже удовольствия не доставляло. — Её не отменяли даже при Дхакире Великолепном, а в годы Нравственных Чисток она только закрепилась. Это не про закон, это про Свет.              — То есть про Церковь? — ей уже не хотелось туда идти.              — В каком-то смысле да, но это… — Джоракх поморщился, с заметным трудом формулируя оправдание. — Не столь жестоко, как смерть на плахе или пытки. В плане, господа не причиняют им боли, даже косвенно, это на воле народа. Если кто-то захочет их покормить, отмыть или приютить, то может, а если…              — Отыметь в задницу и забить насмерть, то Святые не против, а Майлакхи вроде бы и не причём, — закончила за него Кордалейн, кривясь и ускоряясь, чтобы поскорее потерять стёртых из виду. Голова кружилась и ужасно хотелось лечь или хотя бы сесть. — Здесь все сумасшедшие, если не возражают против такого зверства!              Фонтан — или пруд? — с красивой, но раздражающей в свете последних событий статуей беломраморного младенца по центру, заманил прохладой и окружавшей его лавкой. Плюхнувшись на камень и распугав отдыхающих поблизости рабов, она прикрыла веки упёрлась лбом в собственную холодную ладонь. Менкграит осторожно опустился рядом, а где-то в стороне Канерайд Карраттак возглавил кучку детишек, закидывающих стёртого камешками.              — Может, вы и правы, — устало произнёс Майлакхель. — Проблема в том, что эта дрянь даёт местным право самим решать, когда и сколько жестокости они хотят увидеть, а это… весьма соблазнительно и удобно для господ.              — Вместо стражника или менграита злой и обнищавший торговец побьёт палкой стёртого? — вяло уточнила она, подтянув на лавку ноги и повернувшись к нему лицом.              — Именно, — он невесело усмехнулся.              Кордалейн решила, что если ей в руки попадёт хоть капля власти, то она сделает всё, чтобы отменить этот ужас. Ладно, Кхаэрльмары тоже делали кошмарные вещи с теми, кто возражал против их власти, но даже самая худшая казнь, длившаяся с десяток дней, была гуманнее и лучше, чем агония в полной темноте, тишине и страхе, которая могла продолжаться лунами напролёт, если какой-нибудь доброжелательный ублюдок решит тебя кормить и поить, как домашнюю зверушку, пока десяток других — или тот же самый! — будут мучить ежедневно. Это же примерно тоже самое, что случилось с ней.              Тошнота улеглась, но не пропала до конца, и она повернулась к водоёму, собираясь умыться и сделать пару глотков.              «Во грехе рождённые безгрешными упокоятся» — гласила надпись на постаменте статуи младенца, явно очень старая, но сохраняемая трудами рабов. — «Волею Святейшей госпожи, Аллейтт Майлакх»              Вроде бы, единственный Майлакх, когда-либо побывавший на церковном троне… Кордалейн осторожно перевела взгляд с таблички на Джоракха, сомневаясь, понравится ли ей ответ на вертящейся на языке вопрос и стоил ли его вообще задавать, учитывая дивные традиции Магкхаста.              — А это… — она ткнула пальцем в надпись. — Это что?              Судя по лицу Майлакхеля, разом принявшем неловкое, раздосадованное и мрачное выражение, ей действительно лучше было бы не открывать рот.              — Вам какой вариант, общеизвестный или с господской грязью? — менкграит понизил голос, опасливо покосившись в сторону Храма.              — Гулять так гулять, — вздохнув и мысленно дав себе пинка, отозвалась Кордалейн.              — Вы же знаете, что во время Чисток происходило не только дерьмо? — Джоракх коснулся воды рукой, а она коротко кивнула, вспомнив оторванные члены и отпечатки на лицах. — Точнее… Дерьмо началось под конец, а в самом начале, годах в сто девяностых и попозже, были вполне хорошие инициативы от Церкви. Это — Пруд Невинных, — одна из них, и к сожалению, в отличие от стирания, эта не продержалась и тридцати лет.              — Вот как? — она сосредоточилась на подготовке к мерзости.              — Чистки начались меньше, чем через десять лет после Затмения, когда во всех господствах была жуткая разруха, не говоря уже про Магкхаст, который заново отстраивали, — Майлакхель нахмурился, но не в плохом смысле, а скорее вспоминая затёртые временем факты. — Вот, примерно, как в Эвансфорте сейчас всё было, только грабили и насиловали не захватчики, а соседи. Пруд как раз про последнее.              Кордалейн видела, что он не хотел говорить об этом именно с ней.              — Много женщин получали нежеланных детей и умирали при попытках избавиться от них ещё в утробе, — сглотнув, неуверенно продолжил менкграит. — Денег-то на лекаря не имелось, так что там такие способы использовались, что повеситься, как по мне, было бы милостивее к самим себе… В общем, Аллейтт, как ты знаешь, совсем молодой своего сына родила, как звали его не помню, муж Верховной Дханакитт, короче, но…              — Я знаю.              В детстве она тайком прочитала кусочек «взрослой» истории Затмения, и даже, кажется, не поняла его значения, а затем и вовсе забыла. Аллейтт Майлакх было столько же лет, сколько и ей сейчас, когда она застряла в Секхдегхоре, в полной осаде со стороны сил Декхессы и Кардейкхада, вместе с родителями, дедом, маленькими братьями и парой менкграитов. Именно этот короткий список людей не погиб, когда сошедший с ума Девейкир убил всех жителей города, и эти же люди, не считая самой Аллейтт и её спятившего деда, умерли, отравившись Ядом, почти полгода спустя. Девейкир не успел убить себя, как убил собственных детей и внуков, а юная госпожа, согласно слухам, избежала мучительной гибели благодаря приступу тошноты, вызванной беременностью и случившейся в ту же минуту, как она съела отравленную пищу. Яд попросту не смог попасть в кровь за такой короткий отрезок времени, и так ещё не рождённый сын спас жизнь Аллейтт, только чтобы ненавидеть её до конца своей.              Красивая история, вот только если вдуматься в даты, то получилось, что четырнадцатилетнюю девчонку изнасиловал либо отец, либо дядя, либо дед. Кордалейн слабо улыбнулась, осознав, что пришла к поддержке идей Чисток ровно по той же причине, по которой Аллейтт Майлакх когда-то их начала.              — У нашей Святейшей была веская мотивация помочь тем рабыням, — продолжил Джоракх, не глядя ей в глаза. — Она не могла оплатить всем по лекарю, тогда этого никто в господствах не мог, но могла легализовать чуть менее смертоносный способ избавления от нежеланных детей, зачатых в насилии. Тех, кто был на сносях, звала в Церковь, кормила, а затем вела к красивому пруду.              Кордалейн, погрузившая пальцы в прохладную воду, резко их отдёрнула, вытаращила глаза и вскочила с лавки. Во грехе рождённые безгрешными упокоятся… А если точнее, то будут утоплены прямо в процессе родов или сразу после.              Майлакхель встал, махнул рукой Карраттаку, успевшему каким-то образом добить стёртого и довести детишек до слёз, и поджал губы.              — Действительно жаль, что стирание оставили, а это нет, — сухо выплюнула Кордалейн, приобняв себя за плечи, вовсе не ощущавшие палящего сквозь стеклянный купол солнца. Её не напугала история пруда, скорее расстроила своей неповторимостью в нынешнем времени. — Хотя, кто знает, вдруг вернут.              Менкграит удивлённо и будто бы даже опасливо вскинул брови, отстранился и зашагал к ступеням Храма быстрее, чем следовало. Кордалейн нахмурилась, раздражённо сверля взглядом надпись. Знала бы Аллейтт — единственный Майлакх не только на Святом троне, но и с доброй душой и чувством справедливости, — что творили её потомки… Плевать. Ей не нужна добрая бабуля, чтобы творить хорошие дела, достаточно только её тени в качестве вдохновения.              В отличие от Аллейтт она своего ребёнка не спихнёт сумасшедшим родственникам, а заставит служить себе, а потом… Ну, надо же будет кому-то первому испытать обновлённый Пруд Невинных?              Кордалейн замерла на долю секунды, испугавшись собственных мыслей, настолько жёстких и чужеродных, будто ей их вложили извне. Не будь она в километрах от Разлома, то решила бы, что это за неё подумал Старый Бог. Не будь она той, кто убила Раила и радовалась чужим смертям, то решила бы, что просто не может такое думать. Жаль, что все обстоятельства играли против неё, и пришлось принять степень своей жестокости.              Иногда она чувствовала, что способна на любое зверство, но проблема заключалась в том, что каждый из восхитительно-ужасных поступков оставался только в её голове. Как только Кордалейн начинала представлять пытки или убийства в красках, ставить себя на роль палача и использовать для вдохновения образы отрубленных частей отца, гниющих ран Раила или его вспоротой глотки, то её начинало мутить. Она не могла делать такое своими руками, физически не могла, слишком глубоко погружаясь в поганые ассоциации и сдаваясь в самом начале. Ей даже за удар по руке одной из служанок было стыдно ещё дня три, хотя мозг криком напоминал ей, что эта старая карга радостно служила Дхаскару и заслуживала любого дерьма! Кордалейн не стать такой, как Аллейтт, Аксартдхатт или Канерайд, потому что она была не только глупой, но и слабой во всех смыслах.              Она не умела причинять даже самые заслуженные страдания намеренно, и проваленное покушение на Верховного тому прямое доказательство, у неё получалось только случайно, в пылу эмоций и паники, а именно эти вещи нельзя допускать, когда планируешь тайную месть. Каким образом Кордалейн будет убивать Майлакхов и прочих врагов, если доживёт до этого момента? Приказывать уже своим присоскам со всем разбираться, как Дхаскар поступал с Аркевиром, Кейджем, Карраттаками и остальными? Ещё чего! Она не собиралась становиться точно такой же, как старый ублюдок, она хотела быть сильнее и лучше него.              В чём смысл полного контроля и абсолютной власти, если все обязанности и права делегировались кому-то ещё? Причём ведь даже не те, которые невозможно исполнить самостоятельно, а мелочи вроде казней преступников! Кхаэрльмары нередко занимались этим сами или хотя бы присутствовали, а Дхаскар Майлакх и постоять рядом не мог! Это какой ленивой, трусливой и жалкой скотиной надо быть?              Кордалейн хотела и дальше размышлять в том же направлении, но оказавшись в прихожей Великого Храма и заглянув в основной зал, против собственной воли забыла обо всём на свете, кроме этой красоты. Гигантский зал был ещё более ярким, чем дворец, но в отличие от него совсем не пестрел убийственными мясными красками, а ощущался, как одно огромное белоснежное сияющее облако, окутавшее её со всех сторон. В ушах звенела тихая, но тягучая и гипнотическая музыка, сплетавшаяся из голосов, поющих на высоком языке и неизвестных ей инструментов, вибрирующих, ломающих ритм друг друга, но каким-то образом сохранявших гармонию.              Если Первый Свет и существовал, то Кордалейн только что поняла, какого это, слиться с ним воедино.              — Ого, — протянул Канерайд, заправив за уши длинные волосы, а Джоракх Майлакхель отчего-то закатил глаза. — Я не знал, что Церковь так похожа на Карртанх.              Она медленно двинулась по проходу меж лавок, столь же белоснежных, как и стены, потолки и пол, рассматривая росписи, покрывавшие каждую поверхность. Часть узоров была золотой, а другая тоже белой, но слегка иного оттенка, и Кордалейн подозревала, что рабы не смогли бы её разглядеть. Свечи, лампы и дымящиеся благовония окутывали пространство туманом, ломая привычную перспективу и уравнивая ближние и дальние арки, колонны, предметы и даже людей, чьи фигуры размывались, утопали в сиянии, не отбрасывая теней.              — У вас около трёх четвертей часа, пока не хлынули рабы, — негромко произнёс Джоракх. — Владыка Ларкиртт может вас принять, если пожелаете, но только в моём сопровождении.              Кордалейн кивнула, а менкграит жестом подозвал одного из монахов, последовательно проверявших лампы под лавками, и попросил передать просьбу госпоже. Она не хотела говорить с Авлеик, но это казалось правильным с точки зрения создания легенды. Бумажка, какой бы холодной та не была, могла подождать.              Музыка прервалась, и менхи, занимавшие свои места в оркестровой яме слева от входа, принялись перестраиваться для отработки другой мелодии. Майлакхель что-то тихо прошептал Карраттаку и зашагал к алтарю, где света было больше всего, позвав её с собой.              Наличие за алтарём прохода к подъёмнику отчего-то очень удивило, хотя логика подсказывала, что церковные макхи не стали бы мучиться, поднимаясь по лестницам и наворачивая круги по зданию. Кордалейн скользнула в широкую кабину, частично покрытую зеркалами изнутри, пригладила волосы, и уже хотела поинтересоваться, почему Канерайда не взяли с собой, когда неожиданно поняла, что едет наверх без намёка на тряску или какой-либо звук. Подъёмник в Храме уделывал дворцовые с такой лёгкостью, что становилось смешно.              — У госпожи не так много времени, — поведал красивый менкграит в светлом одеянии, чуть более облегающем в районе торса, чем было необходимо. — Вы не против неформального разговора, госпожа Майлакх?              Настроение резко упало. Кордалейн нахмурилась и коротко кивнула.              Золотые створки открылись, выпустив их прямо в приёмную, столь же светлую и ослепительную, как и залы внизу. Она собиралась опуститься на диванчик, установленный напротив массивного, широкого кресла, — стол, к её удивлению, стоял не напротив него, а сбоку, — но проповедник повёл их дальше, к двойной двери в дальнем конце помещения, в которую и постучал.              Войдя внутрь, Кордалейн осознала, что в предыдущих помещения света было ещё не так уж и много, по сравнению с этим.              — Рада видеть тебя в доме Света, дитя моё, — гулкий, бесполый голос Святейшей вынудил её встряхнуться и оглядеться в поисках источника. Майлакхель встал у дверей, закрытых менкграитом, и привалился плечом к стене. — Располагайся.              Глаза метались, надеясь отыскать массивную, завёрнутую в пышные одеяния фигуру, но не находили в упор, а из-за обилия ламп и свечей Кордалейн не могла ориентироваться даже по Свету. Гостиная, совмещённая с подобием уборной, на что намекал туалетный столик, настенные полки с украшениями и порхающие по комнате юноши, содержала в себе что угодно, кроме Ларкиртт Авлеик.              Только когда знакомый менкграит взял со столика гребень и приблизился к одному из кресел, она сообразила, куда смотреть, но так и не узнала сидящую в нём женщину, приняв её за какую-то другую Авлеик. Ларкиртт же вроде была намного выше, крупнее и… и… Святые, она же никогда не видела Святейшую не при полном параде!              Тупо вылупив глаза, Кордалейн осторожно опустилась на диванчик, указанный рабом, и напрочь отключилась от реальности, пытаясь свести в голове нормальную Владыку Церкви с вот этой, мало отличающейся по комплекции и источаемому величию от неё самой. Ладно, может, Ларкиртт была чуть выше и уже в бёдрах, а также намного старше, но смотреть на одетую в относительно простую рубашку, пусть и расшитую белыми-на-белом узорами, с распущенными тонкими и прямыми волосами чуть ниже плеч и лицом, отчего-то лишённым привычной резкости, ощущалось крайне дико.              Раб невозмутимо расчёсывал госпоже волосы, намного дольше, чем требовала такая длина и структура. Кордалейн поражённо молчала. Ларкиртт едва пошевелила пальцами, но другой юноша мгновенно опустился перед креслом на колени и поднёс к её лицу бокал с трубочкой. Мысли стремительно покидали голову и отказывались возвращаться.              — Почему ты пришла? — Авлеик наконец прервала затянувшееся молчание и жестом приказала убрать бокал. Юноша поставил его на столик, пододвинул поближе разложенные на полу длинные чулки и туфли с толстой подошвой, а затем принялся разминать госпоже ступни. — Тебя действительно интересует вера или ты просто чувствуешь себя слишком одиноко и потерянно?              — Я… — Кордалейн чувствовала, что не может вести диалог с той, кому одновременно закалывали волосы, мяли ноги и пропитывали кисти рук каким-то кремом, причём с таким усердием, будто от этого зависели их жизни. — Скорее второе, наверное.              Знакомый менкграит забрал у слуги шпильку, закрепив тонкие пряди так, чтобы те не сильно выходили за контур черепа, и отступил, позволив другому рабу вооружиться какой-то пудрой и пышной кисточкой. Ларкиртт отрешённо кивнула и прикрыла глаза. Пудра, нанесённая на бесцветную кожу на и вокруг век, вдоль носа и широких скул, вернула Святейшей обычный контраст.              — Это хорошо, — протянула Владыка, слегка подавшись вперёд. Менкграит вернулся с платком, аккуратно накинув его ей на голову, проверив отсутствие лишних складок и закрепив на затылке очередной крошечной железкой. Кордалейн раньше думала, что Ларкиртт ограничивалась только одним отрезком ткани, тем, что уходил к шее и подбородку, но система оказалась сложнее. — Именно для этого существует Церковь. Верить можно где и как угодно, но только здесь есть шанс получить желаемую поддержку.              Ларкиртт забрала руку и принялась изучать ногти, а юноша надел ей чулки, и оба ничуть не смущались необходимости лезть руками до самых бёдер.              — Мне так не кажется, — сглотнув, выдавила Кордалейн. Может, если бы с ней ежедневно совершали такие манипуляции, она бы не жаловалась на переизбыток свободного времени. — В смысле… С рабами, наверное, это так и есть, но мне вряд-ли сильно помогут молитвы и вот это всё.              — Почему ты так думаешь? — не обидевшись, поинтересовалась Святейшая. Из соседней комнаты вынесли одежду, но она осталась сидеть на месте, позволив менкграиту разминать себе плечи. Кордалейн начинало казаться, что она смотрит на процесс, не предназначенный для её глаз. — В чём по-твоему разница?              — Ну, рабы же молятся, чтобы у них появились какие-то хорошие штуки в жизни и в надежде душу получить, разве нет? — она поёжилась, стараясь не пялиться на руки проповедника, спускающиеся намного ниже ключиц. — А у меня и так всё есть, так что…              — Во-первых, заслужить душу молитвой или исповедью нельзя, это делается только для того, чтобы грехи раба не пали на его семью при их жизни, — Ларкиртт склонила голову набок и едва заметно улыбнулась. — Во-вторых, материальные блага, разумеется, для многих прихожан являются целью, но подавляющее большинство рабов Магкхаста уже имеют всё необходимое для жизни и жаждут иного, также, как и ты.              — Но ведь… — Кордалейн прикусила губу, не зная, как сформулировать мысль не в оскорбительном для религии тоне. — У меня же не станет всё хорошо, если я просто об этом помолюсь.              Если уж совсем честно, то она и не представляла, как правильно молиться и в чём заключается процесс. Корвейлир и Аксартдхатт, да и все остальные Кхаэрльмары, плевать хотели на Святых в привычном понимании, и посещали храм Найитгхора в лучшем случае раз в несколько лет, да и её не заставляли.              — Если бы ты была рабыней или пришла, как верующая, я бы сейчас сказала, что обязательно станет, — Авлеик беззвучно усмехнулась и сложила руки на животе. — Но тебе я скажу другое, чуть более близкое к реальности. Святые не стоят выше живых макхи, дитя моё, а соответственно и помочь нам не могут. Наместники Первого Света именно мы, дышащие и правящие, а не ушедшие на покой, и в наших руках вся сила.              — И в чём тогда смысл? — Кордалейн не поняла того, что ей пытались донести, и начала раздражаться. — Зачем тогда вообще к Святым обращаться?              — А зачем Владыки спрашивают совета у старших родичей? — Ларкиртт отмахнулась от менкграита и откинулась на спинку кресла. — Молитвы для рабов — это просьба, а для нас лишь способ отыскать ответ на важный вопрос, и именно поэтому пока они читают Книгу Света, я предпочитаю Житие Святых. Ты хочешь жить лучше, получить чувство, в котором ныне нуждаешься, но ты не первая и не последняя с подобной проблемой, какая бы она ни была. Среди сотен некогда живших макхи найдётся тот, в ком ты найдёшь вдохновение, если обратишься с должным вниманием.              — Мне же не ответят, — Кордалейн прекрасно знала, где «покоились» мёртвые господа. — В чём отличие от чтения летописей?              Святейшая прищурилась, а менкграит начал закреплять второй платок, более плотные и широкий. Она подозревала, что внятного ответа уже не получит, и не потому что надоела Ларкиртт своими вопросами.              — Возможно, прозвучит разочаровывающе, но отличие исключительно в твоём отношении и общей атмосфере, — Владыка невозмутимо повела плечами, лукаво улыбнулась и встала, а слуги отодвинули кресло. — Святые тебя слышат, пусть и не так, как тебе хочется, и держа это в уме, ты можешь создавать для себя иллюзию поддержки. Читая летопись, ты видишь лишь историю, подобно стороннему наблюдателю, но в молитве ты обращаешься к тому, кто жил до тебя, правил, ошибался и побеждал. Святой — это не бог староверов, всемогущий и отстранённый, это твой предок, сталкивавшийся с твоими трудностями, прошедший похожий путь, ничем от тебя не отличимый, ведь однажды и ты встанешь рядом с ним, и уже к тебе будут обращаться за помощью.              Кордалейн нахмурилась. В её голове плохо стыковалась концепция Церкви и суровая реальность, где после смерти каждый господин превращался в игрушку Старого Бога. Приятно, конечно, было бы представлять, что где-то в абстрактном покое существовали друзья-макхи, способные как-то помочь, но замещать этой жалкой иллюзией действительность, как она делала с волшебным островом, не хотелось.              — То есть по сути я должна разговаривать с мёртвым макхи, который мне нравится, и использовать его жизненный опыт для решения своих проблем? — это звучало настолько глупо и просто, что ей не верилось, будто кто-то всерьёз мог на такое купиться. Ладно рабы, но господа? В чём, мать вашу, смысл? — Чтобы мне ну… стало полегче переживать своё дерьмо, только потому что у кого-то было также или хуже?              — В целом, если отбросить запутанные концепции, то да, — Ларкиртт развела руками и так их и оставила, позволяя рабам надевать на неё следующий слой одежды, к вороту коего булавками крепился платок. — В каком-то смысле мне даже жаль, что нам не доступна те надежда и покой, какие мы дарим прихожанам… С другой стороны, было бы неприятно осознавать, что какую бы власть мы не заслужили тяжёлым трудом, над нами всегда будет стоять ушедший прадедушка, не так ли?              — Это же бессмыслица… — Кордалейн ощущала, что от этого разговора у неё болит голова. Получалось, что вся идея Церкви вообще никаким образом не соприкасалась с макхи, не работала на них и ничем не помогала в духовном плане, а исполняла функции какого-то господства в господствах, где самоцелью был контроль над рабами, только не через законы и физические наказания, а через веру в то, что за «грехи» придёт расплата свыше. — А как же Первый Свет?              — Это абстракция, дитя моё, — мягко и почти жалостливо, как маленькому ребёнку, пояснила Ларкиртт. — Святые, как сосредоточения Света ушедших макхи, вполне реальны и доказуемы, а это… так. Единственное имеющееся объяснение нашему существованию, достаточно красивое, чтобы в него верить. Это не бог, ведь иначе одеяло внушаемого уважения и страха с нас бы стянуло в его сторону.              — Я сейчас с ума сойду, — окончательно потеряв нить разговора, простонала она, зарывшись руками в волосы. — Простите, но если всё так, как вы говорите, то все церковные господа просто претворяются, что молитвы — это нечто большее, чем просто болтовня со стенкой, ради собственного успокоения? И всё?              — Для многих да, — Святейшая невозмутимо повела плечами, облачаемыми в нижний кхеф. — Любая религия подразумевает под собой подключение фантазии для обретения душевного равновесия, просто Церковь даёт определённый ряд вещественных доказательств в лице вполне ощутимой души и посмертия для господ. Ты… уже понимаешь и принимаешь эту идею, но смотришь на неё с иного угла.              — Вот как? — скептично фыркнула Кордалейн.              — Церковный филиал Кхаэрльмаров имеет весьма атеистичную конструкцию и склоняется к поклонению живым, а в отношении Святых чтятся исключительно их заслуги перед потомками, — с этим утверждением она спорить не могла. — Религия приравнена к правящим господам, а ритуальная составляющая удалена в практических целях, что я не могу осуждать учитывая вашу историю. Исходя из этого, я не понимаю, отчего тебя расстраивают мои слова, которые буквально расписывают ту же мысль, но в красках.              Что-то в мозгу состыковалось, и она нахмурилась, не будучи уверенной в правильности сделанного вывода.              — Мы — и есть религия? — медленно уточнила Кордалейн. Ларкиртт улыбнулась и кивнула, снова сев в кресло, чтобы слуги установили громадные кранты. — И в отличие от рабов, если я начну молиться, то буду скорее обращаться к себе через предшественников?              — Потому что макхи не нуждаются в сторонней поддержке, мы достаточно могущественны сами по себе, — Авлеик опустила глаза и слегка нахмурилась. — По крайней мере, мы не должны в этом нуждаться, а когда такое происходит, то мы используем Святых в качестве буфера. С одной стороны, это нечто материальное и величественное, что поддерживает веру, или самообман, как ты выразилась, а, с другой, достаточно приближённое к нам самим, чтобы не ощущать того унижения и раболепства, что свойственно староверам и менхи. Дитя моё, ты и есть то божество, в коем нуждаешься.              Она молчала, пытаясь вынести из услышанного что-то полезное.              — Разумеется, это не всё, — продолжила Владыка, вытянув руку для надевания перчаток и перстней. — Церковь — это также способ достичь причастности к чему-либо за пределами своего господство, которое нередко разочаровывает. Здесь многие макхи получают то поклонение, какого им было недостаточно, поддержку, повод для встреч с равными и дополнительную власть, а если мы говорим о духовном…              Авлеик замолчала, подняв голову, пока на неё вешали украшения, крепящиеся к кранте и спускающиеся от висков к груди, вместо серёг.              — …Если мы говорим о чём-то кроме власти и единения, о высшем предназначении, к примеру, то ты можешь обратиться к конфессии Дхорнакаров, они больше склонны размышлять в этом направлении, — слуги отступили, и Ларкиртт совершила несколько плавных движений, проверяя удобство наряда. — Гхамлейтт занята, но её рабы вполне могут объяснить суть.              — О, — сказала Кордалейн, оживившись. Она не знала, насколько Святейшая была замешана в этой истории с запиской, и не хотела подставлять Дхорнакар, но улыбку сдержать не смогла. — Это было бы очень интересно! Спасибо, что поговорили, и я, это… Простите пожалуйста, что нахамила.              — Хамство — это Эвансфорты с их попытками возвысить свои сказки над Светом, а ты вполне терпима, дочь моя, — Ларкиртт усмехнулась и подмигнула, а слуги подобрали тяжёлые юбки, когда она двинулась к выходу. Кордалейн тоже встала, теребя в пальцах очередную отвратительно длинную прядь. — На третьем этаже есть исповедальни Дхорнакаров, если планируешь разобраться с этим сегодня.              — Мне нельзя отпускать госпожу одну, — хмурясь, подал голос Майлакхель, весь диалог закатывавший глаза.              — А в уборную ты с ней тоже обязан ходить? — поинтересовалась Авлеик, хмыкнув и покинув комнату. Кордалейн, улыбнувшаяся поддержке, засеменила следом и слегка помрачнела, когда поняла, что Ларкиртт накаркала ей необходимость посещения этой самой уборной. — Неужели Дхаскар считает, что его жена способно ходить сквозь стены?              — Нет, но мне приказано докладывать обо всех разговорах, — Джоракх скрипнул зубами и смерил её странным, встревоженным взглядом. — Пусть говорят в молитвенных комнатах, они на третьем этаже тоже есть.              — Полагаю, твоя госпожа сама это решит, — Ларкиртт вошла в кабину, заполненную до упора её нарядом и слугами. — Была рада увидеть тебя, дитя моё.              Дверцы захлопнулись. Кордалейн помрачнела и вполне оправданно попросилась по нужде, и пока менкграит вёл их по лестнице вниз, на третий этаж, мрачно сверлила Майлакхеля недовольным взглядом, а тот прятал глаза в полу.              — Вам нужна помощь слуг? — уточнил сопровождающий, остановившись у дверей.              — Разумеется! — жёстче и громче, чем планировалось, рявкнула Кордалейн. — У меня сейчас днище сорвёт, так что это надолго! Как я без слуг, а?              Врать было необязательно, но она так разозлилась, что решила из вредности торчать на унитазе минимум минут двадцать, только чтобы вынудить излишне исполнительного менкграита находиться в неприятном ему Храме подольше.              Вломившись в коридорчик, она дёрнула первую из трёх дверей сбоку и попала в компактную, но достаточно просторную купальню, где можно было даже душевой кабинкой воспользоваться. Закончив с причиной пребывания, Кордалейн опустила крышку, села сверху и включила воду в раковине, приобнимая себя за плечи и хмурясь. Пусть все её ждут. Она же Майлакх, имела право.              Разговор с Ларкиртт был ей совершенно не нужен, да и религией она не интересовалась, но сама идея того, что становясь божеством и центром системы, макхи по сути теряли все блага этой системой приносимые, вызывала... эмоции. Церковь находила их безгрешными по определению — даже бунт против Майлакхов вполне себе прощался с точки зрения Книги, и не служил поводом для лишения души, — а значит все моральные ориентиры, создаваемые всё той же Церковью на них не распространялись. Ещё одна причина поголовного ублюдства господ… Плохих рабов запугивали объятиями Первой Тьмы, небытием, вытекающим из страданий, а чем можно было повлиять на плохих макхи? Кордалейн морщилась, сознавая, что Новый мир в очередной раз сам себе воткнул палки в колёса. Мало того, что никакого контроля над ними через понятие греха, так ещё и никакой надежды на высшие силы, которыми они сами и являлись.              В голову пробрался интересный вопрос, касающийся того, откуда появились настоящие Боги, и она почти уцепилась за хвостик этой идеи, попытавшись связать её с концепциями Церкви через аналогию Разломов и Первой Тьмы, но в дверь комнатки неожиданно постучали.              — Я же сказала, что я надолго! — раздражённо зашипела Кордалейн и разозлилась на Майлакхеля ещё сильнее, когда в замочной скважине заурчал ключ, проворачивая внутреннюю защёлку. — Вы издеваетесь?!              Дверь отворилась, а Гхамлейтт Дхорнакар, невозмутимо вскинувшая брови и прижавшая палец к губам, заставила её онеметь от удивления. Вода продолжала шуметь в раковине, заглушая судорожное дыхание.              Дхорнакар улыбнулась и поманила её за собой. Кордалейн, не придумав ничего лучше, встала и двинулась следом за ней, закрыла за собой дверь комнатки, повинуясь жесту, вошла в соседнюю и тупо уставилась на открытый в стене проход, замаскированный под одну из сторон душевой кабины. В темноту уходила на редкость крутая и узкая лестница, освещаемая только кожей Гхамлейтт, вставшей на первую ступеньку.              Бумажка в кармане опалила кожу ледяным вихрем.              Сглотнув, Кордалейн закрыла дверь в коридор, дождалась, когда Дхорнакар пройдёт чуть вперёд, затворила тайную, с трудом найдя защёлку, и только тогда позволила себе подать голос и задать резонный вопрос.              — А нельзя было нормально поговорить?              — Твой соглядатай проявляет ко мне весьма интригующий, но крайне неудобный интерес, — она повела плечами, ловко перескакивая с одной крутой ступени на другую, что плохо получилось у Кордалейн. — Чем меньше мы будем пересекаться при свидетелях, тем лучше.              — Какая разница, что он там подозревает? — хмуро буркнула она, злясь на необходимость бегать по буквальным застенкам. — Нас же за это не убьют.              — Спорное утверждение, хотя близкое к истине, — Гхамлейтт остановилась в пяти ступенях впереди и обернулась. — Не убьют, что правда то правда, но помешают больше, чем тебе бы хотелось.              — Помешают чему? — Кордалейн прикусила губу, не понимая, что Дхорнакар вообще делала. Не могла же обычная южная госпожа готовить новое восстание, да ещё и считать, что у неё это получится лучше, чем у Кхаэрльмаров, экспертов по войне? Это же глупо! Раньше ей казалось, что Гхамлейтт просто пыталась помочь ей выжить, но такая секретность выбивалась из логики такой достижимой цели. — Мы можем здесь об этом поговорить, а не тащиться по лестнице, хрен знает куда?              — Разве тебе не хочется узнать, куда ведёт лестница? — поинтересовалась госпожа, склонив голову набок и прищурившись. Вопрос застал её врасплох и Кордалейн лишь сдвинула брови сильнее. — Наверху же всегда лучше, чем внизу.              — Да, но я сомневаюсь, что вот это «лучше» стоит таких ступенек, — буркнула она, скрестив руки на груди. Её снова заставляли болтать на тайном языке, причём на сей раз без всякой для того необходимости. — И свёрнутой шеи.              — Именно поэтому следует быть осторожнее при подъёме, — промурлыкала Дхорнакар, одобрительно улыбаясь уголком губ.              — Может тогда лучше вообще не подниматься? — тупо повторила Кордалейн, переформулировав мысль.              — Тогда поднимется кто-то другой, — Гхамлейтт демонстративно сделала шаг назад, не оборачиваясь и не держась за пыльные перила. — И это будет к худшему для тебя, независимо от того, доберётся ли этот кто-то до верха, или оступится, упадёт и зашибёт тебя, стоящую ниже.              — Если упадёт, то я просто отойду в сторону, — нет, она никогда не поймёт, зачем так закручивать простой разговор.              — Но лестница узкая, а ты уже стоишь на ступеньках, — мягко напомнила госпожа.              — Я спущусь ещё ниже и уйду с лестницы, — раздражаясь ещё сильнее, Кордалейн столь же показательно спустила ногу ниже, но покатая ступень на зло ей едва не заставила её полететь вниз. Рука в последний момент уцепилась за поручень. — Сука!              — Спускаться тоже опасно, — не моргнув глазом произнесла Гхамлейтт. — И ты уже стоишь на лестнице, а внизу тебя ждёт раб Майлакхов.              — Я не хотела здесь стоять, меня сюда притащили! — зашипела она, с опозданием сообразив, что сказала больше, чем планировала. — То есть либо вверх, быстрее всех прочих, либо вниз, к обоссанному толчку и Майлакхам?              — Рабам, — поправила Дхорнакар, поджав губы. — Недолговечным, неудобным, подозрительным рабам.              — Поняла, — мрачно заключила Кордалейн, привалившись спиной к стене. — А сесть передохнуть-то хоть можно?              — Пока я с тобой, да, — Гхамлейтт, ничуть не испугавшись пыли, плюхнулась прямо на ступеньку, а она съехала по стене до своей. — Но, как я уже сказала, это редкая и опасная акция, и так будет не всегда.              Кордалейн нахмурилась, ощущая, как пояс давит на живот и пробуждает по новой едва опорожнившийся мочевой пузырь.              — Как вы заставили палача Майлакхов работать на себя? — она запихнула руку в карман, морщась и пытаясь вытащить бумажку. — Как вы вообще такого нашли?              — Кто сказал, что это я его нашла, а не наоборот? — Дхорнакар мягко улыбалась и будто бы собиралась с мыслями, чтобы что-то сказать, но стоило ей достать свёрнутую записку, как всё тепло в голубых глазах сменилось холодом и удивлённым разочарованием, так похожим на то, что было свойственно Корвейлиру. Кордалейн сжалась, осознавая, что сделала что-то ужасно не так. — Зачем ты это принесла?              — Я… — она сглотнула, не понимая, откуда выросла такая тревога, давящая на глотку вплоть до приступа тошноты. — Я хотела спросить, что это, и… Здесь написано, чтобы я пришла в Храм, но не искала кого-то намеренно, и что я узнаю нечто важное, вот я и…              — Прости, — совсем невпопад уронила Гхамлейтт и отвела глаза.              — За что? — выдавила Кордалейн, а понимание собственной глупости настигало её, душило и вынуждало корчиться на ступеньке от стыда. — Это я должна извиниться! Дерьмо, я же должна была её сжечь или выкинуть, да?              — Да, но я не написала об этом в записке, так что ты не виновата, — устало и без намёка на недавний озорной огонёк отозвалась Дхорнакар. — Это нормально для твоих лет, не переживай…              Хотелось смыть себя в унитаз от стыда и унижение, в которое она сама себя и ввергла. Зачем она вообще сохранила дурацкую бумажку, где даже не было ничего важного вроде даты или времени? Вот почему её вечно тянуло держаться за бессмысленные предметы вроде этой записки, Яда или кольца, оброненного при битве с дхарой, и тащить их за собой?! Что за инфантилизм?! Инфантилизм и дурость, немыслимая для той, кто только что размышляла об утоплении своего гипотетического ребёнка и желала научиться убивать всех для достижения власти!              — Вы мне ничего не расскажите, да? — жалко и плаксиво прошептала Кордалейн, приобняв себя за плечи. — Потому что я дура?              — Потому что нельзя перекладывать такую ответственность на тех, кто ещё не научился справляться с меньшим, — Гхамлейтт явно пыталась сгладить углы, но разочарование и усталость мешали ей сделать это с обычным изяществом. — Ты не дура. Дурак — Уэйл, который никак и ничему тебя не учил, а потом ждал, что ты в один прекрасный день получишь все навыки, что в него годами вдалбливала Ардакейн.              Это была правда. Отец никогда не занимался с ней ведением господских дел, не вводил в политику, как с Менксаиром поступали его родители, не рассказывал, как командовать рабами, даже этому треклятому тайному языку, на котором общались все в Магкхасте, не научил, хотя всё это оказалось крайне важным для выживания. Корвейлир вёл себя так, будто Кордалейн либо вовсе не должна была получить хоть каплю власти, либо должна была однажды проснуться взрослой и всё умеющей, и оба варианта подпитывали злость, лишая её возможности испытывать намёк на горе по умершему.              — Что я должна делать? — тихо спросила она.              — Ничего, — Гхамлейтт поджала губы. — Ничего, кроме того, что требует Дхаскар.              — А что будете делать вы? — Кордалейн начала злиться и на Дхорнакар, требующую от неё полного смирения и отречения от решения собственной судьбы так, будто она была ребёнком, а не взрослой, пусть и туповатой госпожой. — Или мне нельзя это знать?              — Нельзя, чтобы ты не отвлекалась на записки, пока стоишь на шаткой лестнице, — ей начало казаться, что взрослые использовали метафоры, чтобы их ошибки и неуверенность было сложнее обнаружить. — Это для твоего же блага, но в первую очередь для моего.              — Если вы так боитесь, то зачем вообще полезли по ступенькам? — процедила Кордалейн и сжала челюсти до скрипа зубов. — Вас-то никто не заставлял!              — Верно, — Гхамлейтт подняла голову и посмотрела ей в глаза. — Я сама так решила, и сама должна нести ответственность за своё любопытство относительно того, что наверху… Даже если лично я там никогда не окажусь.              — Вы проделываете такой путь, чтобы остановиться на середине? — она окончательно потеряла логику аналогии. — Это же якобы опасно!              — Чем выше поднимаешься, тем опаснее падать, — вымученно пояснила Гхамлейтт, постучав пальцами по камню. — Я готова получить пару ушибов, если меня снесёт кто-то сверху, но для перелома шеи я слишком труслива. Пусть кто-то ещё поднимется и расскажет мне, что там такое, а я…              — Но нельзя же уйти! — раздражённо выкрикнула Кордалейн, не понимая, отчего правила, расписанные для неё, не относились к грёбанной Гхамлейтт Дхорнакар.              — Нельзя, если нет выбора, — госпожа медленно встала. — Я поднимусь на десять ступеней и выйду через дверь на пятом этаже. У тебя нет выбора, ты не знаешь, где дверь на пятый этаж, и ты можешь либо вернуться к Майлакхелю, либо дойти до самого верха.              — Почему бы вам не показать мне эту дверь?! — нет, эта тётка не заслуживала ни грамма доверия сверх того, скольким Кордалейн одаривала остальных.              — Потому что там мой аналог твоего соглядатая, — Гхамлейтт обернулась на миг, тоскливо рассматривая сумрак лестницы. — Да, нас не убьют на месте за разговоры, какими бы они ни были, но последствия существуют. Для тебя — только со стороны Майлакхов. Для меня вариантов столько, что я думать о них не люблю. Если я расскажу тебе про дверь, про то, чем займусь, когда через неё выйду, то ты последуешь за мной и столкнёшься с моими последствиями. Я этого не хочу.              Кордалейн с трудом поднялась на ноги, сжала зубы и постаралась унять бушующие эмоции, такие вредные для любого дела, такие, какие заставили её сохранить грёбанную бумажку. Да, Гхамлейтт была права, ведь для взрослой и свободной госпожи источников опасности больше, чем для светоносной рабыни Верховного, но разве степень опасности отличалась? Почему Дхорнакар делала вид, будто ей сложнее жилось?              — Хорошо, — она вздёрнула подбородок. Гхамлейтт хотела отвадить её от своего непонятного плана? Хотела, чтобы Кордалейн и дальше оставалась тупым ребёнком, не мешающим старшим, не заслуживающим доверия? Хорошо. Кордалейн не собиралась спорить, но это не означало, что она просто смирится. — Полагаю, это всё?              Она не смирится. Если Дхорнакар не планировала принимать от неё помощь, то Кордалейн не станет настаивать, а сделает всё сама, как и всегда, и не поверит ни единому её слову о нежелании достигать верха. Вряд-ли Гхамлейтт милостиво пропустит Кхаэрльмаров к власти, даже если её невнятный путь к достижению оной сработает. Корвейлиру-то она не помогла, хотя имела все возможности, а отвернулась от кровного брата, как только он начал действовать.              Остался только один вопрос, мучивший её со дня получения записки.              — Кейн, — негромко, но отчётливо произнесла она.              — Что? — Гхамлейтт, абсолютно точно её услышавшая, вскинула брови.              Интересно. Очень интересно. Кажется, гениальная госпожа Дхорнакар не заслужила доверия не только от Кордалейн, но и от своей рабской присоски, и была намного менее информирована, чем хотела показать ей.              — Ничего, — Кордалейн выдавила усмешку и без страха шагнула назад по ступенькам, уже не споткнувшись. Она тоже была готова получить пару ушибов. — Я просто услышала это имя в Храме, думала, вы знаете о ком шла речь.              — Об Ардакейн, полагаю, — не опуская бровей, Гхамлейтт спустилась за ней до самой двери, пока в её зрачках плескалось подозрение. — Не самая лучшая макхи, которой можно молиться, но почему бы и нет.              — А мне кажется она отлично подходит, — прищурившись и нашарив затворку, произнесла Кордалейн. — У неё получалось контролировать даже Майлакхов.              — У неё получалось контролировать всё, но такими путями, которые не продержатся дольше путешественника, — Дхорнакар взглянула ей в глаза с неприятной, раздражающей серьёзностью и беспокойством. — Такие пути одноразовые, как шаткий мост, а не лестница. Пойдёшь по нему, и он обвалится за твоей спиной, секция за секцией. Вернуться не выйдет, провести за собой кого-то ещё тоже, а когда замедлишься от усталости и задержишься на секунду дольше положенного, провалишься в пропасть.              — Ардакейн не провалилась, — напомнила Кордалейн, толкнула дверь и вошла в слепящую после сумрака лестницы купальню.              — Провалился Уэйл, которому она внушила, будто мост выдержит всех, если выдержал её, — заметила Гхамлейтт, ухватившись за дверцу. — Ты уверена, что стоит так рисковать, если шансы не в твою пользу?              — Прецедент говорит, что шансы вполне равны, — она прищурилась и заставила уголок рта приподняться. — По крайней мере, они благоволят женщинам.              — Или жестоким старухам, бросающим своих детей на растерзание своим же ошибкам, — Дхорнакар тоже улыбнулась, но мягче и печальнее, и отчего-то это тоже злило. — Прости, Кордалейн. Мне жаль, что я тебя разочаровала и не смогла помочь.              Гхамлейтт явно не злорадствовала, не издевалась, но эти слова ощущались именно так. Жалкая, бессмысленная иллюзия мягкости, тепла, поддержки и любви, почти такая же, какую для неё пытался создать Дхаскар Майлакх, подарками, шутками и нежностью в постели силясь загладить боль, насилие и убийства. Мерзость. Поганая мерзость, предназначенная для какой-то клинической идиотки, не способной удержать в памяти больше пяти последних минут, для кого-то, кто определённо был тупее Кордалейн, которая и сама не отличалась острым умом. Кордалейн не такое покупаться не собиралась. Уж лучше суровая, болезненная, жестокая правда, чем вот такое убогое сглаживание углов и лживая поддержка, не подкреплённая делами. Уж лучше Карраттаки, чем Гхамлейтт Дхорнакар, не сказавшая ни слова прямолинейной истины за всю жизнь и пытавшаяся строить из себя её сторонника несмотря на полное равнодушие в войну.              — Вам того же, — сумрачно прошептала она, отвернувшись и направившись к внешней двери, пока тайная захлопывалась за её спиной с опасным опозданием.              Ею играли, как мячиком. Верховный использовал её для своих грязных целей, а потом бросал, когда надоедало, Дхорнакар пыталась втянуть в свою игру, а потом бросала, когда оказывалось, что четырнадцатилетняя девчонка не соответствует её ожиданиям, даже Джоракх Майлакхель использовал её, чтобы спровоцировать Гхамлейтт и подловить. Это уже смешным начало становиться, потому что вся эта толпа искренне считала Кордалейн ещё более непроходимой дурой, чем она была в действительности, и именно благодаря этому давала ей преимущество.              Быть для всех идиоткой неприятно, но крайне выгодно, если так подумать. Особенно, когда и так не блещешь интеллектом и не нуждаешься в сильном притворстве.              Покинуть купальню сразу не получилось, потому что её всё же скрутило, пусть и сухими спазмами, лишёнными пищи для настоящей рвоты. Смыв бумажку в унитаз, Кордалейн промочила в раковине руки, побледневшее лицо и шею, не ощущая тепла воды, но прекрасно чувствуя мигрень, и вышла в основной коридор, даже не пытаясь выровнять дыхание. Майлакхель смерил её подозрительным взглядом, но вопросов задавать не стал.              — Я не хочу к Дхорнакарам, — хрипло выдохнула Кордалейн, ёжась и морщась от остаточной боли в животе и горле без всякого преувеличения. — Мне плохо.              — Надо будет вызвать вам лекаря, — менкграит подставил ей руку, помогая справиться с очередной лестницей. — Нервами такое не оправдать, у вас что-то серьёзное. Верховному бы стоило лучше контролировать ваше питание и всё остальное.              — Он только промежность мне контролирует, а всё остальное для потомства не обязательно, — едко выплюнула она, заставив сопровождающего церковника покраснеть и вытаращить глаза. — Что? Неприятно? А давайте я в подробностях расскажу…              — Госпожа Кордалейн, вы же понимаете, что это не обязательно? — устало уточнил Джоракх, качнув головой. — Вам и так сочувствуют, подробности не нужны.              — Очень удобно сочувствовать фактам, а не мелочам, которые мне жить мешают каждую секунду! — Кордалейн фыркнула и вырвала руку, увидев в конце коридора основной зал. — Факты делают тебе грустно, а мне чуть больше, чем грустно, так что я буду делиться с тобой подробностями, сколько захочу! Не мне одной мучиться от осознания неискоренимой чесотки в паху, знаешь ли!              — Как вам будет угодно, моя госпожа, — равнодушие в его голосе тоже злило.              Как же её всё достало, Святые на стенах свидетели! Кордалейн готова была рвать, грызть и бить всё, что только привлекало внимание независимо от связи с её бедами, но, что вызывало ещё большую ярость, всё ещё не могла себе этого позволить, будто выплеск эмоций мог сделать её слабее или хуже в глазах чужих или собственных. Хотя казалось бы, куда ещё хуже… Нет, как же достало! И муж достал — она могла поклясться, что как только у неё пройдут слишком частые позывы в туалет и фоновый, но раздражающий зуд этот мудак заявится и запустит процесс по новой, — и его великовозрастной ублюдок, прицепившийся клещом к заднице, и Церковь с её абстракциями, и собственная неопытность, обращавшая в руины любой план. Она ненавидела всё, что попадало в поле зрения и всё, что находилось вне, ненавидела так, что даже злость не могла выразить весь спектр того, во что бы она превратила Новый мир, если бы имела возможность.              Болела голова, болело содранное горло и полость рта, регулярно покрывавшаяся ранками из-за рвоты, болел позвоночник и связанные с ним череп, рёбра и таз, от усталость хотелось лечь посреди коридора и не вставать, хотя никаких реальных причин для такой слабости не наблюдалось. Кордалейн тянуло взвыть. Ей не стало лучше, ей никогда не станет лучше, просто теперь она так привыкла к своему дерьму, что воспринимала его, как должное, и даже удивлялась тому, что у кого-то может быть иначе. Она застряла в этом отвратительном состоянии, застряла в тошноте, слабости, иллюзорном ощущении спермы на бёдрах и внутри, застряла в собственном теле, слишком слабом и грязном, вечно требующем обслуживания, и, что намного хуже, застряла в своём мозгу, воспалённом, больном и страдающем, но недостаточно для того, чтобы начать творить очевидно освобождающие безумства.              Дворцовые шлюхи были счастливее неё, Карраттаки были счастливее неё, даже некоторые обычные рабы точно жили получше, а ей досталось всё это. Просто потому что она родилась сраным Кхаэрльмаром с рабочей маткой.              Кордалейн хотела расплакаться, но знала, что толку от этого не будет никакого.              Свет в основном зале больше не восхищал, а только слепил, многократно усиливая мигрень, каким-то хреном отдающуюся в поясницу. Она поняла, почему Майлакхеля так бесил Храм, но высказывать этого не собиралась, а планировала притаскивать его сюда раз в несколько дней и принуждать страдать вместе с ней. Кордалейн больше не хотела испытывать боль в одиночестве.              — Джори, смотри! — радостно окликнул Канерайд, размахивая рукой. Рядом с ним стоял знакомый медноволосый палач, и хотя она искренне заинтересовалась его игрой, скрытой даже от Гхамлейтт, сил на выяснение деталей не осталось. — Это Кейдж, он сказал, что вы друзья! У него охрененная работа, ты знал!?              — О да, — с непередаваемым сарказмом процедил Майлакхель. — И что же он тут делает? Молится?              — Изучает Книгу с нормальными специалистами, — Кейдж пожал плечами. — Ты удивишься сколько там есть достоверных, но замаскированных фактов о Новом мире… Добрый день, госпожа, как вы сегодня?              Кордалейн невнятно промычала ответ и плюхнулась на ближайшую к выходу лавку, чтобы передохнуть. Даже сквозь закрытые веки просвечивали яркие пятна, сводящие с ума, а в глотке стоял тошнотворный, колючий ком. Слабость достигла критической точки, разливаясь по лбу и спине холодным потом.              — Понимаю, — согласился с её мнением палач. Натаил, как назвал бы его Раил, если бы она его не убила. — Виделись с Владыкой? Очаровательная женщина…              — Кейдж взял меня смотреть на работу! — похвастался Карраттак, усевшись рядом с ней и задев её плечом. Этого оказалось достаточно, чтобы Кордалейн окончательно потеряла контроль над телом и равновесие, начав заваливаться набок. — Ой! Ты чего?              Звуки доносились издали, а воздуха и сил не хватало даже головой помотать. Кордалейн чувствовала только жар, охвативший голову, и дикий мороз, кусавший пальцы. Кто-то снова усадил её ровно, пробежался мягкими пальцами по запястью, шее и лицу, силой открыл глаза и вынудил её скривиться от яркого света. Краем лихорадочного сознания она смогла уловить, как те же пальцы аккуратно и незаметно заправляли ей что-то под косу на затылке, скрытую массой волос.              — Госпожа, вы сегодня ели? — Кейдж осторожно, но сильно сжал её кисть, совсем немного выводя из забытья. — Макхи нужно много питаться, а дыхание благовониями на пустой желудок никого не сделает здоровее.              Ей постоянно хотелось есть, но вид любой пищи усиливал тошноту. Мясные нити и прожилки, структура выпечки, похожая на оплавленный песок или какую-то плесень, овощи и фрукты, слишком сочные и неоднородные, чтобы выглядеть вкусно, даже запахи специй — всё сбивало аппетит до нуля. Ей давно стоило попросить калорийный концентрат, но Кордалейн боялась, что не сможет потом есть вообще. И только сраное вино заходило, как родное.              — Вам нравится шоколад? — нет, ей не нравилось, как эта приторная дрянь тает на языке, становясь похожей на вязкую гляну. — Я тоже от него не в восторге, но давайте вы проглотите пару кусочков? Мне дарили, а я как раз не знал, куда деть… И принесите что-нибудь попить, только с сахаром и водой!              Кордалейн вынужденно прожевала положенные ей в рот сладости, кривясь и с трудом ворочая языком. Перед глазами плавали мушки, а грамм тридцать шоколада в желудке ощущались полноценное какао-фабрикой. Она завалилась вперёд, уткнувшись в плечо палача лбом и судорожно вдыхая мерзкий и тяжёлый воздух.              — А теперь лимонный сок и я вас освобожу, — мягко предупредил Кейдж, отстранив её и поднеся к губам холодный стакан. — Так не должно быть… Менкграит Джоракх, как часто у госпожи изымают Свет?              — Не знаю, — Майлакхель звучал обеспокоенно. — Раз в дней пять? Может реже…              — Пожалуйста, передайте Верховному Владыке, что ему лучше прекратить так поступать, — у неё забрали стакан только чтобы высыпать туда какой-то порошок и размешать железной трубкой. — Это стимулятор, он вам не повредит… Серьёзно, Джоракх, у неё недостаточно Света чтобы парировать физический вред, но достаточно, чтобы вытягивать остатки энергии! Либо пусть кормят её нормально, либо не надо привлекать Карраттаков, такими темпами наш господин добьётся не здорового ребёнка, а пару ненавязчивых выкидышей со всеми вытекающими!              Почему, мать её, все говорили и вели себя так, будто Кордалейн уже залетела? Неужели вероятность обратного развития событий вообще не существовала?              — А стимулятор, значит, нормально для детей? — сумрачно поинтересовался Джоракх откуда-то сбоку.              — Может и нет, но выборка для эксперимента по пониманию влияния таких химикатов на плоды у нас отсутствует, — лицо палача выплыло из мути и скривилось от досады. — Любой препарат испытывают на сотне рабов, а стольких беременных господ во всём мире в одно время не набиралось… Госпожа Кордалейн, будьте так добры, примите сегодня кого-нибудь из Лакхсайфиров для проверки крови и осмотра, хорошо?              Кордалейн тупо кивнула. Силы возвращались, пусть и в недостаточном для нормальной жизни количестве, но по крайней мере она уже могла видеть и слышать всё чётко. Майлакхель выругался и ушёл пригонять карету к самому Храму, оставив их с Кейджем и Карраттаком наедине. Палач отстранился, мельком коснувшись её затылка.              — Я запомнила, — выдавила Кордалейн, отвечая на оба вопроса, вербальный и жестовый. — Надеюсь, мы с тобой ещё встретимся здесь, когда я не буду в обмороке.              — Я тоже отрубался, когда был маленький, — невозмутимо поделился Канерайд, не дав Кейджу возможности что-то сказать. — Один раз я упал на лестнице и сломал шею… Или это я не сам? Неважно.              — Я тоже ломала, — в памяти всплыло падение с купола Найитгхора. — Дня три провалялась, пока позвонки не сошлись.              — Господа, вы меня не дразните, — с мягкой улыбкой вставил палач. — Я же сейчас сам отключусь от переизбытка любопытства в крови.              — Будем валяться в обмороке вместе! — с непосредственной радостью воскликнул Карраттак, покачиваясь на спинке лавки.              Кордалейн натянула вымученную улыбку, сомневаясь, что Канерайд шутил, а не был искренен в своём восторге перед перспективой страдать всей компанией. Он же глупый и наивный, хуже Акселя… Пару дней назад они пересеклись, и этот придурок удивился, когда узнал, что шоколад делают из молока и растений, а не из крови, как какую-то другую сладость. Иногда ей казалось, что она общалась с ребёнком, с трудом понимающим, где ему врут, а где шутят, что можно, а что нельзя. Это была даже не тупость в первозданном виде, а какое-то непринятие опыта, как у Эдаркхатт, которой по десять раз повторяли просьбу не дёргать мать за волосы, а та всё равно дёргала, потому что не понимала слов.              Интересно, Арин такая же или больше похожа на обычных девчонок?              — Мне нравится Церковь, тут всё чистое, — продолжил болтать Карраттак, пока Майлакхель тащил её до кареты. — Жалко, что сюда подпускают рабов… Хотя огрызки мне тоже нравятся, они смешные! Хочу себе такого в покои!              — Зачем? — устало спросила Кордалейн.              — Это будет весело? — слегка смутившись, неуверенно отозвался Канерайд, забираясь на своё место. — Они смешно ползают, и я хочу смотреть на это чаще! Ты что, не хочешь себе смешную штуку в покои?              — Я хочу говорящую, — она пожала плечами и откинулась на подушки. — Чтобы можно было не только тыкать палкой, но и разговаривать, а служанки слишком мерзкие.              — А меня бесит, когда много болтают… — протянул Канерайд, но уже мгновением спустя его лицо просветлело. — У Арин такие есть! Её куклы! Она их наряжает и играет с ними, новости там обсуждает, пока чай пьёт! Только она иногда забывает их кормить и выпускать из игровой… Наир говорит, что поэтому ей нельзя ребёнка! Но ты же всё помнишь, так что тебе можно, и когда твои дети вырастут то ты сможешь с ними болтать!              Кордалейн хихикнула, осознав, что действительно могла родить себе лучшую подружку. Разница в возрасте всё равно будет меньше, чем у неё с Карлайдом, а они прекрасно ладили и дружили, пока не появилась Йеленна.              — Вообще Арин нравятся дети, хотя я этого не понимаю, но она часто заставляет своих кукол размножаться, чтобы няньчиться с мелкими… — Карраттак, как и всегда, когда речь заходила о сестре, уже не мог заткнуться. — Но они ей быстро надоедают или становятся уродливыми, так что она отдаёт их мне поиграть! Мне не нравятся дочки-матери, но если будет красивый ребёнок-макхи, то я бы согласился, даже жаль, что нельзя самому их делать, не пачкаясь об рабынь… А ещё Арин умеет готовить, представляешь? Невкусно, конечно, но это довольно весело выглядит, особенно если брызгаться маслом!              — Обещаю разрешить тебе играть со всеми, кто из меня вылезет, — выдохнула Кордалейн, улыбаясь от абсурдности и фоновой, никак не выделенной жестокости рассказа. Она завидовала возможности Карраттака получать столько положительных эмоций от чужих страданий, которых в Новом мире было с горочкой. Если бы у неё так получалось, то веселье бы не кончалось никогда. — А ещё я бы тоже сходила к Кейджу, но не сейчас, а когда выздоровею, а то меня будет тошнить…              — А если вырезать желудок, то тошнить перестанет? — невинно хлопая белёсыми ресницами, поинтересовался Канерайд. — Что? Если нечем переваривать, то и блевать будет нечем, разве нет?              Она захихикала, будучи не в силах внятно расписать все недостатки этой идеи, а увидев мрачное, выражающее отвращение лицо Майлакхеля, засмеялась в голос. Он был почти, как Джесс, только в отличие от друга Джоракха ей не было жалко, и она могла издеваться над ним без всякого зазрения совести.              — А ты попроси Кейджа на ком-нибудь попробовать!              Карета остановилась у дворца, и Канерайд почти бегом кинулся на поиски брата или Верховного, чтобы выклянчить материал для эксперимента. Кордалейн тоже хотела выбраться из тесной кабины, но Майлакхель придержал её за плечо.              — Госпожа, могу я задать вам вопрос? — серьёзно, но без накрученной мрачности уточнил менкграит.              — Не пробрался ли ко мне в толчок тайный посыльный Кхаэрльмаров, чтобы уведомить меня о начале нового восстания? — язвительно прошипела она, наплевав на всякую секретность. — Или нет, может, я всё это время общалась с Дхорнакарами, чтобы при помощи Церкви скинуть Майлакхов с трона?              — Полагаю, что ответы на оба вопроса очевидны, — Джоракх поджал губы, а Кордалейн удивилась тому, как неправдоподобно звучала истина. — Я хотел уточнить у вас на счёт вашей записной книжки… Простите, что лезу не в своё дело, но мне просто интересно, что там были за слова.              — Молитва Хозяйке Зелёного Света, чтобы она воскресила моего друга и как-нибудь убила моего благоверного, — не моргнув глазом отчиталась она, вспомнив про тот случай, когда блокнот оказался забыт. Дхаскар тоже спрашивал и получив аналогичный ответ без грамма лжи, смеялся минуты три. — Одна из двух богов, которые будут сражаться за власть над миром. Я ходила в Храм, чтобы уточнить эту тему в согласовании с Книгой Света, мало ли там что-то сходится.              — О, — сказал Майлакхель, вскинув брови.              — Мне пока кажется, что Первый Свет и Тьма напрямую отсылают к двум богам, но я не могу быть уверена на все сто, потому что они со мной больше не разговаривают, — она заправила за ухо прядь и состроила озадаченную рожицу. — В начале я думала, что Тьмой является Старый Бог, потому что он в Разломах, но учитывая, что Хозяйка не сильно разбирается в устройстве господств и макхи, она не может быть нашим создателем по аналогии с Первым Светом. Это довольно сложно, но после того, как я поболтаю с церковными ещё пару раз, что-то должно проясниться.              Кордалейн развела руками и склонила голову набок, улыбаясь возможности безнаказанно высказать все свои размышления.              — Это… интересно, — выдавил Джоракх.              — Очень, — поддакнула она. — Я могу идти? В плане, я уже могу, но мне не хочется, чтобы ты и дальше делал мне мозг. Мне ещё трахаться сегодня, наверное, если закон подлости не подведёт, так что я бы поела и отдохнула, чтобы хоть что-то перевариться успело до вечера.              — Да, — менкграит выглядел настолько растерянным и смущённым, что её тянуло смеяться и дальше. — Простите за беспокойство, моя госпожа.              — Без проблем, — Кордалейн усмехнулась. — Если будет настроение, то можешь помолиться со мной Хозяйке… Вдруг сработает, а? Вдруг если ты ей помолишься, то она не убьёт тебя, когда нападёт на господства?              — И скоро это произойдёт? — неуверенно уточнил он.              — Зависит от Джесса, — невозмутимо отозвалась она, спустив ноги из кареты и нахмурившись при мыслях о друге. Как он там? Стало ли ему лучше или он сошёл с ума окончательно? Лучше бы второе, чтобы они спятили вместе… Кажется, Кордалейн начала понимать Канерайда. — Мой племянник, менхи. Когда он умрёт, то всё начнётся. Даже хочется, чтобы Дхаскар побыстрее заделал мне младенца! Смотреть на бой дитя Затмения и Богов будет очень весело, особенно если вовремя умереть… Не веришь мне? Ладно. Ты всё равно окажешься в Разломе и сам увидишь Старого Бога, как только умрёшь.              Кордалейн обернулась и широко улыбнулась, глядя точно в глаза, где страх-недоросток смешивался с сочувствием к её очевидному безумию. Пожалуй, так было даже лучше. Пусть её считают спятившей, глупой, порывистой и неумелой, пусть. Главное, чтобы больше не видели в ней опасности, и плевать, что она понемногу начала её источать.              Ей ведь ничего не будет стоить нашептать Карраттаку идею о конкретной жертве.