Глава X — Джесс.

      Было холодно и жарко одновременно. Кончики пальцев кусал острый, как бритва, мороз, он же грыз кожу, а невыносимо горячее пламя обжигало кости, будто те горели прямо в мясе, подпаливая его изнутри.              Джесс сидел на постели, касаясь неповторимо мягкого пледа, но в его руках больше не было закованного в пластик лезвия, только небольшой сияющий прямоугольник. Десятки, если не сотни таких же, чуть больше, чуть меньше, горизонтально или вертикально вытянутых, заполонили комнату под завязку, и куда бы он не смотрел, то натыкался на светящуюся стекляшку. Казалось, что каждый прямоугольник был крошечным окошком, ведущим в неизвестные ему места, миры и времена, где что-то двигалось и издавало звуки, но не чётко, а совсем-совсем размыто и схематично, скорее, условно обозначая событие, нежели демонстрируя его в точности. Иногда картинки почти совпадали, различаясь лишь едва заметными деталями, к примеру, как у вон тех двух окошек, находящихся рядом — и там, и там незнакомый молодой макхи, мальчик или девочка, не разобрать, возводил руки к небесам, утопая в нестерпимо ярком сиянии сотен фонарей, но в одном случае его глаза искрили золотом Авлеиков, а в другом ужасали опалёнными незрячими впадинами. Джесс пытался смотреть одновременно на все прямоугольники, запутывался, перескакивал с одного туманного образа на другой, вздрагивал при виде человекоподобного, угольно-чёрного чудовища, безглазого, крылатого, то туполобого, то увенчанного тремя громадными рогами, с интересом останавливался на вновь полыхающем Эвансфорте, у стен которого стоял то рыжеволосый, то черноволосый юноша, замирал и ужасался, заметив облако из сотни дхар в небесах.              Только когда виски заломило от количества информации, какое не вместить в обычную человеческую черепную коробку, он уставился на плоское окошко, лежащие на его коленях. Там было его, Джесса Кхаэрльмареля, отражение. Какой-то чужой инстинкт подсказал коснуться тёплого стекла и смахнуть в сторону, как бы перелистывая страницу несуществующей книги. Отражение осталось, но исказилось, рассыпав по его лицу татуировки, как у Аксартдхатт, полдюжины новых шрамов, золотой обруч, да странный, прежде невиданный у менхи, блеск глаз. Этот Джесс, равнодушный ко всему, жёсткий, не старый, однако уже и не юный, глядевший на него и свысока, и с сочувствие, ему не нравился, но и острого отторжения не вызывал, скорее страх смешанный с уважением.              Адек видел именно эту версию. Он не сомневался.              Палец соскользнул, вновь изменив отражение, да так сильно, что Джесс едва смог себя узнать — кожа побелела до господских оттенков, покрылась почти незаметными полосами, похожими и на шрамы, и на потемневшие вены, волосы превратились в одну сплошную бесцветную седину, а белки будто бы покрылись гарью изнутри. Это отражение тоже не выражало эмоций, но пугало гораздо сильнее предыдущего, совсем пустое, как кожа, натянутая на каркас, безвольное и загнанное в клетку за пульсирующими болью зрачками. Он вскрикнул, отбросил стекло и вскочил с кровати, опасаясь ступать по заставленному окошками полу.              Отворилась дверь. Снова женщина, но совершенно другая.              На долю секунды она тоже напомнила ему Кордалейн или Аксартдхатт, но затем её лицо расплылось, впитывая в себя черты и Иллы, и Арилы, и Вейны. Нос расширился и расплющился, располнели губы, радужки залило чернотой, а сами глаза накренились уголками к переносице, рост увеличивался, пока не сравнялся с его собственным, однако и тогда не остановился. Джесс попятился, сознавая, что образами симпатичных ему девушек трансформация не окончится. Кожа незнакомки не темнела, а серела, губы слились с кожей, грудная клетка раздулась, ноги изломились в пятках, обретая кошачий изгиб.              Она всё ещё походила и на Аксартдхатт, и на Арилу, но больше всего в ней теперь было от Детей Разлома, разрывающих Марка на дне шахты. Разве что взгляд остался совершенно разумным, человеческим и пугающим до дрожи.              — Я драгоценна, а ты неудачлив, — отрешённо произнесла женщина, пригибаясь, чтобы протиснуться в комнату. — Если он будет счастлив или если его поглотит другой, а я получу и потеряю корону… Нам с тобой придётся объединиться.              Джесс отступал, стараясь избегать окон, чтобы не провалиться в одно из них.              — Впрочем… — она улыбнулась острыми зубами хищницы, а он нащупал в собственном рту железные. — Мы сольёмся воедино в любой из вероятностей.              Громадное костлявое туловище, заполонившее всё пространство, подёрнулось дымкой, а когда та развеялась, обрело ещё более страшные формы. Вместо лица встала плоская насмешливая маска, из глазниц и рта которой бил нестерпимо яркий Свет, тело, скованное из металлических костей, похожее на искажённый по пропорциям скелет, завернулось в белую хламиду.              Он хотел расплакаться, не от страха, от безысходности.              — Радуешь ты меня, красавчик, — оно затрещало, имитируя смех. — И я тебя порадовал. Приятно заглянуть за занавес, не так ли? Кем тебе больше нравится быть, мной или десницей Человеческого Короля?              — Ты не можешь меня забрать! — Джесс отшатнулся, теряя равновесие. — Я старый!              — Обстоятельства изменились, — тварь пожала железными плечами. — Совладелец дал зелёный свет на обновление политики компании… Рад, что ты не расшибся! У нас впереди весёлые двадцать лет…              Сияющий прямоугольник попал под ступню, и против всех законов логики и физики, Джесс провалился в крошечное окно, падая, снова падая с огромной высоты, задыхаясь от страха и сожаления, и снова сталкиваясь с телом, но уже не Иллы, а своим собственным. В глотке застрял не высвободившийся крик. Каждую его частичку ломило, поджаривало живьём в лихорадке. Голову сдавливали незримые раскалённый щипцы и осознание, что этот сон жил в его мозгу так долго, только чтобы раскрыться после того, как в реальность пришёл один из пунктов договора со Старым Богом.              Джесс встретил Иллу. Жонглёр вернул прежние полномочия.              Джесс встретил Иллу, только чтобы потерять её в тот же час. Джесс обрёк всех, кто пересекал Вечную Ночь на страдания и риск, а сам даже не получил никакой выгоды от этой жертвы. Джесс ошибся, как никто и никогда не ошибался до него.              — О-о, Кхаэрльмарель, доброе утро! — развесёлый голосок пробился сквозь болезненный гул в ушах, на узкую койку рядом с ним опустилось лёгкое, но громоздкое тело, а в нос, перебивая смрад спирта и мазей, проник тёплый аромат кожи и оружейной смазки. — Вот мы и встретились… Слушай, а ты чего убивался-то? Неужели так меня за два с половиной секса полюбил, что без меня тебе жизнь не мила?              Глаза открывались медленно, с усилием, а картинка перед ними обретала чёткость ещё медленнее и сложнее. Лицо Вейны, живое, открытое и счастливое, перестало размываться первым. Джесс даже сумел улыбнуться. Хоть кто-то, кроме Иллы не погиб в то утро. Хоть кто-то получил второй шанс.              — Отвали, — выдавил он, ощущая, как звуки режут глотку.              Вейна не отвалила, только заржала и притянула на койку ноги, и отодвигаться пришлось ему. Что бы Джесс себе не сломал при падении, какие бы органы не отшиб, всё, к его удивлению, пришло в подобие нормы. Да, мышцы ныли, да и кости, казалось, были готовы треснуть от каждого движения, но острой боли он не испытывал.              — А ты меня так полюбила, что пришла проведать? — хрипло уточнил Джесс, задаваясь вопросом, как долго он пролежал в отключке. Если пару дней, как подсказывал факт того, что Вейну ещё не отпустили, то его молниеносное выздоровление выглядело как минимум чудесным, а как максимум подозрительным, а если раз в десять больше…              — Не, мне просто с рукой и прочим ещё долго возиться, — помрачнев и невольно дав подсказку к временному отрезку, пояснила она. — Оно же всё ещё до обращения гнило и отваливалось, так что Свет мне тут не сильно поможет, и придётся это дело подрезать и промывать… А нормально вообще, что даже став менкграитом, инфекции всякие до конца не изведёшь?!              Технически, менкграиты были спасены от мелких зараз, но то, что убивало простых менхи, могло навредить и им. Света, который был передан макхи, не хватало, чтобы уничтожать бактерии на корню, а повышение дозировки приводило к смерти.              — У тебя была гангрена, хватит жаловаться, — Джесс не испытывал уверенности относительно медицинской терминологии, да и то, что происходило с Вейной, явно не могло считаться обычным сепсисом. — Зубы вставила?              — А то! — Вейна растянула рот пальцами оставшейся руки, демонстрируя серебристые импланты, ярко выделяющиеся на фоне желтушной эмали. Он слабо улыбнулся, радуясь за подругу. — Одна проблема теперь, надо с руки на руку переучиваться… Это такое гадство, ты бы знал! Я пробую, значит, с клинком тренироваться, а тянусь к нему обрубком и им же удар парировать пытаюсь! Да мне эту руку до локтя обкромсают на первой же стычке!              Джесс хотел вытягивать улыбку и дальше, но не получилось. Перед глазами стояла Илла, мёртвая, с застывшим в зрачках сожалением о собственном поступке. Она ведь сделала это спонтанно, не планируя, не готовясь, не придумала, куда отдать детей, которых так сильно любила… Она этого не хотела, а он пришёл и одним своим видом всколыхнул всю ту боль, что мучала десятки дней напролёт, наложив её на последствия стычки с вернувшимся мужем.              Его эгоизм не просто вернул Старому Богу все полномочия, но и убил Иллу.              …А её детей сделал сиротами, ведь те никому не будут нужны, когда Хонк поплатится за то, что сотворил. Джесс тоже должен был поплатиться, но, согласно теории относительности времени, это уже произошло, так что среди виновников гибели Иллы безнаказанным остался только старый ублюдок.              И Жонглёр, но едва ли ему вообще можно отомстить. Разве только пожить подольше.              — В городе пока нормально, господин с госпожой… то есть, с Верховной нашей, посрались вроде, так она уехала дхар искать, только вчера вернулась, — Вейна покачивалась взад-вперёд, не переставая болтать. — Заходила на тебя посмотреть, сказала, ты придурок конченый, ушла… Дхар, говорят, нет нигде, вот хоть убейся, хотя раньше одна всегда при Найитгхоре тусовалась.              Джесс вспомнил о рое небесных чудовищ в одном из окон. Это могло бы его заинтересовать, это по сути и было крайне интересно и загадочно, но собственная до основания развалившаяся жизнь волновала его куда сильнее вероятных событий из будущего. Плевать на Богов, плевать на весёлые двадцать лет впереди, плевать на… всё. Он ничего не чувствовал, кроме желания закончить начатое, исполнив долг перед Иллой, даже если это оставит её — не его, — детей круглыми сиротами.              Если бы все, кого он знал и любил, не умирали пачками, если бы его разум не превратился в кашу, если бы на дне сознания не билась мысль о том, что ему бы стоило умереть вместе с Иллой, независимо от Ада в посмертии, Джесс бы, конечно, занялся божественным вопросом, как следует, а так… Плевать. Это выше его полномочий, его возможностей и его понимания, даже если его в это втянули.              — Господин снова уйти хочет… — Вейна замолчала и уставилась на него.              — Я слушаю, — Джесс медленно сел, кривясь от боли в пояснице. — Хочет и пусть уходит, нам-то какое дело.              — А такое, что без него город в поле боя превратится! — раздражённо буркнула она, скрестив руки и обретя нехарактерный серьёзный вид. — Госпожа… Верховная же любит, когда беспорядок, вон, и комендантский час отменит, и вообще… Блин, да какого хера я вообще об этом думаю?!              — Взрослеешь, — предположил он. — Ну, или часть личности от Кханрейлира передалась, вроде, такое иногда бывает.              — Но от господина Карлайда же ничего не передавалось! — Вейна озадаченно заморгала, почесав и взлохматив затылок. — Он весь из себя такой добрый, спокойный и умный был, да и грустный кабзда, а я при нём как была дурой, так и осталась!              Джесс закусил губу, последовательно спустив с постели обе ноги. Они находились в лазарете, а ему, кажется, досталась та самая койка, на которой умер Джо… Нет, соседняя. На месте мёртвого менграита валялись шмотки Вейны. Какое-то гадкое, язвительное чувство принялось нашёптывать ему на ухо идею поделиться с девицей этим фактом.              — Карлайд не всегда такой был, — он поморщился, не желая перескакивать с планов мести на воспоминания об отце, которые может и не пробивали его на слёзы, но царапали грудную клетку изнутри железными когтями, сжимающими сердце. — Грустил, конечно, да и доброту с умом не на войне нашёл, но… Ему очень нравилось с нами сидеть, со мной, с Кордалейн. Даже про Адека говорил, мол, не надо с ним ссориться, но когда я рассказывал, как его позорил, Карлайд всегда смеялся. Вы бы хорошо поладили, если бы ты сюда раньше приехала.              Вейна внезапно шмыгнула носом и отвела глаза. Джесс отвернулся, сознавая, что она горевала по его отцу намного сильнее, чем он сам, и сгорая от тени стыда.              — Мы и так поладили, вроде, — прошептала она. — Я… Я даже думала, мало ли, вдруг… Ну…              — То есть раз отец мой тебя не трахнул, ты на меня ставку сделала? — шутка вышла неуместно похабной, но именно такие Вейну и веселили, даже сейчас заставив прыснуть.              — И не проиграла! — горделиво заявила она, вознеся несуществующий палец ведущей руки к потолку. Джесс улыбнулся уголком губ, отыскав под койкой сапоги, а на стуле комплект одежды. — Ладно… Пойду, я, наверное, посмотрю, как там мои, до отбоя!              — Они во дворце? — он поднял брови.              — Госпожа сподобилась, — Вейна развела руками и встала. — Она нас теперь на все казни на арене таскает, видимо, мы смешно ахуеваем. Мне уже интересно, когда насильники, воры и убийцы с дезертирами закончатся!              — Это Найитгхор, — Джесс усмехнулся, натягивая на покрытую остаточными синяками ногу носок. — В соотношении к общему проценту населения, всех упомянутых индивидов ещё на год вперёд хватит.              — Вот ты меня словами умными соблазняешь, что-ли? — она подозрительно прищурилась. — Типа, под Карлайда косишь?              — Я себе все кости растрескал, ты действительно думаешь, что в ближайшие полгода у меня будут силы кого-то соблазнять? — плевать на силы, желания никакого не было. Ему уже начало казаться, что при падении он отбил себе яйца всмятку. — И вообще, косил бы я под отца, на тебя бы и не смотрел.              — Это ещё почему? — обиженно надувшись, Вейна уткнула руки в бока. — Я не господский уровень?              — Карлайда малолетки не интересовали, — Джесс с удивлением осознал, что для макхи это действительно было большое достижение. — Все, с кем разрыв за десять лет, сразу мимо. Мне кажется он тебя скорее за сестру или дочь считал бы.              И не обязательно, что «бы». Зная отца, он, наверняка, привязался к Вейне за те дни, что они провели вместе, как привязывался к большинству приближённых рабов.              — Фу-у… — Вейна скривилась, не то шутливо, не то чтобы незаметно сморгнуть влагу в глазах. — Я теперь буду с тобой трахаться и думать, что мы почти родня! У меня ещё брат был, троюродный, уродливый и доставучий, что пиздец, сватался ко мне, так мне эта асцо… ассоциация всю манду высушит!              — Вот видишь, теперь мы оба не сможем трахаться, — Джесс размял негнущиеся пальцы, отказывающиеся завязывать шнурки. — Придётся искать новых половых друзей.              — Я-то найду, не переживай, а вот ты… — Вейна сощурилась и показала новые зубы, заложив руки за спину и зашагав спиной вперёд. — Чего делать будешь, если я попрошу папашу шлюшку у тебя увести, а?              Чувство стыда, атрофированное прежде, вернулось с новой силой.              — Мы с ней просто разговаривали, — сглотнув, оправдался он и попытался высмотреть в карих глазах подруги весь спектр испытываемых ею эмоций. — Прости.              Судя по громовому хохоту, потревожившему прочих пациентов, его сосредоточенное лицо её ужасно развеселило. Вейна согнулась пополам, хлопая себя по коленке культёй и задыхаясь от смеха, а Джесс недоумевающе пялился то на неё, то на неодобрительно качающих головами лекарей.              — Ты чё, совсем дурак? — всхлипнув и растерев красное лицо ладонями, вопросила Вейна. — Ты за кого меня держишь вообще? За сеструху мою? Я за тобой со скандалами бегать не стану, ты мне друг, а не гулящий муж-кормилец!              — Правда? — недоверчиво уточнил он.              — Правдивей некуда! — она судорожно вздохнула и так и осталась с приклеенной к губам задорной улыбкой, разве что, та начала принимать слегка печальный вид. — Я ж всё понимаю, Кхаэрльмарель… Где ты, а где брак до гроба и пяти детишек?              Джесс сник, ощущая, как невидимая тяжесть давит на плечи. Дело было в нём, в его поломках, видных всем невооружённым глазом.              — То есть если бы я был нормальным?.. — ему не следовало это говорить, судя по угасшей усмешке Вейны. Она опустила глаза и закусила губу, старательно избегая зрительного контакта, и выдавая себя тем с головой. Сердце кольнуло чем-то новым.              — Если бы, да кабы… — фраза осталась незаконченной, а Вейна проморгалась, поморщилась и махнула рукой. — Забей! Разберёмся.              Едва ли, после того, что он сегодня сделает. Аксартдхатт легко могла смириться с его привычкой убивать своих же соотечественников и сослуживцев, не нарушивших никаких официальных законов, а вот на счёт Вейны Джесс не мог быть так уверен. Она видела в нём сумасшедшего, но похожего на Карлайда паренька, натворившего кучу дерьма на войне и плохо приспособленного к мирной жизни, а в действительности он представлял из себя кое-что намного хуже.              — Ты знаешь, почему я сюда попал? — тихо уточнил он.              — Спрыгнул с моста с какой-то девчонкой, — Вейна нахмурилась, заметно нервничая и желая уйти поскорее. — Я решила из-за отца, остальных и того мужика со стрелой, который вроде госпожу убить хотел.              — Её звали Илла, — Джесс устал бороться со шнурками и заправил те в сапоги. Он не смотрел на неё, накинув поверх больничной безрукавки и штанов лёгкую, свободную, не сковывающую движения рубаху. — Я её любил. Очень сильно. У нас был сын, но он умер, пока меня не было. Мы не хотели умирать, просто поздно это поняли.              Вейна не ответила и не шелохнулась. Джесс встал, пошатываясь и чувствуя, как мышцы отказываются повиноваться ему с прежней точностью и силой. Плохо. Надо будет как-то решать эту проблему. Оружие отсутствовало, а где его взять, не тратя кучу времени, он не знал. Тоже плохо, но, если получится справиться с телом, то не так уж и критично. В любом случае, с оружием или без, он всё закончит.              — И ты… — её голос звучал хрипло, непривычно глухо. — Ты как вообще теперь?              — Плохо, — скорее «нормально», но понятие нормы на него не накладывалось, как не притяни. — Но не смертельно. Я справлюсь, а потом… Потом тоже со всем справлюсь. Надо только сейчас кое-что сделать, чтобы больше не волноваться, и тогда вернусь к службе и вот этому всему.              Не вернётся, даже если останется безнаказанным. У него впереди было две дороги, и одна приведёт к бледной оболочке, а другая к… Человеческому Королю? Неважно. Может, существовали и другие, но он не потрудился долистать книгу-окошко до менее паршивого варианта, поэтому придётся выбирать из известных. Неизвестность всё равно хуже чего угодно, если так рассудить.              — Ты врёшь, — тихо сказала Вейна, заставив его замереть и посмотреть-таки ей в лицо, переполненное жалостью, сожалением и чем-то ещё. — Но если не хочешь говорить правду, то, в принципе, похер. Я тебе не мамка.              — Будь ты моей матерью, я бы спятил лет на десять раньше, — Джесс выдавил усмешку, но она не отреагировала. — Прости. Я правда тебя очень ценю, но есть вещи, которые… Короче! Ты живи нормально, а моё дерьмо только моё!              — Открыл Малую Землю! — Вейна, наконец, отмерла и закатила глаза, возвращая себе обычный непосредственный облик. Он облегчённо вздохнул. — Ещё бы я в твоём говне копалась, тоже мне, нашёл помощницу! Мне это вообще не интересно, я так-то жить хочу, причём прилично! Два раза чуть не сдохла, всё, больше не планирую!              — Ну и где ты не права? — Джесс поднял правую бровь, ободряюще улыбнувшись и стукнув её по спине.              — Где-где… — она вздохнула и пихнула его в плечо. — Чего хочешь, то хрен получишь, так что…              — И это мне говорит та, кто становилась менкграитом дважды?              Вейна сощурилась, а он пристально смотрел ей в глаза со всей возможной уверенностью, пока она не сдалась и не скорчила недовольную рожицу, вывернувшись из захвата и показав язык. Джесс поймал её за запястье и хотел поцеловать на прощание, проверив прочность новых зубов, но его послали в задницу, ударили в грудь и оставили наедине с лазаретом. Слушая удаляющиеся шаги, он испытывал облегчение.              По крайней мере, хотя бы у одной его девушки всё будет хорошо.              Стоило шагам исчезнуть, как колкая, ледяная и неумолимая, не дающая успокоиться и отвлечься, едкая тьма, бурлящая прежде на дне сознания, захватила его целиком. Джесс с сожалением понял, что отпуская Вейну он отпустил свой последний проблеск нормы и умиротворения, и теперь был вынужден погрузиться в безумие по самую макушку.              Впрочем, нет, не в безумие. Для безумца его мысли лились слишком последовательно, слишком рационально и расчётливо звучали в голове, слишком здраво оценивали действительность.              Джесс Кхаэрльмарель не сошёл с ума, о нет. Он просто стал плохим человеком.              На губы сама прыгнула тонкая, вежливая улыбочка, несколько отталкивающе выглядевшая в смутном отражении бутыли со спиртом. Едва удерживая равновесие и опираясь на всё, что под руку попадалось, Джесс дошёл до конца зала, откуда вёл коридор к складам и комнатам лекарей, и с радостью помахал рукой одной из них, той самой, вместе с которой когда-то учился счёту. Выжила. Хорошо.              — Святые, да чего вам всем на месте не сидится? — она вела себя совсем иначе, как взрослая, уверенная в себе, тянущая груз ответственности и ужасно уставшая от этого женщина, хотя старше него была всего на год. — Один последнюю ногу переломать пытается, другой отлежаться не может! У тебя знаешь сколько целых рёбер?              — Не знаю и знать не хочу, — отрапортовал Джесс, улыбаясь и судорожно вспоминая имя лояльной к махинациям старухи-начальницы. — Позови пожалуйста менграит…              — Померла она, — сухо оборвала его девушка. — С новым годом.              Лекарша села за столик, заваленный бумагами и таблицами, сдвинула всё на край и безошибочно выудила конкретный бланк. Джесс раздосадовано скрипнул зубами, но энтузиазма не потерял.              — Слушай, мне очень надо к госпоже, — начал он, решив продавить девчонку более весомым авторитетом. — И я должен быть в приличном виде. Если я не получу какую-нибудь бурду, которая мне… болевой синдром отключит и силы вернёт, то придётся её беспокоить! Оно мне надо?              — Беспокой, — безапелляционно отрезала собеседница. — У меня приказа нет.              — Ты же понимаешь, что ко мне она тёплые чувства питает и пожалеет, а на тебя и весь лазарет сорвётся, как нехер делать? — уточнил Джесс, вскинув брови и уперев руки в столешницу. Девушка медленно подняла тяжёлый, убийственный взгляд от бумаги. — Это не угроза, ты же сама про неё всё знаешь. Я за тебя беспокоюсь.              — А заодно и за всё господство, — иронично отчеканила она, но губу всё же прикусила, задумчиво хмурясь. — Верю… Как не поверить-то, после хуя у меня на задачке? Ты же так беспокойство за мою судьбу выражал!              Джесс стыдливо втянул голову в плечи, выудив из недр памяти один нехороший и ничем не мотивированный поступок четырёхлетней давности. Возможно, быть плохим человеком немного лучше, чем малолетним дурачком. По крайней мере он теперь не рисовал на чужих бумагах всякую дрянь.              — Успокойся, я же не всерьёз, — девушка, чьё имя он благополучно забыл, возвела глаза к потолку, опустила их на его лицо и переплела пальцы на столе. Тёмные глаза пытливо изучали его с ног до головы, оценивая на предмет возможной в его отношении степени доверия. — Мне же не аукнется растрата препаратов? Уволили и осудили уже по этой статье дур десять, мне такой радости не надо.              — Я клянусь, — Джесс потушил улыбку усилием воли. — Ответственность на мне.              — Ладно, — хмурясь, выдохнула она. — Учти, если в суде на меня перевесишь, я тебя потоплю и скажу, что хер был не нарисованный, и не на курсах, а вчера.              На миг, прежде, чем лекарша встала и двинулась к полкам, в потускневших от усталости зрачках мелькнуло былое колкое озорство. Лисси. Её звали Лисси, она училась на отлично, любила булки с картошкой и жаловаться наставникам. Кордалейн дразнила его, заявляя, что Джесс определённо влюблён в Лисси Тэйлокла, внучатую племянницу менкграита, убитого Канерайдом Карраттаком.              Окостеневшая улыбка на губах дрогнула и размякла.              — Спасибо, — он принял из рук Лисси стакан с разведённым лекарством, где воды отчего-то было намного меньше, чем обычно, что мгновенно опалило рот отвратительным горько-кислым привкусом.              — Ой всё, — раздражённо буркнула она, набирая в шприц другой препарат. — Лучше бы за говно, которое я с твоей задницы отмывала, так благодарил.              Джесс обнажил предплечье, целое, не изрезанное кинжалом, и поморщился, чувствуя приближение… чего-то. Ледяные когти таяли под силой простой и тёплой перепалки, да и разговор с Вейной засел в мозгу, и жидкость от расплавленных оков, поддерживающих в нём отрешённую уверенность, начала скапливаться в груди, поднимаясь к глотке, оказывая давление изнутри. Он должен был успеть закончить всё, пока это «что-то» с ним не случилось.              — Свободен, — сухо уронила Лисси, неодобрительно окидывая его взглядом с ног до головы. — Надеюсь больше не свидимся.              Если бы эти слова произносились где-нибудь ещё, а не в лазарете, Джесс бы мог обидеться, но сейчас лишь усмехнулся и кивнул. Да. Сюда лучше больше не возвращаться.              Лекарства действовали медленнее, чем он ожидал, и в целом эффект оказался не таким, на какой Джесс рассчитывал — вместо нормального состояния ему досталось онемение кожи, навязчивый зуд в мышцах, какие-то рваные, чрезмерно размашистые движения и лёгкое, но раздражающее головокружение. Пусть ничего больше не болело, пусть идти стало уже не тяжело, его подташнивало и шатало из стороны в сторону, как пьяного. На пути до подъёмника, того, который они с Кордалейн использовали, чтобы попасть в нижний город, встретилось несколько зашуганных, одиноких слуг, косящихся на него со смесью опаски и любопытства. Он пытался улыбаться и приветливо махать им рукой, но рабы от этого только отворачивались и ускорялись.              Пропустив мимо ушей вопросы стражников у подъёмника, Джесс приказал спустить его, ввалился в кабину, не дожидаясь открытия створок, и прижался к стенке, жмурясь и стряхивая с рук онемение и скованность. Щель, открывающая вид на шахту, уже не просто пугала, а ещё и напоминала об Илле.              Часть мышц пришли в норму, налившись кровью, давящую на горло жижу, похожую на ещё один опасный воздушный шар, удалось сглотнуть, головокружение рассеялось, но холод вернулся, морозя внутренности и мозг до ноющей боли. Джессу даже не пришлось стараться ни о чём не думать — мысли сами растворялись, не успев сформироваться, утопали в тупой неотвратимой решительности. Мир вокруг проносился мимо с бешеной скоростью, не оставляя шансов задаться логичными вопросами и остановиться.              Это было глупо — сразу из лазарета возвращаться туда, где он чуть не сдох, не задерживаясь, чтобы составить внятный план действий, не размышляя о том, правильно ли поступает, не допуская самой идеи замереть на пару минут и удостовериться в здравости своих решений или поговорить с кем-то более умным и уравновешенным. Это было глупо. Наверное, стоило бы отыскать Аксартдхатт и через неё завершить месть, госпожа ведь такое одобряла, стоило найти Кханрейлира или хотя бы Наэнну, получив вменяемый взгляд на ситуацию со стороны, но… Нет.              Это было глупо, но и Джесс был глупым, и никому не обещал становиться иным.              Внизу, у створок и прохода на лестницу, его ждали дежурные рабы, среди которых сидел знакомый мальчишка. Когда тот предложил проводить его, куда нужно, Джесс отказался. Не стоило тем, кто связывал его с Кордалейн и старым собой, видеть его нынешнего. Это портило прошлое, а прошлое было единственной хорошей вещью, какая у него ещё осталась.              Лестница была долгой. Джесс думал о том, что снова пихал голову в петлю, игнорируя десяток более безопасных вариантов, способных привести его к цели. Он не забывал о последствиях такой открытой самостоятельности, просто не видел смысла их избегать и принимал, как данность.              За еду надо расплачиваться трудом или деньгами, за право убить кого-то — любым наказанием, избранным господами. Это нормально. Так работал Новый мир.              Может быть, однажды правила изменятся, с его участием или без, волей Человеческого Короля или Старого Бога, но уж точно не в ближайшее время, уж точно не в тот срок, который Джесс мог вытерпеть. Он разучился терпеть вообще. Жизнь слишком коротка, а пустое бездействие, такое же, как в пустоши, перед смертями Корвейлира и Карлайда, слишком болезненно, чтобы откладывать любое желание или цель на потом. Когда он поступил так в последний раз, когда пошёл к Ариле, взяв передышку, вместо того, чтобы сразу бежать к Илле, Хонк успел её избить и свалить.              Больше Джесс такого не допустит.              Мысли, обрубленные, короткие, столь же образные и схематичные, как картинки в сияющих окнах Жонглёра, текли легко, стремительно и безболезненно. Чем проще он думал, тем проще было думать. Долгие, пространные, переполненные моральными дилеммами рассуждения — вот корень страданий. Если не размазывать сам факт страданий по внутренней поверхности своего черепа, если двигаться и действовать быстрее мыслей, то они его и не настигнут. Может даже никогда.              «Что-то» могло не случиться, если он продолжит от этого отстраняться.              Джесс больше не спотыкался о порожки, а замедлился, отрешённо анализируя происходящее в блоке из тени коридора. До комендантского часа оставалось совсем немного и рабов за столиками, на треклятых мостиках и у проходов в отсеки, можно было пересчитать по пальцам. Всего пара компаний по пять-семь человек. Он ждал, когда они уйдут, продолжая массировать нечувствительные кисти рук и слушая тихие разговоры за выпивкой и скудной едой. Он не хотел, чтобы кто-то опять смотрел на кровь и смерть. Это было бы ненужно и чрезмерно жестоко по отношению к простым менхи.              На том самом месте, куда они с Иллой упали, ещё остались едва различимые следы от плохо замытой крови. На самом мосту, точнее, на перилах, под дуновением близкой вентиляционной шахты, развивались новые ленточки, а ту сторону, где ограды не имелось, обвязали длинным шнуром, как будто тот мог отвадить новых самоубийц.              Илла прожила здесь много лет, но так и не смогла выбраться. Даже то грёбанное повышение, полученное Хонком то-ли перед самой войной, то-ли во время, не успело вытащить её хотя бы на этаж повыше. Её запомнят здесь, как помнили на восьмом уровне, несмотря на то, что она заслуживала стать известной на весь Новый мир. Если бы только существовала религия, в которой Святыми могли бы назначаться обычные рабы…              — …Даже не верится, что она сама, — тихий голос седой старухи, зашивавшей дыру на чьих-то штанах, долетел до ушей. — Такая хорошая девочка! А детки-то какие!              — И не говори, — женщина по моложе выпустила изо рта облако дыма. — Будь мой младший поганец, как её старшенький, я бы горя не знала! Сколько раз этому дураку тринадцатилетнему повторяю, иди на работу, вон, Джейху двенадцати нет, а он уже год как занят! Так нет же! Дармоед! По пустоши же веселее бегать, а?              — Ты кому это рассказываешь? — старуха отвлеклась от штопки, уставившись на собеседницу исподлобья. — Моя дура двух мужей схоронила, а иголку держать не выучилась! Ещё и по дому, овца такая, помогать не собирается… Дескать, найду себе третьего, да с медалькой! Кому она такая нужна, спрашивается?              — С девками всегда так, попробуй прилично воспитать, — вставила третья тётка, поправив на глазу одинокую выпуклую стекляшку. — Пацаны хоть жрать себе добывают, в пустоши али нет, а эти, как только просекут, что по хуям прыгать можно, к работе и не притронутся! Я своим сразу сказала, не встанут за станок, из дому вытурю!              — То, что у тебя дочери шлюхами вырастают, не значит, что у всех так, — закатив глаза, отозвалась курящая. — По себе не судят! Вон, Инелла, не девочка, а древесина! За краюшку хлеба всю комнату мне вымыла!              — Да пороть их просто надо, как Хонк делал… — протянула четвёртая. — От того они все и шёлковые! Или как там говорят… Дорогие, а кто-нибудь шёлк хоть трогал?              — Было дело по молодости, когда грузы наверху принимали, — старуха горделиво выпятила грудь. — Мамка моя меня с собой брала на работу, кажись, ещё при госпоже Ардакейн то было… Такая гладь!              — Какая госпожа, ты кому заливаешь, манда старая? — возмущённо фыркнула очкастая, сгребая со стола вязание. — Тебя при ней и в планах не было!              — А я молодо выгляжу! — рявкнула бабка, отпугнув товарок. — Лично я её видала да кланялась с улыбкой! При госпожах-то знамо лучше живётся, чем при господах!              — Владыке нашенской это скажи, — курящая хмыкнула. — Толку-то, что в юбках южанских рассекает, всё равно, голова, как от мужика!              — А я говорю, хорошо станет, как при Ардакейн! — старуха надулась, тыча в сторону собеседницы толстой иглой. — Похожие они, хоть нынешняя и лютует посильнее! Как в профиль встанут, так и не отличишь!              — Их всех не отличишь, на то они и господа! — тётка со стекляшкой скрестила руки и бесстрашно подалась вперёд. — Я вон, как щас помню, когда госпожа молоденькая приходила, я было решила, что сам Владыка явился!        — Безбородый да в юбке? — иронично уточнила женщина с трубкой. — Ты на три метра видишь, дура слепая, кто бы что говорил!              — А Илла наша всё-таки смелая была, сама подошла да говорить осмелилась… — во мгновение ока сменив траекторию разговора, протянула старуха. — Я бы со страху померла на её месте! Господ и слушать-то боязно, с их-то голосами, как из могилы, а она ещё и отвечала!              — Не из могилы, — запротестовала четвертая. — Как колокола да стёклышки.              — Ещё одна! — курящая застонала. — Одно ухо десять лет, как скисло, а она из себя эксперта, понимаете ли, строит! Вот Илла померла, теперь буду одна с пятью калеками!              — А я слышала, что не померла, — тихая, неприметная старуха по тоньше основной, внезапно подала голос. — Не сама, значится. Говорят, столкнул её любовничек!              — Ты херню-то не неси! — возмутилась бабка потолще. — Бедняга удержать её пытался, я лично видела, а ты песка гонишь! Ещё услышит кто из стражи… И вообще, девочка дитёнка потеряла, как тут не спрыгнуть, когда нервов Святые не послали?              — Да и с нервами… — тётка с трубкой поморщилась. — Мне, когда сказали, что старший мой теперь в Серпе лежит, я думала повешусь, а тут младенец! Тьфу, не дай Святые кому такое! Вот так чужих нянчишь-лечишь, кормишь за спасибо, а своего…              — Ещё и мужик у неё… — тучная старуха сплюнула на пол. — Мой бы так себя вёл, в гроб бы пошёл на десять лет раньше!              — Нормальный он, — буркнула четвёртая, но товарки окатили её такими взглядами, что та заткнулась, кашлянула, забрала стакан и встала из-за стола.              — Вот и трахайся с ним, раз нравится! — курящая вытряхнула пепел вслед удалявшейся соседке. — Сейчас бы ещё мужиков защищать, когда они жизнь лучшую живут, а баб в хер не ставят…              — Вот поэтому и надо дочек в солдаты слать, — уверенно заявила тощая старуха, ударив по столу стопкой. — Там любой мужик не уважать права не имеет, а руку поднимет, сразу на арену полетит, тем более при госпоже!              — И где такого мужика искать, чтоб от него девки все как на подбор к службе пригодные рожались? — толстуха убрала шитьё и упёрла руки в бока. — Давай, рассказывай, я всему блоку передам, бабы только рады будут!              — Вот-вот, — курящая хмыкнула на затянувшееся молчание. — Давай пацана того, что с Иллой упал, найдём да отымеем, глядишь и дочки будут за сто восемьдесят и с руками, как моё бедро! В солдатки все хотят, а ты попробуй вытяни…              Джесс не знал, чего ему хотелось больше, закрыть уши руками или выскочить на лестницу и заставить женщин замолчать. Разговор был абсолютно нормальным, но то, что они постоянно упоминали Иллу, её детей, уже вынужденных самостоятельно добывать себе пропитание, его самого и кучу всякого дерьма…              Лёд в груди таял быстрее.              Если бы Илла в детстве не голодала, то могла бы вырасти выше и сильнее, могла бы остаться в армии после обязательного для всех курса подготовки, могла бы не зависеть от Хонка. Они бы всё равно встретились, но в совершенно иных обстоятельствах.              Тётки не замолкали ещё долго, обсуждая всё подряд, от детей до продуктов, которых уже не хватало на то, чтобы насытиться, пришли к выводу, что ходить в пустошь на самом деле было не дармоедством, а хорошей идеей, потом опять принялись хвалить Иллу, вынудив её задаться вопросом, говорили ли они ей всё это при жизни. Если да, то, получается, она оказалась настолько сильной, что смогла стереть слухи, распущенные Марком, самостоятельно. Она была самой сильной. Он всегда это знал. Её уважали и любили, о ней горевали, её ставили в пример. Илла была самой сильной и хорошей, и только редкие безмозглые ублюдки вроде Марка или Хонка могли этого не видеть.              К тому моменту, как из соседнего блока пришёл одинокий стражник, объявляющий отбой, Джесса мутило ещё хуже, а онемевшие кисти начало неприятно покалывать. Тётки возмущённо заворчали, но всё же разошлись по отсекам, качая головами и до последнего перебрасываясь колкими фразочками. Часть светильников, и без того оставлявших блок в лёгком сумраке, погасили, и стражник прошёл мимо него, даже не заметив в темноте.              В горле что-то першило, что-то, совершенно непохожее на тошноту. Глаза плохо адаптировались к полумраку, едва разгоняемую редкими тусклыми лампами, по шесть на уровень блока, щипались, как от едкого дождя. Джесс медленно поднимался на предпоследний этаж, откуда-то помня номер нужного отсека, и старался не смотреть вниз, на высоту, ставшую в сотню раз страшнее, чем прежде. Сердце колотилось не в ритм, а грудную клетку затопило морозом так, что казалось, ещё немного, и он начнёт выдыхать иней. В какой-то момент мозг попытался убедить его, что всё это совершенно нереально, что это происходит не с ним, а если и с ним, то в его сне, пришедшем в лазарете.              У мозга не получилось, но не от того, что Джесс сопротивлялся, а потому что нужная дверь встала прямо перед его глазами. Дороги назад больше не существовало.              Дышать было тяжело, тяжелым стало и всё тело, словно его сдавило двумя бетонными плитами, но он не боялся, не чувствовал ни малейшего внутреннего позыва уйти или передумать. В голове сделалось пусто. Мысли сжались до коротких, сугубо практических выводов для анализа происходящего. Рука вытянулась, нажала на ручку, не запертую, на удачу, толкнула дверь. Медленно, стараясь двигаться беззвучно, Джесс вошёл в тесный тамбур, заваленный хламом жильцов, и безошибочно нашёл нужную комнату, дверь в которую была расписана сочувствующими посланиями, а под окошком для осмотра гостей прибили ленточку, завязанную в форме цветка — знак недавней скорби. Он дёрнул и эту ручку, но та не поддалась и пришлось постучать.              Тишина давила на грудь, давила на уши, «что-то» давило на всё тело изнутри. Джесс ждал, не видя необходимости в спешке. Минуту спустя по ту сторону что-то зашуршало, раздались совсем лёгкие шажки. Заскрипела неизвестная подставка, нужная кому-то, чтобы дотянуться до окошка и открыть крошечную дверку.              — Привет, — он мягко улыбнулся круглому смуглому личику, показавшемуся в окне и принадлежащему короткостриженой, курчавой девчушке лет десяти. — Инни, скажи пожалуйста, а папа дома?              Они с Джуланой Эвансфорт могли бы подружиться, хотя бы на основании вызываемых им у них чувств. Странно было осознавать, что по возрасту Джесс находился ближе к Инелле и Джейху, чем к их маме. Его… уже семнадцать, наверное, лет, не так далеко ушли от их девяти-одиннадцати.              — Вам зачем? — хмурясь и держась за прорезь в двери пальчиками, чтобы не упасть, уточнила Инни. Она очень походила на маму, только носик горбился сильнее.              — Я… — Джесс закусил губу. Ему не хотелось ни врать, ни причинять дополнительный страх ребёнку. Когда он убьёт Хонка им с братом и так придётся не сладко, учитывая, что они будут вынуждены содержать и себя, и Джаека. — Твоя мама оставила мне рубаху. Я планировал её забрать.              Карие глазки расширились на миг, а затем личико пропало из окошка, скрывшись в темноте. Послышался топот, что-то упало. Джесс терпеливо ждал, стараясь не реагировать на шёпот двух голосков где-то в соседней комнате.              — Это он! — Инни явно пыталась говорить тихо, но от нахлынувших неизвестных эмоций у неё это плохо получалось. — Он пришёл!              — И чего ты радуешься? — второй голос звучал глухо и сонно. — Как будто добрый дядя-менкграит заберёт нас во дворец и накормит шоколадом! А в жёны он тебе часом не возьмёт за заслуги перед господством?              — А вдруг получится? — в громком шёпоте зазвенели жалобные, плаксивые нотки. Судя по шорохам, разбуженный Джейх встал и медленно потопал к двери. — Мама же обещала…              — Она не бросать нас обещала, — мрачно буркнул мальчишка и показался в окошке, без подставки, но явно стоя на цыпочках. Инни придушенно всхлипнула и прижалась к двери. Джесс чувствовал, как внутреннее давление становится сильнее, а внешнее, спасительно-холодное, сдаётся под натиском. — Ну и чего вам?              — Папу! — пискнув, подсказала Инелла.              — Зашибись, ещё и драка будет, — убийственным тоном констатировал Джейх, без страха глядя ему в лицо. — Так и что, шоколадку ждать или нет?              — Я не знаю, — Джесс отчего-то потерял способность улыбаться. В карих глазах мальчика, вопреки скептицизму, вспыхнуло горькое разочарование. — Но я хочу, чтобы вы открыли, а иначе я войду сам.              Джейх хотел захлопнуть окошко, но Джесс вовремя просунул внутрь руку, заставив обоих детей испуганно отскочить. Он не мог дотянуться до защёлки самостоятельно, несмотря на рост, однако угрожать жильцам был вполне способен, что у него неплохо получалось, судя по страху в глазах Инни.              — Зачем вы пришли? — тихо уточнил Джейх, опасливо косясь себе за спину.              — За рубахой, — спокойно повторил Джесс. — Её надо отнести мне в покои.              — А зачем вам входить? — его взгляд отлип от чего-то в темноте и метнулся обратно к собеседнику. — Посмотреть, где мама жила?              Инелла боязливо ёжилась, обнимая себя за плечи и с безуспешной незаметностью изучая его лицо сквозь окошко. Джессу показалось, что она хотела что-то сказать, но никак не могла решиться.              — В другой раз, — которого не будет.              — Глупость какая-то! — раздражённо шикнул Джейх, переминаясь с ноги на ногу и весьма забавно пытаясь принять грозный, решительный вид. — Не буду я открывать, хотите, стойте здесь, хоть до утра!              — Он менкграит, он может нам приказывать, — резонно напомнила Инелла, клоня головку набок. Брат наградил её убийственным взглядом, но ответа выдумать не смог и только надулся сильнее. Ничуть не обидевшись, девчушка подошла ближе к окошку и посмотрела ему в глаза, требовательно и уже почему-то бесстрашно. — Слушайте… А вы пришли убить папу?              Джейх поперхнулся воздухом, а Джесс коротко кивнул.              — Хорошо, — Инни пожала плечиками и невозмутимо завозилась с задвижкой, до которой тоже дотягивалась с трудом. — Только тихо, ладно? Если Джаек проснётся, то будет плакать ещё часа три.              — Так же нельзя! — Джейх ошеломлённо заморгал, но возмущения и уверенности в его голосе не чувствовалось.              — Помнишь, что вчера было? — девчушка остановилась и обернулась к брату, смутившемуся и потерявшему всякий протест в облике. — А пять дней назад? Так можно? Если тебе нравится, когда бьют и все остальное, то мне вообще нет.              — Мама бы не одобрила, — буркнул мальчик. — Она говорила, никого нельзя убивать не на войне, это плохо.              — Мама говорила, что дядя Джесси хороший, — невозмутимо поправила Инни, а Джессу стало сложнее удерживать себя в себе. — Если он считает, что папу можно убить, то это правильно.              — Мама много чего говорила… — неуверенно протянул Джейх. — Это мне много работать придётся, чтобы вместо папы быть.              — Пенсии за войну отменят, — вставил Джесс, вспомнив рассуждения менграитов, осознавших, что содержать героев попросту не на что. — Так что если Хонк не сменит работу, он будет бесполезен, а для стражи он уже старый.              — Не сме-енит, — Джейх нахмурился, почесал затылок, закусил губу, а затем слабо улыбнулся и шагнул к двери, без труда дотянувшись до задвижки. — Заводы для пидоров.              — А на плантациях ебут! — чересчур радостно закончила Инни, просветлев личиком и тихонечко сведя ладошки в беззвучном хлопке. — Знаешь, Маек говорит, что девочек теперь тоже на первый берут… Я тоже буду работать!              Джесс хотел сказать им, что это не обязательно, что он выполнит обещание Иллы и заберёт их наверх, украдёт для них последние сладости и представит госпоже, но о том, какие последствия его ждут за сегодняшнюю вылазку, он не знал. Может, Аксартдхатт его спокойно простит, может, никто, кроме этих детей, даже не узнает о его действиях, а может его повесят… Нет, не повесят. Сделают пустым и бледным.              …А может и повесят, если Старый Бог лгал.              Дверь отворилась, пустив его в комнату, не то, чтобы тесную, но слишком заставленную вещами, чтобы считаться просторной. Дети расступились, разглядывая его с ног до головы и переглядываясь между собой.              — Я хочу, чтобы вы спрятались, — Джесс, чьи глаза уже привыкли к темноте, нашёл на одной из коек массивную груду плоти, источающую сивушный смрад. — И не слушали, и не смотрели. Это приказ.              — Хорошо, — Инни кивнула. — Джейх всё равно крови боится.              Мальчишка смерил сестру уничижительным взглядом, но всё же также кивнул, подошёл к креслу, где лежало завёрнутое в плед крошечное тельце, и взял на руки младшего брата, пыхтя от натуги. Инелла вытащила из ящичка рубаху, узоры на которой невозможно было не узнать, с улыбкой показала Джессу, будто бы обещая отдать при следующей встрече, и следом за Джейхом и Джаеком спряталась под столом, скрывшись за краем грязной скатерти.              Джесс вздохнул, ощущая, как тяжёлый холод снова захватывает тело, подошёл к койке, нащупал ворот рубахи и потянул на себя, увлекая ещё спящего Хонка на пол, а затем и к двери. Окончательно тот, вяло трепыхавшийся и мычащий невнятную ругань, проснулся только в тамбуре, и начал сопротивляться всерьёз. Тащить стало сложнее, особенно из-за пальцев, едва чувствующих зажатую меж ними ткань. Ему постоянно казалось, что те уже выпустили ворот, а он и не заметил.              — Да какого хера?! — Хонк упёрся ногами в пол и попытался встать, но Джесс вовремя пнул его под колено, перехватил ткань так, чтобы та душила, и поволок жертву дальше, нелепо пятясь спиной вперёд, да ещё и согнувшись пополам. — Ты что творишь?!              Не ответив, Джесс замешкался на долю секунды, выбирая направление, — с одной стороны, сбросить Хонка с моста было бы крайне символично, но, с другой, падение могло привести к мгновенной смерти, а этого ему не хотелось, — но старому ублюдку этого оказалось достаточно, чтобы рывком разорвать пуговицы на рубахе и вывернуться из захвата. Руки, верно, обожгло грубой тканью, но он едва почувствовал.              — Серьёзно, мальчишка? — хрипло процедил Хонк, растирая глотку и медленно пятясь обратно к отсеку. — Мало тебе было жену мою ебать, так ты ещё и меня грохнуть решил? Чтобы что?!              — Просто так, — Джесс криво усмехнулся и метнулся вперёд, но противник каким-то образом увернулся, поменявшись с ним местами. Просто так. Ему не нужна была веская причина, логическое обоснование или что-то ещё. Люди иногда убивают друг друга без всякого смысла. Это нормально — так работал Новый мир, да и Старый, наверное, тоже. Жонглёр так говорил, объясняя человеческую природу, а он-то точно смыслил в людях больше Джесса. — Мне так захотелось.              Хонк был тяжелее и шире в плечах, но ниже почти на полголовы, да и слабее раза в два, учитывая силу менкграитов. Главное не позволять придавить себя к полу, а с остальным он справится.              — А мне вот сейчас захотелось, чтобы ты нахер пошёл! — рявкнул Хонк, разумно отступая и не решаясь вступать в контакт. Джесс не торопился, хотя и понимал, что на крики скоро кто-нибудь да выйдет. — Ну убьёшь ты меня и что? Тебе полегчает и всё? Хорош менкграит, всё для себя ничего для господства!              — Я тут не при чём, — ложь, но так приятнее думать. — Это последствия твоих действий. Мог бы её не мучить, тогда бы меня здесь не было.              Джесс надеялся, что добравшись до лестницы, Хонк споткнётся и покатится вниз, но тот превзошёл его ожидания, аккуратно ставя ноги на ступени. Ладно. Меры предосторожности всего всех замедляют, так что догнать его будет не сложно. Главное, чтобы старый ублюдок шею себе не свернул раньше времени.              — Она на это согласилась, — Хонк нервно фыркнул, косясь на двери в отсеки, но пока не решаясь тратить время и разрывать зрительный контакт, чтобы в них постучать. — Она знала, на что шла, знала, что я не идеал мужика… В чём моя вина? Что я не выпроводил её силком и не изменил своих привычек ради сопливой шлюшки?              С этим ходячим дерьмом было бесполезно разговаривать, бесполезно доносить простую истину. Всё равно, что кидать свинье древесину. Джесс больше не мог улыбаться, ощущая, как разочарование и злость давят на глотку. Хонк не был злодеем, не был исключением из правил — просто обычный, ничем не выдающийся человек, жестокий, злобный и эгоцентричный. Почти такой же, как Джесс, но чуть хуже.              — Я не сделал ничего, что заслуживает убийства! — в карих глазах медленно разрастался страх, и это отчего-то успокаивало. — Ты не можешь меня убить!              — Могу и убью, — он равнодушно пожал плечами, выверяя момент для рывка. На последнем пролёте, чтобы не пришлось бегать за ним по первому этажу час.              — Это не по закону! — Хонк скрипнул зубами, двигаясь всё медленнее от напряжения и невозможности отвернуться. — Нигде не сказано, что можно убивать порядочного раба только за то, что он отвесил пару подзатыльников гулящей жене! Господа тебя накажут!              — Пусть так, — Джесс ускорился, перескакивая со ступеньки на ступень. — Господам плевать на нас обоих, если ты не знал… А мне плевать на них и их законы.              — Ты кем себя возомнил?! — ещё немного, и он споткнётся, судя по бегающим глазам. — Думаешь, ты им ровня? Можешь решать, кому жить, кому умереть, и разрешения у них не спрашивать?!              — В целом да, — как же приятно было произносить это вслух. — Ты удивишься, но я могу решить, когда умереть всему Новому миру. Конечно, за это тоже придётся заплатить, как тебе за её страдания и смерть, но глядя на тебя, я могу счесть эту цену справедливой.              — Ты просто сумасшедший.мелкий гадёныш! — Хонк лихорадочно и безуспешно осматривал блок в поисках укрытий или помощи. — Возомнил себя защитником тупой бабы, которая только и умела, что трахать ещё более тупых малолеток!              — Уже больше, чем умеешь ты, — меланхолично заметил Джесс. — Она хотя бы боли никому из невинных не причиняла.              Расстояние меж ними сократилось до метра, и Хонк, не выдержав, развернулся и побежал по последнему пролёту. Нагнать его и толкнуть в спину оказалось проще, чем Джесс думал, но смотреть на распластавшееся по полу тело было куда менее приятно ожидаемого. Ему не было приятно. Он просто поступал, как нужно. Ухватив Хонка за обе ноги, Джесс потащил его в центр площади, туда, где умерла Илла, игнорируя хриплые, сдавленные проклятия, ругань и попытки дозваться стражу.              — Ты умрёшь за то, что не смог удержать при себе хер и кулаки, — спокойно пояснил он, отпустив жертву и отвесив пару пинков в живот. — Если бы ты был умнее, я бы не захотел тебя убивать.              Наверное, стоило бы скинуть всю вину и ответственность за происходящее на Хонка, так, для собственного успокоения, но он не хотел лгать. Технически, старый ублюдок действительно не сделал ничего, что уравновешивало бы жестокую расправу, по закону его бы максимум отправили в тюрьму или на неоплачиваемые отработки лун на шесть, но вот незадача, Джессу было плевать. Законы — субъективное понимание справедливости господ, а у него имелось своё собственное, не лучше и не хуже. Тем более, господа свои же правила регулярно нарушали, так почему ему нельзя? Избранный Старым Богом менхи не уступал по правам каким-то там макхи, это уж точно.              — Нет! — Хонк пытался отползти, а Джесс возвращал его на место. — Ты… Я не… Так нельзя! А как же дети? Думаешь, им без меня будет лучше?!              — Будет, — он пнул его по рёбрам, но так и не смог угомонить и прекратить сопротивление. — Они мне сами сказали и дали разрешение. В отличие от тебя я уважаю их мнение или хотя бы делаю вид.              — Тебя за это повесят или вышвырнут на арену! — голос Хонка утратил злобу, стал умоляющим и жалким. — Ты хочешь разрушить свою жизнь из-за меня? Хочешь умереть, только чтобы отомстить за девку, которая этого даже не просила?!              — Пожалуй, — Джесс склонил голову набок. Его жизнь уже разрушилась, его смерть уже существовала где-то в одном из сияющих окошек Старого Бога. Ему было нечего терять. Аксартдхатт, Вейна с семьёй, Кордалейн, дети Иллы, Арила, Наэнна, вообще все, кого он знал, прекрасно проживут без его участия в роли почётного менкграита, а умереть, согласно пророчествам, он вроде как не мог ещё лет двадцать. — Даже жаль, что ты не менкграит… Не сможешь повариться в аду.              — Да пошёл ты нахер больной ублюдок! — выкрикнул Хонк, перекатившись на четвереньки и рванув к закрытому ларьку с едой и выпивкой. Джесс закатил глаза, в темпе последовав за ним. — Хуй тебе за щеку, а не моя смерть! Не стану я подыхать из-за поганого сопляка с деревянной ложкой в заднице!              — …Впрочем, стереть тебя из реальности подчистую тоже неплохо, — рассуждая вслух, Джесс сбил его с ног на полдороги и навалился сверху, решив избить покрепче, чтобы тот не уползал с нужного места. — Поблагодари меня за это, я ведь мог бы и иначе всё организовать…              — Ты думаешь, ей было не посрать на тебя?! — Хонк извивался, силясь выбраться, и медленно сдвигался к стене. — Думаешь, ты такой особенный, отдушина для несчастной бабы?! Да похуй ей было, на чьём члене скакать, не ты, так кто-то другой! Весело тебе сейчас, а?! Эта тупая корова специально тебя дождалась, чтоб насрать в душу даже во время смерти, потому что ничего другого и не умела! Она со всеми так поступала!              — Заткнись, — ледяное спокойствие трескалось, выпуская… что-то. Что-то похожее на рыдания в борделе, но в сотню раз хуже.              — Думаешь, я её просто так колотил? — Хонк оскалился. — Да нихера! Она сутки напролёт мне мозг ебала, а как только получала по заслугам, так сразу невинную овечку отыгрывала и жаловаться тебе бежала! Детей бранит, а они что-то эдакое в ответ бросают? Так тоже не она виновата! Она жила своими страданиями, которые сама себе, мать её, организовывала!              — Я сказал, заткнись! — Джесс ударил его в лицо со всей силы, ощущая подступающую дрожь и невыносимую бурю эмоций.              — Нет уж, раз собрался мстить, так дослушай, за кого! — по желтушным зубам стекала кровь. — Она вышла за меня, зная, кто я есть, только чтоб её жалели! Детей рожала, хотя я не заставлял, лишь бы выглядеть несчастной мамашей-героиней! Думаешь, у неё не было возможности избавиться от твоего ублюдка до родов? Думаешь, она не могла спихнуть его сочувствующим соседям побогаче? Не могла задержаться на работе, а не продавать дурь из-под юбки или вовсе уйти от меня в любой день? Твоя драгоценная Илла обожала страдать, обожала, когда её жалели вот такие безмозглые мальчишки или старые дуры, потому что без этих страданий она бы была полным нулём!              Если бы он услышал это и последующий гадкий смех всего десять минут назад, если бы что-то внутри не сломалось раньше времени, Джесс бы всего лишь согласился и продолжил действовать в соответствии с планом, Джессу бы было плевать, независимо от того, врал Хонк или нет, он бы с лёгкостью смирился с новыми деталями в портрете Иллы, принял бы их, сочтя мелкими недостатками на фоне собственных грехов. Жаль, что теперь сделать так не вышло. Жаль, что в голову хлынула такая ярость, какой он не испытывал никогда, тупая, затмевающая зрение и слух, опустошающая без остатка, похожая на Огненную бурю, вспыхнувшую внутри черепа и выплёскивающуюся искрами из глаз.              А может и не жаль.              Он даже не заметил, что начал бить Хонка по лицу, снова и снова, со всей имевшейся силой, не чувствуя ударов руками. Просто бил, пытался душить, но терпения не хватало, сдавливал слабо трепыхающиеся перед лицом чужие кисти, пока сквозь адский треск и гул в ушах не прорывался хруст. Джесс задыхался от злости и ненависти, игнорировал мольбы о пощаде и сопротивление, и не мог остановиться, даже когда в голову закрадывалась такая идея. Вставал, только чтобы переломать кости в руках, торчащие наружу кости, набившиеся в студенистую плоть, только чтобы бросить хрипящее тело в стену и снова навалиться сверху, снова бить в лицо, где уже не читалось ни единой черты, проглоченной кровавым месивом.              Он не смог остановиться, даже когда услышал истерический, хриплый, лающий смех, и не сумел истолковать, из чьего рта тот исходил, не смог остановиться, даже когда глаз Хонка вылетел из глазницы, даже когда ни единого зуба в его пасти не осталось, даже когда кулак, летящий во вбитую в плоскость переносицу, провалился глубже, в что-то тёплое, влажное, мягкое и острое одновременно.              Джесс не мог остановиться, да и, в общем-то, не хотел.              На периферии зрения что-то мельтешило, кулаки методично проламывали кости, пальцы терзали плоть, отрывая и отбрасывая ошмётки, мешавшие разглядеть цель, но смех не умолкал. Джесс злился, Джесс задыхался от боли, порождённой невыносимой смесью горя, ненависти и безысходности, Джесс почти плакал, а значит, смеяться не мог, а значит, Хонк был ещё жив, и останавливаться было нельзя. Удар за ударом, пока мерзкий старый ублюдок не замолчит навсегда.              Джесс не мог, не хотел останавливаться, но взгляд, всего на мгновение, как ожидалось, оторвался от ненавистного тела, и встретился со стеной. Джесс остановился, застыл, едва удерживая себя в сознании, а смех наконец оборвался.              На стене была Илла, улыбающаяся, но грустная, нарисованная белой краской, всего по пояс, нарисованная с ужасающей точностью, почти живая и дышащая, а на её руках, в тёплых объятиях, покоился мирно спящий младенец. Глаза Иллы были полуприкрыты, но крошечная щель меж век, меж двух крупных мазков, не давала никакой информации о направлении взгляда, и хотя, очевидно, она должна была смотреть на малыша, ему казалось, что смотрела она на него.              Джесс обмяк, отшатнулся, замерев на коленях перед мёртвым телом, привалившимся к стене, любимой женщиной и сыном, которых отчего-то не увидел прежде… Нет. Не увидел, потому что было темно, а сейчас это изменилось.              Он осторожно повернул голову, с трудом оторвавшись от Иллы и впервые за много минут поглядев не на Хонка. Вокруг него стояли люди, самые разные, от местных жильцов до стражников, и на всех лицах, молодых и старых, застыл ужас. Они видели, что он сделал, но побоялись помешать, и, что в тысячу, сотню тысяч раз хуже, это видела Илла. Буря прогорела во мгновение ока. Джесс сгорбился от стыда, зажмурился, прижимая к лицу горячие, непослушные, окровавленные ладони с дрожащими пальцами, и тихо всхлипнул. Кто-то подошёл к нему, медленно и опасливо, как Илла.              — Вставай, — голос Наэнны надломился. — Всё уже… Минут двадцать, как всё.              Джесс замотал головой, замычал, одновременно страшась посмотреть на Иллу вновь и не желая от неё уходить. К рукам постепенно возвращалась чувствительность, отдаваясь нестерпимой болью, но по сравнению с тем, что творилось в голове, он едва это замечал.              — Кхаэрльмарель… Джесс, — менкграит опустилась на корточки, осторожно коснувшись его плеча. — Пошли. Ты закончил. Больше нет смысла здесь торчать. Надо в тюрьму, пока не объявились дружки этого засранца.              Хонк был героем. Его уважали, пусть и шутили о нём за глаза. Ему сочувствовали, когда Джесс к нему цеплялся, у него были друзья. Если Джесс не пойдёт в тюрьму, то его действительно могут разорвать толпой, а стражники, видевшие жестокость расправы, едва ли станут сильно этому препятствовать. Наэнна не сможет его вытащить в одиночку. Он сломал руки, гарантированно сломал, и никаких шансов отбиться не будет, тем более, что эффект от препаратов подошёл к концу.              — Там дети, — выдавил Джесс, удивляясь боли в горле, такой боли, будто он полчаса не затыкаясь кричал или… смеялся. — Она им обещала, что их заберут… Она должна сдержать обещание.              — Хорошо, — Наэнна хлопнула его по плечу и за него же потянула наверх, поднимаясь. — Я передам господину, только надо уйти.              Он кивнул, с трудом выпрямляя затёкшие намертво ноги. Стоять ровно не получалось, идти подавно. Кулаки болели всё сильнее, а по щекам катились слёзы. Наэнна подвела его к стражникам, позволив обвиснуть на их руках, и принялась разгонять толпу, пока его волокли к выходу через ряды наблюдателей.              — Святые, да как так можно-то… — ошеломлённо выдохнула толстая старуха.              — Да, не без недостатков, но не плохой же мужик был! — поддакнула тощая. — Так и на войне не расправлялись!              — Дайте Святые, чтобы Владыка наша такого кошмара не спустила, — очкастая ахнула. — Нельзя же так… Нельзя таких на воле держать! А кто следующий-то будет, когда ирод этот опять разгуляется?!              — Только бы не пощадили, как господского сынка, — вставила четвёртая, кривясь в отвращении. — Знали мы, плавали… Вот так менкграиты, что хотят, то творят, а за простых рабов кто заступится? Ежели простят такое зверство, то никто в нижнем глаз не сомкнёт!              Тётка с раскуренной вновь трубкой ничего не сказала, лишь отвернулась и покачала головой, когда Джесса провели мимо неё.              Он не сопротивлялся, несмотря на якобы случайные толчки в спину, несмотря на еле слышные оскорбления, рывки, задевающие дрожащие, воспалённые руки, и путь наверх, слишком долгий и выматывающий. Каждое моргание выбрасывало его из реальности минуты на три, голова кружилась, как если бы он попал в пустынный вихрь, а всё перед ними то плыло, то покрывалось рябью, то замедлялось до статичных, сменяющих друг друга картинок. Дыхание резало глотку всё сильнее, слёзы кончились, оставив слабую щиплющую боль в веках.              Он не сопротивлялся, позволив протащить себя по нижнему уровню дворца и закинуть в камеру, холодную, пустую и душную. Здесь экономили кислород и отопление. Здесь экономили на всём, не удосужившись даже сколотить постель или поставить дверь, заменённую на решётку, пропускающую редкие сквозняки. Здесь Джесс столкнулся с полом, а встать так и не смог, лёжа на ледяном камне, сливаясь с ним, проваливаясь в глубину и кружась, вместе с камерой, в бешеном пустынном вихре.              Мозг то отключался, увлекая его в темноту, с единственной сияющей фигурой, держащей на руках младенца, то позволял вернуться в действительность и сделать жалкую попытку встать. Даже сесть не получилось, только добраться до стены, остужающей полыхающие виски и костяшки пальцев, в которых застряли костяные осколки. Ужасно хотелось пить, и губы пересохли так, что царапали сами себя обезвоженными кусочками кожицы, отошедшей от основной массы. Джесс медленно моргал, не сопротивляясь накатывающим волнам бессознательности.              Тупица.              Он мог бы всё сделать иначе сотней разных вариантов, мог бы не попасться, не встречать её портрет, не привлекать внимания, как тогда, в Эвансфорте, мог сделать всё тихо и незаметно, аккуратно и относительно обдуманно. Он видел десятки вероятных развитий этого дня, притаившихся в сияющих окошках, но не воспользовался только одним, самым глупым и опасным.              Может, так и было нужно. Джесс ведь чувствовал, как надо и как правильно для него, всегда поступал в соответствии с этим чувством, так что, наверное, было нужно, чтобы его застали на месте и во время преступления, поймали и швырнули сюда.              Так должно было случиться.              Ему хотелось в это верить, ведь иначе все упущенные им шансы, позволявшие передумать — долгий разговор старух, Вейна, медленный спуск вниз, болтовня детей и сопротивление Хонка, — были упущены просто так. Просто очередная глупость. Джесс счёл себя равным господам, но, не уточнил, каким именно, а зря. Он вёл себя, как Кхаэрльмары, как Аксартдхатт, планомерно игнорирующая все возможности, приводящие к победе, только чтобы наделать сотню ошибок.              Может, он и родился без Света, но мозг ему точно достался от макхи.              Так не должно было случиться. Джесс подвёл всё к этому сам. Вероятностей много, даже Старый Бог не знает, какая именно будет соответствовать реальности, так с чего он взял, что существовала конкретная правильная? Наверное, он перепутал свои правдивые рассказы о Богах, принимаемые окружающими за безумие, с безумием, принимаемым им за правду. Даже если Джесс был прав в каких-то деталях устройства Нового мира, хотя ему никто не верил, он всё ещё мог оставаться сумасшедшим. Одно не исключало другого. Он всегда был сумасшедшим с самого первого дня своей жизни, и, наверняка, в каждой из вероятностей в окнах, приходил к этому состоянию. Нет. Снова ошибка. Он не был сумасшедшим всегда, но был обречён на это с самого рождения, ведь безумие напрямую вытекало из его неотвратимой встречи с Жонглёром, из неотвратимой войны и его участия в ней. Это не правильная вероятность, о нет, просто наиболее распространённая.              — Тебе скучно жилось?              Джесс разлепил веки, уставившись на госпожу, рассевшуюся на железной койке, упирающуюся локтями в колени, смотрящую ему в лицо. Она пришла к нему. Она единственная, кто не начал его бояться. Каким же кретином ему надо было быть, чтобы игнорировать наличие поблизости последнего по-настоящему близкого человека, и сраться с ним, как с врагом.              — Мне правда интересно, — фиолетовые глаза выглядели непривычно спокойными, усталыми и… нормальными. — Ты сознательно слазил в задницу дважды. Просто, блять, пёр, как мясорубка, навстречу проблемам, никому ничего не говоря.              — Вы тоже, — пришлось моргнуть несмотря на опасность отключиться.              — Поздравляю, ты пошёл в бабулю, — выплюнула Аксартдхатт, опустив голову и заправив за уши отросшие до середины челюсти прядки. — Это не похвала, это констатация факта. Видимо, тебя недостаточно по дерьму помотало, чтобы мозги на место встали… Хорошо. Исправим. Мне не нужны сумасшедшие помимо меня.              — Вы странно разговариваете, — Джесс зажмурился и попытался опереться на ладонь, но боль прошибла его до самого позвоночника. — Зачем вы пришли?              — А зачем ты это сделал?              — Мне казалось, так будет правильно, — встать не получилось опять. — Казалось, мне этого хочется.              — А сейчас жалеешь? — она вскинула брови.              — Нет.              Аксартдхатт слабо рассмеялась, переплетя пальцы и уткнувшись в них лбом.              Он всегда знал, что не сможет жить дальше, жить нормально, после войны. Рано или поздно ему бы пришлось сделать что-то подобное, просто чтобы получить право выпасть из системы, где он бы вредил себе и окружающим, и вот это уже точно было необходимо. Заключение в тюрьме, пусть даже пожизненное, подходило ему куда больше обычного существования во дворце. Здесь он не умрёт, не столкнётся с Жонглёром, не причинит никому боли, не совершит ошибок и не пострадает из-за своего же безумия.              — Рей пытался перехватить всех менкграитов Карлайда, но получилось только двоих или типа того, — невпопад произнесла она, поставив на руки подбородок. — Если ты сдохнешь, как того требует весь городской совет, то он точно сдастся и уйдёт.              — Вы этого хотите? — Джесс дёрнул ногой, приняв чуть более вертикальное положение у стены.              — Он нравится мне больше, когда его нет рядом, — отрешённо пояснила Аксартдхатт и уставилась в пол. — Он удобнее так. Рано или поздно он меня бросит, и я не хочу вариться в ожидании очередного предательства годами. Лучше сейчас.              — Тогда мне придётся тоже вас бросить, — Джесс сглотнул вязкую слизь. — И освободить Старого Бога окончательно.              — Иногда я и этого хочу, — она пожала плечами. — Я много чего хочу, но оно постоянно меняется и пропадает. Я никогда не получаю желаемого, даже если делаю то, чего хотела.              Он это понимал, понимал сильнее, чем ожидал. Джесс делал всё, чего от него требовал разум, но закончив не чувствовал удовлетворения.              — Вы меня убьёте? — сложно было сказать, хотел он этого или нет.              — Подброшу монетку, — Аксартдхатт подняла взгляд. — Пусть это будет не моя ответственность. Я устала от ответственности.              — Вы Владыка меньше луны, — напомнил он.              — А должна была не становиться ею вовсе, — она посмотрела ему в глаза. — Власть и всё остальное… Это приятно, но мне не нравится плата. Я бы предпочла, чтобы за меня всё снова решал Уэйл. Мне не хватит терпения быть Владыкой.              — Убейте всех и… или уходите, — предложил Джесс, поведя ноющим плечом. — Плевать, хотел бы этого Корвейлир или нет. Вы макхи, вы можете поступать, как угодно.              — Может однажды так и сделаю, — Аксартдхатт слабо усмехнулась. — Но мне этого уже не хочется. Раз уж я сама виновата в том, что стала Владыкой, то должна расплачиваться за свою дурость.              — Убейте себя, — он дёрнул уголком губ. — Считайте, расплатитесь.              — Пошёл нахер, — она покачала головой, не отрывая от него взгляда. — Если кто-то и уничтожит моё господство, то только я, тебе это ясно?              Джесс кивнул, прикрыв веки. Он не хотел знать, что будет дальше, не хотел, чтобы это дальше существовало. Вот бы можно было уснуть, а проснуться в лучшем мире… Жаль, что так могли делать только макхи.              — Я устал, — он не хотел открывать глаза. — Я сам виноват почти во всём, но я больше не могу. Что-то постоянно происходит, и я больше не могу на это реагировать, а умирать уже не хочу. Я хочу уйти, как Кханрейлир, хочу, чтобы ничего вокруг не было. Я хочу, чтобы всё закончилось, понимаете?              Аксартдхатт не ответила. Джесс сел с трудом и посмотрел на её расписанное татуировками лицо, под которыми почти не читались эмоции.              — Зачем вы сделали меня менкграитом? — глаза снова защипало. — Я знаю, что для развлечения, но я был бы таким же забавным и без Света. Зачем? Я бы умер давным-давно, растворился бы в пустоте, без всякого ада. Вы меня даже не любите, чтобы тянуть по жизни… Зачем?              Существовала ли вообще вероятность, в которой Джесс Кхаэрльмарель так и не стал менкграитом, умерев в Резне?              — Вы сами хоть понимаете, зачем что-то делаете? — он знал ответ.              — Нет, — Аксартдхатт медленно моргнула. — Я делаю то, что делается здесь и сейчас. Я не могу остановиться, даже когда думаю, что это было бы неплохо.              Как когда они вырезали знать Эвансфорта, перегибая везде и со всем. Они не останавливались, даже когда их всех уже воротило от сотворённого, даже когда вся логика мира кричала о необходимости притормозить.              — Поэтому вы не уходите и не убиваете всех? — Джесс зажмурился на миг, смаргивая слёзы. — Потому что знаете, что можете передумать, но будет уже слишком поздно?              Наверное, однажды ему придётся поступать также. Застывать в нерешительности на долгие дни, мучиться от десятков единовременных желаний, но не поддаваться ни одному, чтобы не совершить неисправимую ошибку, со знанием того, что начав что-то, он уже не остановится.              — Вас некому останавливать, — тихо произнёс он, вспоминая замерших в ужасе рабов вокруг. — Больше некому. А вы не умеете останавливать других.              — Умею, наверное, просто редко пытаюсь, — Аксартдхатт сардонически хмыкнула, качая головой. — Я не знаю, что буду делать, когда Рей уйдёт. Ничего, вероятно, чтобы не наложить в штаны и не пожалеть.              — Звучит разумно, — Джесс закусил губу, сгрызая кожицу. — Рабы сами разберутся, а вам надо будет только требовать с них ресурсы… Пока все окончательно не перемрут от голода и прочего дерьма, так можно прожить лет десять, но в любом случае, это лучше, чем снова устраивать кровавую вакханалию.              — Можно… Если только не потеряю контроль, — не над рабами, это очевидно. — Я закончу всё сегодня, по крайней мере, для тебя. Считай это компенсацией за нежеланный Свет в твоей крови.              Он не успел задать ещё вопросов, хотя чувствовал, что каждая минута разговора с бабкой успокаивала и помогала справиться с эхом отгремевших эмоций, чувствовал интерес к той личности, которая стояла за образом Аксартдхатт Кхаэрльмар. Она встала, отряхнула юбку, махнула рукой стражникам, открывшим решётку, но так и не закрывшим, и удалилась быстрее, чем Джесс успел сформулировать что-то ещё.              Рабы старались на него не смотреть, но и гримасы отвращения и непонимания не прятали, рывком поставив его на ноги, на удивление, выдержавшие вес. Кажется, он даже ходить снова мог, и уже начал радоваться этому факту, пока не увидел дешёвый клинок в руке одного из стражников.              Подбросить монетку.              Горло сдавило, не давая возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть, а пальцы, инстинктивно сжавшие рукоять, полыхнули болью. Джесс мог держать оружие, но едва ли у него получится не выронить его, как только придётся пырнуть кого-то в грудь на арене. Арена. Монетка, где шансы выжить, в общем-то, пятьдесят на пятьдесят, если, конечно, у бойца не переломана половина костей в кистях, что госпожа едва ли заметила.              Ему стоило бы испугаться, но Джесс чувствовал только облегчение. Сегодня всё кончится, так или иначе, сегодня с ним перестанет происходить всё дерьмо мира.              На арену, как оказалось, можно было попасть прямо из тюрьмы. Просто пройти по коридору, до самого конца, миновать охранный пост, остановиться в небольшой комнате, где с двух сторон вместо дверей стояли решётки, и из-за дальней доносился рёв толпы. Рабы ликовали, готовясь смотреть на расправу того, кто, по их мнению, действительно этого заслуживал. Быть может, если бы Джесс не смирился со своим статусом одиночки, если бы по-настоящему пытался завести друзей, сейчас нашлось бы хотя бы пару десятков человек, протестовавших против его смерти.              Решётка медленно поднялась. Стражники вытолкнули его вперёд, под взгляды сотен собравшихся жителей Найитгхора, в том числе и нижнего, а сами остались позади, повиснув на прутьях, готовясь наблюдать за казнью и перебрасываясь колкими шуточками пополам с предположениями о способе смерти.              — Менкграит Джесс Кхаэрльмарель обвиняется в жестоком убийстве офицера третьего ранга, Хонка! — Аксартдхатт, уже занявшей место в господской ложе, пришлось перекрикивать толпу. Он вспомнил, что совсем недавно она клялась, что арены не избежит ни один преступник, и едва ли могла отменить эти слова, не вызвав бунт среди рабов раньше времени, когда никакой подготовки к нему ещё не было сделано. — В случае победы казнь через повешенье будет заменена на изгнание в пустошь! Бой до смерти одной из сторон!              Джесс, медленно ковыляющий к центру арены, невольно хихикнул, ощущая, как паника в груди перемешивается с абсолютным покоем. Пустошь? Даже лучше, чем пожизненное заключение, очевидно, слишком дорогостоящее в нынешнем положении господства. Настоящая свобода, если не думать о том, что без новой дозы Света он загнётся в изгнании в течении года.              — Кто из рабов примет честь сразиться за справедливость? — толпа затихла, да так быстро, что Джессу показалось, будто он оглох. Госпожа, не менее удивлённая внезапному молчанию, растерянно огляделась по сторонам, даже на Кханрейлира, мрачного, намеренно уставившегося себе в колени. — Я спрашиваю, кто будет убивать жестокого безумца!              Осколки витража встали в правильном порядке, соединившись в единую картину происходящего. Джесс, всего секунду назад улыбавшийся краем рта, едва не свалился наземь от несуществующего удара под дых. На арену нельзя было никого вытаскивать против воли, не считая преступников, разумеется, и нет, господским приказом тоже нельзя. Все это знали. А ещё все знали, что Джесс Кхаэрльмарель, ставший живым и ненавистным воплощением произвола менкграитов, — отличный боец. Если против него выйдет простой раб, то, скорее всего, просто погибнет, а если из менхи не выйдет никто…              В решётку на другой стороне арены ударилась громадная туша, издавшая голодный рык. Дитя Разлома по кличке Палач был согласен на новый бой, один из множества боёв, неизменно оканчивающихся самой жестокой расправой из возможных.              Кханрейлир повернул голову к дочери. Джесс не мог рассмотреть его лица или расслышать слов, но знал, что старый господин умолял её отменить приказ несмотря на готовых к бунту рабов, даже за кхаэрль-ден на поясе схватился, будто обещая защитить и её, и правнука, от потенциальной опасности. Аксартдхатт заметно замешкалась, нервно переводя взгляд от отца к вновь зашумевшей толпе и Джессу, но, следуя его собственному совету, не сделала ничего.              — Нет! — Вейна кинулась на ограду господской ложи, устремив взгляд на Джесса, мысленно умолявшего её не делать глупостей. — Это нечестно!              Это честно. Так поступали со всеми, кто, по мнению зрителей, не заслуживал равного боя менхи-против-менхи.              — Ты хочешь сразиться с ним сама? — голос Аксартдхатт сорвался от удивления, Вейна испуганно вжала голову в плечи, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, а толпа разразилась гневными окликами.              Джесс попытался поймать взгляд подруги и замотал головой так, что шея разболелась, а перед глазами заплясали искры. Нет уж, не надо ему такого чудесного спасения, которое будет стоить жизни безмозглой дуре, наверняка планировавшей ему поддаться! И нет, даже если Вейна просто решила убить его менее болезненно, чем Палач, такой партнёр по бою насмерть его тоже не устраивал! Он же ей нравился! Как она будет жить после такого?              — Я… — Вейна повернулась к нему, беззвучно обведя губами слово, до боли похожее на «прости». Джесс коротко кивнул. Он всё понимал. Она хотела жить долго и счастливо, а не продавать свою голову за чужое изгнание, являвшее собой даже не спасение, а отсрочку смерти. — Нет. Нет, хотя я бы очень хотела.              — Мы все! — выкрикнул какой-то мужик, а остальные поддержали.              Они все его ненавидели. Его было так удобно ненавидеть — не имевший друзей, не совершивший на войне никаких подвигов, только тонну зверств и наказаний своих же сослуживцев, пользовавшийся поблажками со стороны господ, что вызывало у всех дикую зависть и резонное чувство несправедливости, слишком обласканный ресурсами, но не заслуживший их так, как обычные менкграиты. После того, что устроил брат Йеленны, после ужесточившихся правил, после всего дерьма, случившегося по вине господ, после жестокого и бессмысленного убийства Хонка… Будь он одним из толпы, он бы тоже возненавидел Джесса Кхаэрльмареля.              Аксартдхатт запоздало кивнула и опустилась на трон, а Кханрейлир выругался и попытался уйти, но Вейна придержала его за плечо и что-то зашептала. Решётка медленно поехала вверх, а Джесс тупо уставился на жалкий кинжал в дрожащих, полыхающих болью руках, повреждённых настолько, что регенерация менкграита не могла срастить их всего за одну треклятую ночь.              Палач неторопливо выбрался на арену, почти урча от всеобщего внимания, ободряющих окликов и живого завтрака, находящегося совсем близко и источающего аромат свежей крови. Громадная туша. Джесс даже не дотянется до его сравнительно незащищённой глотки или глазниц клинком, максимум, успеет пырнуть в пузо, где из органов, вроде, только кишки, почки да желудок, пока все остальные тщательно скрыты в бронебойной грудной клетке. И то, не факт, что эта убогая притупленная железка прорежет толстенную кожу настолько, чтобы ослабить врага и дать ему возможность нанести ещё пару ударов.              Вот, как всё сейчас будет — Палач секунд за пять преодолеет расстояние между ними, настигнет, возможно, пропустит один удар, но рук Джесса только на один и хватит, ведь в процессе он обязательно выронит кинжал, а потом ухватит, неважно, за какую часть тела, и начнёт рвать. Это будет долго и больно, настолько, что всего через минуту он пожалеет, что не согласился на Вейну.              Вариант номер два — позволить Разломному себя схватить и поймать, и уже тогда попробовать нанести рану в глотку или глаз, но шансы слишком малы, ведь руку с ножом ему могут оторвать сразу же.              Вариант номер три…              — Беги, идиот! — Аксартдхатт махнула рукой, позволив ему заметить уже приближающегося монстра.              Джесс замешкался, подпустив Палача на расстояние пяти метров, и только тогда заставил ноги двигаться. Поднырнув под замахнувшейся когтистой рукой и даже не пытаясь использовать бесполезный нож, он рванул вперёд, по прямой, прекрасно зная, что зигзаги не позволят ему оторваться, но всего через пару десятков метров, рядом с господской ложей, споткнулся и покатился по песку.              Сил не было, он всё потратил на Хонка. Левая рука больше не работала, не повиновалась, даже не сжималась. Дыхание сбилось нахер, оставив его без кислорода и энергии на движение. Все кости, разбитые при падении с моста, ещё не зажившие окончательно, дали о себе знать мириадами болезненных вспышек по всему телу.              Джесс с трудом перекатился на спину, приподнялся на локтях, наблюдая за Разломным, готовым поймать его за ногу, но вынужденно обернулся на странный звук слева. Вейна. Вейна, мать её, выхватившая с пояса Кханрейлира кхаэрль-ден, мгновенно, якобы случайно разложившийся в хлыст, и перемахнувшая через перила, только чтобы приземлиться на песок. Толпа яростно завопила, а сердце в его груди сжалось от ужаса, превосходящего тот, что внушал Палач — он не мог не то что смотреть, а даже знать о том, что кто-то из его близких падал с любой высоты более метра.              Кувыркнувшись пару раз и едва обретя равновесие, Вейна очутилась бок-о-бок с ним и взмахнула смертоносным хлыстом, неумело, явно не имея опыта, но целя в глотку чудовища. Джесс не успел крикнуть ей, что без воздействия Света или без должного замаха, который она не совершила, кхаэрль-металл не прорубит плоть.              Палач, закрывшийся рукой, яростно взревел, когда зубья кхаэрль-дена оставили на его коже несколько глубоких ран, но не растерялся, а ухватил кончик обмотавшегося вокруг предплечья хлыста и рванул на себя. Вейна, не выпустившая рукояти, взлетела в воздух метра на два, болтаясь из стороны в сторону и только чудом уворачиваясь от второй руки чудовища, стремящейся её ухватить. В какой-то момент ей и вовсе удалось вцепиться в плечо ревущего и вертящегося Разломного со спины, пусть ради этого и пришлось ослабить хватку на оружие, зажимая рукоять подмышкой.              Джесс крикнул что-то невнятное, привлекая её внимание, встал на колени и изо всех сил швырнул ей нож, просто так, даже не надеясь на удачу, скорее, чтобы отвлечь монстра, чем для того, чтобы Вейна его поймала и воткнула в глотку. Не чищенная железка блеснула в свете фонарей, по безупречной дуге летя в её руки.              Вейна улыбнулась. Вейна потянулась за клинком, рискуя свалиться с монстра. Вейна перепутала руки.              Рукоять кинжала ударилась о беспалую культю, отскочила и упала на песок. Рукоять кхаэрль-дена больше не держалась под вытянутой за кинжалом рукой, а повисла, позволив Палачу без труда стряхнуть зубчатый хлыст. Рука чудовища, более не занятого попытками избежать новых порезов, потянулась и ухватила Вейну, испуганную неудачей, вцепившуюся в мощные плечи всеми конечностями Вейну, только чтобы с лёгкостью её отцепить и со всей силы швырнуть об землю.              Джесс забыл об усталости, забыл обо всём, метнулся прямо под ноги чудовищу, обойдя слабо шевелящуюся Вейну и поднял рукоять хлыста. Плевать на Свет. Если он замахнётся достаточно, если кхаэрль-металл наберёт достаточную скорость, то нанесёт Палачу повреждения столь серьёзные, что добить его не составит проблем.              Его не учили обращаться с таким оружием, но выбора не оставалось. Джесс успел хлестнуть песок для пробы, заставив хлыст отскочить, провернул руку до боли в плече, хлестнул пространство позади себя и рядом снова и снова, не останавливаясь, а думая только о необходимости набрать скорость, и резко направил змеящуюся полосу вперёд.              Одновременно пришло два осознания.              Первое — Аксартдхатт, не удержавшись, направила в оружие Свет, что позволило хлысту разрубить Палача от левого плеча до правого бедра, позволило разрубить насквозь, позволило наблюдать, как громадная туша разваливается надвое и падает наземь, истекая тёмной кровью.              Второе — позади него находилась Вейна.              Джесс выдавил звук, ни на что не похожий, как смесь крика, стона, вздоха, хрипа и всхлипа, выронил кхаэрль-ден, обернулся, не слыша толпы, не то от того, что та замолчала, не то от собственной глухоты. Кханрейлир, прижимавшийся к перилам, впившийся в арену глазами, медленно обмяк и опустился на пол, тускнея, переставая источать кожей яркий Свет. Аксартдхатт, вскочившая прежде, попятилась, кривясь и, как всегда, сожалея о претворении сиюминутного желания в жизнь.              Ноги подогнулись, но он всё равно двигался к Вейне, полз на четвереньках, не обращая внимания на боль. Мокрый от чёрной крови песок под пальцами сменился мокрым от красной.              — Нет… — он хотел сам это сказать, но его опередили. — Ну нет!              Хлыст отрубил ей левую руку над локтём и повредил грудную клетку, не до конца, может даже не добравшись до сердца, но раз и навсегда. Смертельная рана от кхаэрль-металла не заживала достаточно быстро, ни у макхи, ни у менкграитов.              — Только не так… — на губах Вейны бурлила красная пена, а каждое слово вырывалось с хрипом и бульканьем. Лёгкое задело точно. Джесс попытался зажать обе раны одновременно, потом только ту, что на торсе, но кровь продолжала хлестать, не останавливаясь. — Сука! Вы… издеваетесь, да?!              Не останавливаясь.              Она лежала достаточно далеко. Если бы он ударил хлыстом не несколько раз, а один, если бы остановился вовремя, её бы не зацепило.              — Прости, — выдавил Джесс, содрогнувшись от подступавших рыданий, бросив безуспешные попытки помочь и согнулся пополам, прижимаясь лбом к её груди, но Вейна дёрнулась, из последних сил отталкивая его прочь. — Прости!              — Да пошёл ты! — она рванулась в попытке сбросить катящиеся по щекам горькие слёзы и кровь, заливавшую подбородок и новые зубы. — Пошли… вы все! Я не хотела!              Он замотал головой, не решаясь коснуться её снова. За спиной послышались крики, не просто крики, яростный вой толпы, на чьих глазах Джесс Кхаэрльмарель снова убил невинного человека. Надо было уходить, бежать не оглядываясь, пока его не порвали в клочья, но он не мог её бросить, даже если она тоже его ненавидела.              — Я не хотела… — Вейна изогнулась, от боли и обиды одновременно, обиды на укравший у неё жизнь мир в целом и одного его жителя в частности. — Я в рот тебя ебала слышишь?! Я не хочу… Я…              Она говорила до последнего, замолчав только тогда, когда закончилось… всё.              Джесс смотрел на лицо, оставшееся искажённым горем, злостью и обидой невинного человека, не понимающего, за что с ним так, смотрел и не мог отвести взгляд. Вейна умерла. Последняя, кто любил его или хотя бы надеялся полюбить. Джесс согнулся пополам и взвыл, поражаясь тому, что потерять её оказалось больнее, чем Иллу.              До ушей долетали крики, как случайных зрителей, так и тех, кого слышать было страшнее, тех, кто не просто знал Вейну, а знал её с самого начала. Джесс обхватил голову руками, вдавливая в уши непослушную плоть, но это не помешало ему слышать Веллу, Веника и остальных.              — Убить его!              — Найдите другого монстра!              — Какое, мать вашу, повешенье?! Пусть освежуют!              Пусть.              Он убил Вейну, он отправил её в Вечную Ночь, а она этого не хотела ни единой минуты в жизни, даже не помышляла об этом, как Илла. Она не была, как Илла, она не желала своей смерти, она не исчезнет в пустоте, она будет в грёбанном аду до грёбанной бесконечности, и никогда его не простит. Она боролась всегда, всегда сражалась за свою жизнь до последнего, пережила второе обращение в менкграита, только чтобы погибнуть вот так… Только чтобы Джесс убил её, не сумев вовремя остановиться.              — Пошли вон, я сказала! — голос Аксартдхатт пробился через сотни гневных воплей, раздался совсем рядом. Джесс давно охрип, только прижимался у охладевающему телу, ощущая тепло другого спиной. — Вот только попробуйте… Дхарье дерьмо!              Свист и столкновение кхаэрль-дена, обращённого в хлыст, с плотью, он больше ни с чем и никогда не перепутает. Джесс не смог обернуться и посмотреть, скольких менхи Аксартдхатт убила, защищая его, не смог себя заставить, только задрожал и раскашлялся, будучи не в силах кричать.              — Кто-то ещё хочет?! — рявкнула госпожа, неуверенно, явно вслепую, чтобы не поворачиваться к толпе спиной, нащупывая его плечо. — Нет?! Вот и не дёргайтесь!              Джесс мог бы остаться на месте и позволить себя растерзать, но мысль о том, что из-за него опять погибнут невинные люди, вынудила оторвать задницу от земли, как того требовали жесты Аксартдхатт. Боясь даже смотреть в сторону рабов, он отвернулся, зажал уши и зажмурился, позволяя толчкам в спину себя направлять. Крики не становились тише. Толпа следовала за ним по пятам, пусть и держалась на расстоянии.              — Решётку, я сказала! — бабушка толкнула его в последний раз, а он свалился на холодный камень. — Тупой ублюдок, я тебя выпотрошу! Решётка!              Громадное препятствие, отделяющее не то камеры, не то клетки чудовищ от арены, с грохотом столкнулась с полом. Кто-то намного сильнее госпожи поволок его куда-то, чертыхаясь, но не отвечая на проклятия, доносящиеся сзади. Джесс открыл глаза, встретившись с чужими, фиолетовыми.              — Да чтоб ещё хоть раз я тебе чем-то помогла! — Аксартдхатт, забрызганная кровью и запыхавшаяся, привалилась к стене коридора, сматывая кхаэрль-ден до состояния меча, но не убирая. — Сучёнок! Из-за такого дерьма, как ты, блядский бунт! Доволен?!              Джесс передумал смотреть на мир и снова закрыл руками лицо. Тащить его не перестали, собирая его ногами и задницей все неровности пола. Значит, всё-таки, клетки.              — Госпожа… То есть, моя Владыка! — чей-то сбившийся голос. — Там… Там… Короче, во дворец нельзя!              Аксартдхатт не сказала ничего, даже не зашипела, но ею оторванная от лица и доломанная окончательно левая рука Джесса говорила о её чувствах больше слов. Он даже не вскрикнул, ощущая, как по его вине рушится окружающий мир.              Даже умирать или влюбляться ради этого не пришлось.