Глава XIV — Кордалейн.

      В углу спальни стояло Дитя Разлома, неподвижное, с плывущими контурами, но не от его очевидно ненастоящей природы, а потому что оно рассыпалось в чёрную пыль Вечной Ночи. Чащу всего оно стояло там в тёмное время суток, изредка приближалось, в соответствии морганиям, по полметра за раз. Кордалейн этого пугалась, но только от неожиданности, спросонья, до того, как мозг опознавал галлюцинацию. Сложнее было со служанками, чью реальность не всегда получалось определить и доказать. Она всё ещё пыталась понять, искажал ли разум уже существующих рабынь или придумывал новых.              Это не внушало ужас, даже не вгоняло в замешательство, а просто раздражало.              Кордалейн надеялась, что на этот раз безумие, боль и усталость, такая сильная, что не хватало сил вставать с постели, отпустят её также, как после прошлого потрясения, что она сможет понемногу свыкаться с действительностью и строить планы, но этого не случалось. Ничего не менялось. Ненастоящие штуки и звуки не исчезали, сдерживать слёзы не выходило, логически мыслить тоже. Она больше не могла смотреть в будущее хотя бы с долей оптимизма, с допущением того, что это будущее с ней произойдёт, с надеждой на что-то лучшее, чем настоящее. Она больше ничего не могла.              Самым обидным было то, что обстоятельства не изменились. Никаких новых фактов, никакого отклонения от планов, ничего, что могло бы ударить под дых неизвестностью. Всё, как раньше, только теперь не в теоретических размышлениях, а прямо в жизни. Она всё также находилась в том моменте, откуда можно добиться победы, откуда реально выжить в Магкхасте, прикончить Дхаскара Майлакха, использовать его ублюдка для своих целей и так далее, но почему-то этот план больше не ощущался исполнимым. Не потому что появились новые факты снаружи, а потому что всё исказилось внутри, во всех смыслах, и Кордалейн сама по себе уже не могла добиться желаемого.              Никто ей не поможет. Всё зависело от неё, и в этом заключалось самое большое препятствие на пути к размытой цели, ведь теперь и она сама не могла себе помочь, не могла избавиться от причины, по которой её мозг разваливался в черепной коробке, да и последствия купировать не могла.              Это было так обидно — понимать всё, но не иметь возможности что-то изменить.              Она пыталась, правда пыталась. Не обращала внимания на галлюцинации, структурировала мысли, вычленяя редкие факты и фактические выводы из омута пустых эмоций, старалась учитывать всё, что происходило вокруг, и строить какие-либо планы, убеждала себя, что всё идёт правильно, но…              К некоторым вещам нельзя подготовиться. Осознание, что эмоции сильнее любой логики в том числе. Сколько не повторяй, что так и должно было произойти, что это поможет ей укрепиться во дворце, что это подарит ей власть — впустую.              У неё не получалось избавиться от отвращения, такого сильного, что хотелось вскрыть себя от глотки до задницы и промыть мощным напором воды. Даже так называемое исполнение супружеского долга не могло составить десятой доли от этого отвращения, как минимум потому что всё, что делал с ней Дхаскар Майлакх оставалось снаружи, оставалось на коже, видимой, ощутимой, подверженной механической чистке. Теперь было иначе. Теперь она не могла избавиться от грязи, ведь грязь находилась в ней, росла в ней, развивалась, пожирала украденную у неё энергию, и отказывалась подыхать.              Она правда пыталась. Умоляла принести едва разбавленный спирт, а если уговоры срабатывали — рабыни, нарушившие приказ Верховного, после такого обычно исчезали с концами, — выпивала в один присест, лежала исключительно лицом вниз, подкладывая под живот подушку, надеясь раздавить тварь, валялась в обжигающе горячей воде часами, моля всех Святых и Богов сварить этого паразита заживо, даже пробовала выковырять его тем путём, каким оно проникло вовнутрь, расцарапала себя изнутри, но добилась только лёгкого кровотечения из повреждённой слизистой, нескольких дней ноющей боли и тотального запрета на хранение сколько бы то ни было острых предметов в её покоях. Ещё ногти ей теперь стригли каждый день, как грёбанному младенцу, это да.              Не во все факты возможно поверить, какими бы способами те не доказывались. Казалось бы, раз мелкая тварь пережила столько дней неправомерного обращения, то и пара десятков новых её не убьют, но Кордалейн не могла это принять.              Отвратительно. Знать, что какая-то дрянь, уменьшенная копия Дхаскара Майлакха, прямо сейчас существует в её организме, в ней, без всякого её желания или согласия, было настолько отвратительно, что Кордалейн просто не могла с этим смириться. Если приходил кто-то, не важно, настоящий или нет, она умоляла его принести ей хоть какой-нибудь ножичек, пусть и для писем, умоляла помочь ей вырезать уродца, предлагала любую цену, от всех украшений в её гардеробе до собственного тела, но никто, сука, не соглашался. Отводили глаза, что-то мямлили, звали менкграитов и Верховного, просили её успокоиться, как будто в её положении было возможно оставаться спокойной, но не соглашались, даже мысли такой не допускали, а ведь она даже не блефовала!              Если бы сотня немытых рабских членов выбили из неё эту дрянь, Кордалейн бы самолично запрыгнула на каждый.              Она правда пыталась, но каждая попытка стоила ей запаса сил на много дней вперёд, и в какой-то момент Кордалейн потратила все. Рыдать больше не получалось, и если слёзы текли, то тихо, в подушке, от которой не отрывалась тяжёлая, почти чугунная голова. Слова больше не выдавливались изо рта, и она не могла ни звука произнести, ни о чём-то попросить, ни закричать. Рот вообще больше не работал, ни в одну сторону, ни в другую, и трубку ей всё-таки пихали, чтобы калории вообще попадали в тело. Она знала, что это не для неё, а для этой поганой твари, что ест не она, а мелкий паразит, и от того пыталась сопротивляться, но теперь даже рвота через горло не шла. Кажется, её регулярно таскали в купальню, чтобы расчесать сбившиеся в колтуны волосы и отмыть от дерьма, иногда в прямом смысле — вставать по нужде не всегда получалось, как и подавать сигнал слугам. Кажется, Майлакх её навещал, но она этого не запоминала.              Если раньше присутствие мужа придавало ей концентрации на мире, на себе, на своих физических ощущениях, то сейчас было бесполезно.              Ничего больше не работало, как раньше.              Когда Верховный её трахал, Кордалейн прекрасно знала, что это скоро кончится, даже примерно представляла, в какой конкретно момент, ей требовалось перетерпеть несколько самых поганых минут, и всё прекращалось, но теперь… Она так хотела, чтобы это кончилось, но также прекрасно знала, что это не прекратится ещё очень долго. Счёт шёл не на минуты, не на дни, а на целые луны, и перетерпеть этот срок у неё не выйдет.              Она больше не могла терпеть этот невыносимый клубок отвращения, беспомощности, одиночества и обречённости. Только не круглосуточно, только не каждую секунду жизни, отныне принадлежащей какой-то мерзкой твари внутри её брюха, только не беспрерывно. Сотня изнасилований не могли потягаться с вот этим. С одной грёбаной беременностью, со статусом инкубатора для чужого ублюдка.              Кордалейн… Майлакх больше не могла терпеть, хотя, даже если та убогая шутка Верховного была правдива, и паразит начал своё существование в день свадьбы, она едва достигла половины от общего срока своей пытки, а ведь всё могло быть и хуже.              Если ей так плохо на половине, если все силы закончились на половине, если она больше не могла дышать без усилий на половине, то как пережить вторую? Как пережить ещё столько же мучений, если уже сейчас она боялась открывать глаза, боялась смотреть на себя, на своё тело, боялась увидеть огромный пузырь, в который её превратит тварь? Как можно жить дальше, если с каждым днём всё становилось только отвратительнее и страшнее, как ей жить, зная, что однажды она почувствует, как эта мерзкая субстанция внутри неё зашевелиться? Как жить в ожидании момента, когда оно полезет наружу?              Нет, она хотела, чтобы это случилось хоть сегодня, хоть завтра, но мысль о том, что из-за этого ублюдка Кордалейн испытает боль в сотню раз сильнее, чем нытьё в костях или мигрени, пугало и злило в равной степени. Сколько ещё ужасов она должна пережить, чтобы одна поганая тварь смогла бегать и радоваться своему существованию? Какая-то крайне несправедливая сделка намечалась, учитывая, что радостное детство она заслужила намного больше этой грязи!              Как ей жить дальше, представляя, как отродье будет копошиться в её кишках, а затем решит, что пора добить её окончательно, и разорвёт её изнутри? Как ей жить ещё дней сто двадцать, сознавая, что с каждым мгновением мясной сгусток всё больше будет походить на Дхаскара Майлакха, что он вообще существует, что занимает место в теле, по идее принадлежащем ей? Это неправильно, так быть не должно, это отвратительно, унизительно, больно и гадко, это нечестно, это мерзко! Ну не могла Кордалейн, мать её, уже Майлакх, столько дней подряд выносить это дерьмо!              Она злилась, она ненавидела эту тварь сильнее её папаши, она готова была пойти на что угодно, лишь бы оно сдохло, лишь бы не получило свою жизнь за счёт её, но сил не хватало даже на то, чтобы замечать смену сна и реальности.              Как ей терпеть эту бесконечную агонию, как ей прожить ещё столько дней?              Никак.              Кордалейн, Майлакх или Кхаэрльмар, неважно, просто с этим не справится. Сил, чтобы терпеть, чтобы продолжать борьбу с собственными эмоциями, хлещущими через край, попросту не осталось. У неё не получится это пережить. Нет, её не убьют, да и она умрёт разве только во время родов, но Кордалейн, как личность, как человек, способный мыслить, действовать и противиться трудностям, погибнет задолго до.              Если она это не закончит, ведь само по себе оно не закончится, то станет чем-то вроде стёртых. Чудовище в брюхе высосет из неё всё до последней капли, не оставит от неё ничего, кроме пустой и вялой оболочки, не способной бороться с манипуляциями Верховного и остальных. Её мозг, уже перегретый до безумия и ещё сильней на пару градусов, расплавится и вытечет через нос и уши. Она сойдёт с ума, но не в вот этой осознанной форме, где были только галлюцинации и истерики, а напрочь, разучится думать и что-либо понимать, поддастся на уговоры Майлакха и утонет в больной любви к нему, круглые сутки пялясь в одну точку и пуская слюни.              Кордалейн достаточно хорошо себя знала, чтобы не сомневаться в этом исходе.              Если это не прекратится, её жизнь станет хуже смерти, хуже существования в Вечной Ночи. А это не прекратится, пока жива тварь. А тварь жива, пока жива она.              Она пыталась, правда. Задохнуться, по крайней мере, несколькими способами, но ни один не сработал. Зажав себе рот и нос, Кордалейн просто отключилась, а затем очнулась спустя несколько минут. Уткнувшись лицом в подушку не добилась ничего вообще. В ванне ушла на дно, но рабыни достали её даже раньше, чем сознание помутилось. Подавиться не вышло. Вешаться было не на чем, резаться нечем. Всё впустую, всё бесполезно, а она — беспомощна и ни на что не способна, как никогда.              Никогда. Это никогда не прекратится.              Кордалейн уже не видела Дитя Разлома в углу, не видела окна и не могла хотя бы примерно сказать, какое сейчас время суток и какие это сутки, не слышала ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания. Ощущения сводились до влажной шершавой подушки под щекой, ледяного онемения пальцев, тяжести одеяла и жару, кусавшему лоб. Ещё, конечно, было больно, очень больно в костях, словно её позвоночник и таз трескались, готовясь развалиться в труху, но к этому она успела привыкнуть, как и к тупой тошноте. Голова ощущалась тяжёлой, как целый дворец, прикрученный к шее, а веки уподобились центральным вратам, многотонным, движимым лишь усилиями десятка рабов.              В целом, она могла и не моргать. Один хер ничего не видно.              Предплечье защипало. Катетер под калорийный концентрат, предназначенный сразу для крови, не иначе. Кордалейн слабо поморщилась, сожалея, что у неё нет сил выдернуть иголку из кхаэрль-металла — иная бы просто выпала или приросла к плоти, — и воткнуть себе либо в брюхо, либо сразу в висок.              В целом, она могла бы просто уснуть или хотя бы отключиться от мира на время.              Кордалейн напрягла мышцы лица, жмурясь, и надеясь в этот раз встретиться с трупами родственников, а не с мясным младенцем, но руку всё также щипало, жгло, но не так, как лоб, и жар постепенно поднимался, растекался по венам, приближаясь к сердцу, гася все иные ощущения и чувства. Она понадеялась, что её решили отравить, и успокоилась, но ровно до того момента, когда что-то плотное и тёплое толкнулось внутри влагалища, натягивая не так давно зажившую слизистую.              На миг Кордалейн решила, что так глубоко погрузилась в отчаяние, что пропустила четыре луны, и осознала происходящее, только когда начались роды, но теория развеялась, когда она уловила направление толчка. Теория развеялась, однако страх никуда не ушёл, и если бы у неё ещё оставались силы, она бы заорала и вскочила, но получилось только рывком распахнуть глаза.              Прямо перед её лицом находилась улыбающаяся рожа Дхаскара Майлакха, одной рукой, согнутой в локте, подпирающего щёку, а другой…              Вот такое у неё теперь «доброе утро»?              Короткая вспышка страха, вызванного неожиданностью, растворилась, оставив после себя лишь тупое раздражение, сдобренное знакомым отвращением. Кордалейн уставилась в его лоб, ожидая, когда мужу надоест, и отрешённо заметила, что всё же возвращалась в реальность, если ей лезли между ног. Значит, никто из стражников её не насиловал, пока она пускала слюни в подушку — победа.              Пальцы продолжали шарить по стенкам влагалища, а Кордалейн прикидывала, когда до Майлакха дойдёт, что его усилия бесполезны. Внутри было сухо, как в полуденной пустоши, и прикосновения к клитору ничего не меняли.              — Ладно… — сконфуженно хмыкнув и отведя выжидающий взгляд от её лица, констатировал Верховный. — Что-то я сегодня не в форме, а?              Она молча смотрела на него, надеясь хоть так донести просьбу вынуть из неё руку, но Дхаскар Майлакх явно не считал это необходимым. Пришлось немного отвести в сторону бедро, чтобы изменить положение и сократить неприятные ощущения.              — О, прости! — дошло-таки. — Кор, я понимаю, что ты сейчас не в форме и плохо переносишь первые шаги на пути к счастью материнства, но сегодня очень особенный день для нас обоих!              Кордалейн моргнула, дав понять, что приняла слова к сведенью.              — Погоди минутку, стимулятор подействует, и сможем поболтать, как полагается! Я хочу тебе столько всего показать! — Майлакх отодвинулся, но одеяло на место не вернул, и всю переднюю часть тела защипало морозом. Она не знала, есть ли на ней хоть какая-то одежда, но, судя по всему, та отсутствовала. — Не в плане каких-нибудь гадостей, просто несколько приятных сюрпризов!              Тёплая рука коснулась её живота и погладила с такой нежностью, что Кордалейн замутило. Она ненавидела нежности. Все они в её жизни были испорчены мерзостями и ложью, вложенными Дхаскаром Майлакхом.              — Даже жалко, что у макхи сиськи особо не пухнут, — протянул он, проведя ладонью выше и сжав её грудь. Кордалейн закрыла глаза, ощущая липковатый после её вагины палец, выводящий круги по ореолу соска, и прикосновение губ. — Тебе бы пошло! Тебе вообще что угодно идёт, видят Святые! Даже сейчас красивая, а это о многом говорит!              Она в этом очень сомневалась несмотря на то, что давно не видела себя в зеркале. Судя только по рукам, белым, как полотно, костистым, как у старухи, её вид оставлял желать лучшего. На том спасибо. Было бы ещё поганей мучиться красивой.              — Планы у нас большие, но начнём с малого! — жизнерадостно воскликнул он, отстав наконец от её сисек и перевернув её на спину. — Конкретно, с решения одного старого неприятного вопроса!              Зрение и слух пришли в норму, хотя даже стимулятор не позволял ей прикоснуться к той энергии, которая помогала идти по пустоши день напролёт. Кордалейн поморщилась от холода, усилившегося, когда Верховный слез с её кровати, опустился на кресло у изголовья и громко хлопнул в ладоши. Двери заскрипели, открываясь, и она, почти на инстинктах, повернула голову в их сторону.              В проёме стоял Хайдал Майлакхель.              Если бы у неё оставалось достаточно сил, Кордалейн бы не просто заорала, она бы выдавила, выжгла ему глаза голыми руками, но сил не было. Слёзы подступили вплотную, перекрыв горло, а грудь защемило от какой-то детской, совсем неуместной обиды на мужа. Разве она сейчас не заслужила хоть немного жалости и уважения? Разве так сложно было не сталкивать её лицом к лицу со вторым по важности врагом?              Дхаскар не заметил её взгляда, умоляющего прекратить этот поганый сюрприз здесь и сейчас, сосредоточившись на менкграите, столь же нервном, дёрганном и явно сумасшедшим, как в их первую встречу, но намного более худым. Майлакхель тоже не смотрел в её сторону, уткнувшись глазами в пол. Кордалейн изо всех сил пыталась заставить себя открыть рот и что-то сказать, но в присутствии этого ублюдка не получалось.              — Чего стоим, кого ждём? — сухо и требовательно отчеканил Верховный, скрестив руки и подняв рыжие брови. Кордалейн приподнялась на локтях, надеясь встать и скрыться в купальне. — Извиняйся перед мамочкой!              Извинения? Серьёзно? Вот таким образом по мнению Дхаскара Майлакха можно загладить то дерьмо, которое его выродок с ней сделал?              — Мне очень жаль, госпожа Кордалейн, — бесцветно, глухо и монотонно заговорил менкграит, шагнув вперёд и всё также отводя взгляд в сторону. — Я поступил ужасно, проявив величайшее неуважение к вам и законам нашего Владыки. Я надеюсь, что смогу компенсировать вам причинённый уще…              — В глаза ей смотри!              Кордалейн вздрогнула, рухнув на подушки. Она не была уверена, что до этого момента муж вообще хоть когда-то на кого-то при ней прикрикивал с такой жёсткостью и злостью в голосе, и это даже немного… льстило? Нет, нет, нет, да что происходит с её мозгами?! Какое «льстило» может быть от Верховного?!              — Я имею ввиду… — Майлакх разгладил бороду, неровно улыбаясь и клоня голову вперёд и вбок, резко выдохнул через нос и усмехнулся, блуждая взглядом по комнате без всякой цели. — Больше артистизма! Тебе как будто срать на происходящее!              — Как вам будет угодно, — Хайдал дёрнул острым плечом и уставился куда-то ей в лоб, но едва ли что-то видел, судя по бессмысленной пустоте в огромный зрачках. — Я хочу компенсировать вам причинённый ущерб, в надежде, что вы пощадите меня и позволите продолжить… мою службу господству.              Голос уже не казался монотонным, скорее дрожал и прыгал по октавам на каждом слове, а губы, почти идентичные по форме губам Майлакха, дрожали не меньше, причём едва ли от угрызений совести. На долю мгновения Кордалейн подумала, что могла бы даже пожалеть его, если бы не знала, если бы видела в первый раз, но зубы так удачно заскрипели при сжатии челюстей, что мысль мгновенно развалилась. Нет. Может этому ублюдку и было херово, но по её мнению ему должно было быть ещё хуже.              — Мог бы и лучше, — Дхаскар презрительно хмыкнул, откинувшись на кресло и оттянув ворот рубахи, не прикрытой кхефом. Странно. Обычно он одевался намного богаче, по сравнению с костюмом, больше подходящим под пижаму. — Ну что, красавица, позволим этой жиже заслужить право на жизнедеятельность?              Кордалейн, встретившись с ним глазами, не смогла выдавить ни слова и только дёрнула плечами, закусив губу. Она хотела, чтобы Майлакхель сдох сегодня же, чтобы сделал этот день по-настоящему особенным и важным, хотела однозначно, но не была готова произнести это вслух, даже если бы дар речи не отказал. Мало того, что смерть для Хайдала Майлакхеля казалась недостаточным наказанием, так ещё и встречать её в таком положении, в усталости, в боли, которую не сотрёт никакое правосудие, попросту не хотелось. Он должен был сдохнуть от её руки, в минуту, когда она могла бы этим наслаждаться в полной мере, а не в условиях, где Кордалейн позавидовала бы его смерти.              Это было бы нечестно. Она не могла прекратить свои страдания в этом теле, несравнимые с муками Вечной Ночи, а значит и Майлакхель не имел на это права.              — Согласна? — лицо Верховного озарил искренний восторг, хотя Кордалейн не то чтобы соглашалась, а скорее не протестовала. — Кор, золотце, да ты просто прелесть! Будь уверена, что я всё сделаю по справедливости! Око за око и вот это вот всё…              Хайдал зажмурился, незаметно для папаши, и сжал кулаки до побелевших костяшек. Что бы там не задумал супруг, Кордалейн заведомо была не против, если это доставляло Майлакхелю такой сильный дискомфорт. Главное, чтобы он страдал, и ради этого она может хоть ещё разок ему отсосать, завершив акт полным смыканием зубов.              — Мне тут одна птичка напела, что наш дорогой менкграит прекрасно поднаторел в использовании языка, — Дхаскар хихикнул, переводя взгляд с неё на Хайдала и в открытую наслаждаясь их эмоциями. — Собственно, поэтому, я и не хотел его отрезать, несмотря на то, что как оратор наш дорогой менкграит позорит само это понятие, и вполне заслуживает заткнуться на перманентной основе! Я нахожу очень поэтичным идею того, что впервые за столько лет он применит своё единственное дарование на благо господ!              Кордалейн почти хихикнула, точно бы хихикнула, если бы не усталость, но даже так из её рта вырвался приглушённый звук. Ей стало так смешно, что смысл услышанного дошёл до мозга в полной мере лишь тогда, когда Хайдал Майлакхель забрался к ней на постель, а Верховный начал неторопливо расшнуровывать штаны.              Этот ублюдок снова её трахнет?!              Стоп. Кажется, нет. Скорее она трахнет его, пусть и без особого энтузиазма и участия, но в любом случае…              Захотелось расхохотаться и расплакаться одновременно, но лицо словно заледенело, отказываясь выражать любые эмоции, копошащиеся в глотке, тарабанящие по черепу изнутри, раскалывающие сознание надвое. Кордалейн поверить не могла, что такое откровенное безумие, такой абсурдный пиздец, выражаясь честным языком, прямо сейчас происходил с ней. Она могла понять и принять изнасилования, могла легко смириться со смертями близких, могла как-то уложить в голове издевательства и манипуляции со стороны мужа, решившего, что её нужно ломать через унижения и шок, но вот это?!              Это что вообще такое? Как это трактовать, в какую категорию записывать? Это глупо, странно и бессмысленно, но не особо унизительно для неё, скорее для Майлакхеля, это не задевало её душу, не ранило, не причиняло никакой боли или страданий, это просто…              Липкие, холодные руки коснулись её бёдер, раздвигая в разные стороны, и мозг отключился окончательно. Кордалейн потеряла всякую надежду осмыслить происходящее и понять, зачем это надо, тупо уставившись в потолок. Кирмейнтт Майлакх выглядела не насмешливой, а смеющейся на абсурдностью ситуации, почти ободряющей, советующей принять действительность и насладиться моментом своего… торжества?              Хайдал Майлакхель явно не хотел ей отлизывать, не хотел может даже примерно в той же степени, как она не хотела тогда, в тайном туннеле. Неприятно это признавать, но Дхаскар и впрямь рассудил по справедливости, решив изнасиловать своего сына своей же женой в своём же, мать его, присутствии.              В какой-то степени это даровало ей больше чувства отмщения, чем гипотетическое откусывание члена, не так ли?              Влажный и тёплый язык прошёлся по промежности, и Кордалейн сжала простыни, морщась и пытаясь понять, насколько сильным было её отвращение к процессу, ко всем процессам, связанным с сексом, навеки для неё испорченном стараниями мужа, здесь и сейчас дёргающего член. Понять не получилось. Вряд-ли она когда-либо сможет решить для себя, как относиться к этой строчке в биографии.              Было щекотно. Не приятно, не прямо-таки отвратительно, просто щекотно, странно и неловко, хотя она знала, что самим фактом своего присутствия в этом месте и в это время мстила за то дерьмо в туннеле, и не имела права испытывать стыда. Моргать всё ещё не получалось без усилий. Кордалейн закрыла глаза, чтобы застрелить трёх пустынных полёвок одновременно — не тратить энергию, не смотреть на Кирмейнтт Майлакх, всё также вызывавшей смешанные чувства, и не видеть Верховного, чья возня с членом вгоняла её в ещё большее отвращение.              Всё ещё было щекотно, но в принципе, если абстрагироваться от всего, кроме ощущений и факта страдания Хайдала Майлакхеля, если не думать ни о странности, ни о неловкости, ни о абсурдности происходящего…              Ей становилось теплее.              Непривычный, не болезненный, но какой-то слишком жгучий жар разливался по телу от клитора, по которому катался язык. Вверх-вниз, вправо-влево, по кругу, с давлением, таким сильным, какое только могла выдать эта мышца. Кордалейн нахмурилась, не понимая, что происходит, но не в целом, это уже ладно, а конкретно с ней, не понимая, почему всё внизу так греется, почему появляется ощущение, будто ей надо по малой нужде, но без какого-либо логичного разрешения, почему ноги сводит слабой судорогой, а тело дрожит, как после продолжительной рвоты.              Она трахала Хайдала Майлакхеля, а он этого совершенно не хотел.              Всё ещё было похоже на щекотку, но в каком-то извращённом смысле — в начале смеяться приятно и легко, но с каждой секундой всё сильнее хочется это прекратить, всё сильнее нарастает напряжение, уже не снимаемое самим смехом. Кордалейн заёрзала на простынях, судорожно сжимая зубы и пытаясь дышать ровно, но ничего не получалось, и с каждым вздохом из глотки выходил какой-то убогий писк с мычанием. Она хотела, чтобы это прекратилось, но не желала, чтобы всё останавливалось прямо сейчас.              Она возвращала этому поганому ублюдку его же монету.              Стало не просто тепло, а жарко, как в полуденной пустоши, как будто эту пустошь засунули в неё, как будто ей в кровь закачали жидкое солнце. Каждое прикосновение языка, каждое движение усиливало эффект, выкручивало ощущения внизу на максимум, рассыпаясь по венам снопом электрических искр, сводящих судорогами каждую мышцу, пока терпеть уже не представилось возможным. Она уже сама подавалась вперёд, вниз, надеясь, что эта вспышка огня в её теле наконец найдёт выход, и едва сдерживала всхлипы и ощущая, как позвоночник, изогнувшийся до боли, готовится переломиться.              Кордалейн открыла глаза. Открыла и посмотрела вниз, наплевав на страх увидеть огромный отвратительный живот с тварью, открыла и столкнулась взглядом с Хайдалом Майлакхелем.              Ему было мерзко. Ему было неприятно, стыдно, почти страшно. В его глазах стояли самые настоящие слёзы и невысказанная мольба о пощаде.              Солнце в крови полыхнуло в последний раз, в последний и самый мощный.              Мышцы свело по всему телу, но внутри, во влагалище, особенно сильно. Кордалейн судорожно ухватила ртом воздух, задыхаясь от пульсации, не болезненной, а приятной, освобождающей и согревающей все внутренности, казалось бы промёрзшие насквозь. Ни одна конечность, ни одна часть тела больше не слушались, ослабнув, отключившись, как отключился мозг, утонувший в чувстве справедливости, восторжествовавшей для неё впервые за много-много дней. Лицо горело, где-то на дне сознания вопило здравомыслие, умоляя её осознать всё безумие случившегося, но она не слушала, имела право не слушать, ведь давным-давно утратила нормальный рассудок.              Впервые за столько времени ей было не плохо. Она выиграла битву. Последнюю, вероятно, но какая сейчас разница?              Дхаскар Майлакх громко застонал на кресле, а его выродок отскочил так быстро, как только мог, попятился, пока не врезался спиной в закрытые двери. Пульсация ослабевала, жар уходил, а вся энергия, полученная в эти минуты, растворялась.              Какая разница, что это её последний относительно приятный момент в жизни?              Огромная. Такая же огромная, как мерзкий сгусток мяса в её брюхе, как уровень боли, который ждёт её в скором времени, как пропасть безумия, маячащая впереди, ожидающая, когда она сдастся и перестанет существовать. Огромная разница. Нет никакого прока от этой мелкой и незначительно победы, нет никакого изменения в голове, нет ничего, что сделало её жизнь лучше.              Это было не только странно и безумно, но и бессмысленно.              По щекам скатились слёзы. Кордалейн свела колени, жмурясь, чтобы не позволить влаге скопиться в ушах. Она сделала какое-то совсем отмороженное дерьмо, сопоставимое с преступлениями Верховного, и ничего не добилась. Отвращение не ушло, усталость осталась, жажда смерти не отпустила горло.              — Свободен! — голос мужа доносился издали. — Что надо сказать госпоже за предоставление такой чести?              — Спасибо, — а в этом голосе ощущались слёзы, но это больше ей не помогало.              Она не смогла даже кивнуть или помотать головой, когда её спросили о чём-то, просто позволила Майлакху отнести себя в купальню и посадить в ванну. Писать всё ещё хотелось, а сил на то, чтобы встать или попросить её перетащить, не появилось. Кордалейн отрешённо думала, стоит ли ей купаться в воде с некоторым содержанием собственной мочи, но, благо, Верховный включил душ, и вопрос решился сам собой.              Пальцы нащупали в промежности мерзкую, удивительно гладкую слизь. Резко стало ещё более отвратительно, стыдно и пусто, словно она натворила что-то ужасное.              — А я говорил, что тебе понравится! — болтал Дхаскар, сидя рядом, пока служанки натирали её губками. Кордалейн не смогла бы не согласиться, даже если бы имела возможность высказывать мысли вслух. Ей понравилось трахаться с тем, кто этого не хотел. Теперь она, как Верховный. — Давно надо было! Теперь никто не в обиде!              Вода была горячая, но вернувшийся холод не прогоняла, а перестав течь оставила после себя гадкую иллюзию ушедшего тепла, ложную и подлую.              — Давай, Кор, вставай, сейчас причешемся и пойдём смотреть остальные чудеса! — ей не хотелось вставать, не хотелось двигаться и думать, но служанки, вытащившие её из купальни, считали иначе. — Одно есть, но осталось ещё два, как в старых сказках!              Не думать не получалось, хотя Кордалейн с трудом могла бы назвать эту мысленную ходьбу по кругу этим словом.              Внутри неё находилась мерзкая мелкая тварь. Она не сможет вытерпеть до того момента, когда тварь вылезет сама, а если и дотерпит, то это будет даже хуже, потому что это чудовище украдёт её жизнь. Единственный способ закончить эту пытку, выбраться из этого занятого грязью тела и убить тварь — умереть, но такой возможности её лишили. Она трахнула человека против его воли и ей понравилось.              Снова и снова, по кругу, без конца, под невыносимую боль, усталость и пустую тошноту, пока от отвращения и обречённости не потекут слёзы, а потом ещё раз десять повторить, будто сформировавшись мысли могли улетучиться.              Не улетучивались, не ослабевали, только продолжали высасывать все силы. Ей уже начало казаться, что мысли исходили от твари, что это оно их нашёптывало, чтобы поглощать её энергию дополнительным способом, чтобы добить её быстрее. Кордалейн не могла сопротивляться, ощущая, как сознание гасло и тускнело, тонуло в водовороте, лишалось эмоциональной окраски, но даже таким способом не избегало… нет, не боли, но такой безысходности и изнеможения, что уже и плакать сил не оставалось.              Ей было уже плевать на тварь и будущее, плевать на Хайдала Майлакхеля с его страданиями и своим участием в их появлении, плевать на свою жизнь, которую хотелось только оборвать поскорее. В Вечной Ночи не будет тела, а значит не будет ни тяжести, ни грязи, ни химических реакций, порождающих это дерьмо. Там ей будет лучше.              — Можно ещё стимулятора? — слова вышли без всякого усилия, но она толком и не поняла, что начала говорить.              Майлакх прищурился, приподняв бровь. Кордалейн слишком устала, чтобы упрашивать и умолять, и хотела хоть немного снизить эту усталость, позволявшую стоять без чужой помощи ценой усилий, соразмерных, наверное, поднятию кхандхарды.              — Ну, полагаю, от одной дозы сверху ничего не будет, — с долей сомнения протянул Верховный, почёсывая затылок. — А, была ни была! Ты мне всё равно нужна бодрая!              Кордалейн победила снова, но не испытала ни грамма наслаждения, зависнув посреди купальни в компании единственной служанки, пока остальные кинулись готовить платье, а муж отправился за стимулятором. В зеркале виднелось её отражение, сосредоточиться на деталях которого отчего-то не выходило. Она с трудом цеплялась за куски чёткой картинки на фоне плывущего мыла, оставшегося даже после того, как осадок от пара рассеялся. Вот длинные волосы, вот глаз, кажущийся стеклянным и подведённым тёмной краской, вот выступающие кости на каждом шагу, но никакой Кордалейн, Майлакх или Кхаэрльмар, в целом.              Отчётливо виделось только брюхо, не настолько большое, как она боялась, но более чем заметное на фоне торчащих рёбер и тазовых костей, такое плотное, с натянутой до неестественных бликов кожей, грозящей треснуть. И это даже не половина от грядущего объёма, даже не половина от финального размера дряни, которая вырастет и будет сравнима с её головой. Казалось, что внутри надували воздушный шар, и больше всего на свете ей хотелось его лопнуть.              Платье не предполагало традиционного пояса, довершая убожество её положения, заметное всем вокруг с первого взгляда, а отсутствие ярко-выраженных на-кхефов и вовсе делало Кордалейн похожей на залетевшую рабыню. Дхаскар Майлакх по обыкновению облапал её от сисек до бёдер, особенно долго задержавшись на брюхе, с которым уже начал вести беседы, и милостиво вколол стимулятор.              Она могла идти, могла даже бежать, если бы захотела, могла двигаться, но что-то сковывало изнутри, что-то мешало пользоваться физической энергией, что-то вынуждало цепляться за руку мужа, чтобы не упасть и тащиться по коридорам, но не к мостикам до основного корпуса дворца, а просто… наверх. Кордалейн было плевать, куда они идут, чем там будут заниматься и как долго продлится эта вылазка. Плевать, где жаждать своей смерти и не иметь возможность выполнить единственное желание.              Никто ей не поможет. Никому нельзя доверять. Она одна вот с этим, с этой агонией, и даже если та завершится, никто не придёт её утешить по-настоящему, а не как Майлакх. У неё никогда не будет человека, верного до гроба, любящего её, способного решить все её проблемы. Она одна, и у неё одной не хватит сил дотерпеть.              Лоб горел, и она утыкалась им в такую же горячую руку Верховного, надеясь уравновесить силу внутри аналогичной силой снаружи.              — Кордалейн, слушай, — подозрительно серьёзным, опасливым, почти испуганным тоном произнёс Дхаскар Майлакх, наклонившись и заглянув в её лицо. Она моргнула, заторможено осознавая, что коридоры и подъёмник остались позади, и теперь они стояли у каких-то дверей, а вокруг не было никого. — Это… Очень важно и лично для меня, поэтому прошу тебя отнестись с некоторой долей понимания.              Она кивнула на чистом автоматизме, а он толкнул дверь.              Покои были тёмные, явно ужасно старые, захламлённые и какие-то разгромленные, как если бы здесь прошёлся маленький ураган. Верховный, начисто утратив обычную спесь, медленно шагал по приёмной, ведя её за руку и останавливаясь на каждом метре, будто само нахождение здесь причиняло ему дискомфорт. За приёмной была гостиная, где осталось всего пару обшарпанных кресел, упавший набок столик, да стеллажи, чьё содержимое покрылось толстым слоем пыли, но отчётливо напоминало те предметы, что хранил у себя в спальне Дхаскар. Единственным источником света во всех покоях стала её кожа, яркая, как никогда прежде.              У прохода в то, что очевидно было спальней, он резко остановился, надолго, на минуту, не меньше. Кордалейн отрешённо изучала проём, где должна была располагаться дверь, но не располагалась, оставив после себя дыры на месте выбитых петель, и край кровати, заметный издали.              — Это… покои Кирмейнтт, — глухо и тихо, словно боясь потревожить комнату, выдавил Верховный, уставившись себе под ноги, а затем резко мотнул головой, выдал дрожащую кривую усмешку и подмигнул, но никакой искренности в этом веселье не читалось. — Она здесь сдохла, но это неважно, важно то, что здесь родился я!              — Вот как? — если бы он знал, насколько ей плевать.              — Вот так! — Майлакх растянул губы ещё шире и развёл руками, не выпуская её пальцев. Кордалейн повело, и она не упала только благодаря ему. — И я хочу, чтобы здесь родился кое-кто ещё, не менее великолепный!              Даже если она спятит, выдавливать из себя мерзкую тварь в этом склепе будет по меньшей мере занятно.              Кордалейн вытащила руку из захвата и шагнула в спальню, просторную, разделённую надвое маленькими колоннами, с одной стороны от которых находилась кровать, а с другой подобие кабинета. Два пыльных окна позволяли рассмотреть ночное небо, такое чистое и незамутнённое сиянием города на огромной высоте… Если это были покои Верховной, то выше них вообще ничего не строили, кроме обзорной площадки, куда теперь не попасть. Лестница-то находилась снаружи, и обрушилась лет сто назад.              Всё это — старое-старое постельное бельё, стол, заваленный случайными предметами, древние ковры, обшарпанная деревянная мебель, — было, конечно, очень интересно, если игнорировать… следы пожара?              Всё это подплавилось и обгорело, не сильно, как от короткой вспышки или слабого взрыва, но сильнее всего пострадала одна из стен. Полукруг из чёрное гари покрывал её от пола до потолка, а в самом центре, там, где, видимо, должен был быть источник пламени, остался контур фигуры, как если бы кто-то сидел на полу в упор и… полыхал, как Огненная буря. Маленькой такой фигуры, почти, как у неё.              Кордалейн с удовольствием назадавала бы тонну вопросов относительно случившегося здесь, если бы могла испытывать хоть какое-то любопытство, но она не могла, да и не хотела. Никакие ответы не вытащат её из этого дерьма.              — Это всё? — её обычный голос казался очень громким в тяжёлой, вязкой тишине, раскинувшейся по покоям.              Майлакх, уставившийся на силуэт, как завороженный, вздрогнул, а Кордалейн с трудом заметила ещё один контур тела, совсем блёклый, как если бы кто-то очень маленький приложился спиной к свежей гари, в упор к горевшему телу.              — Да… — он горько усмехнулся, отвернулся с заметным усилием, заморгал, стряхивая с глаз лихорадочный блеск, и пригладил волосы. Кордалейн приобняла себя за плечи, ёжась от мороза и поглядывая на ближайшее окно, старое, но зарешёченное, как и все остальные. — Видимо да. Кажется, кто-то переоценил производимое впечатление, но, в целом, так этому кому-то и надо!              — Это место отлично подойдёт для рождения твоего… ребёнка, — констатировала она, наблюдая, как лицо Дхаскара Майлакха светлеет от того, что он принял за поддержку.              — Точно? — взбодрившись и улыбнувшись искреннее, уточнил Верховный. — Ты уверена? Я уже начал думать, что это какая-то припизднутая идея, если честно…              Кордалейн с трудом понимала, что он говорит, зацепившись взглядом за решётку на окне. Старую, простоватую по узору, совсем не похожую ни на одну из тех, что она видела в той же Твердыне всего парой этажей ниже. Рама загораживала обзор на края проёма, мешала удостовериться в том, насколько крепко ржавые железки держались в камне, и насколько сложно было бы их выбить.              — На самом деле абсолютно идиотская идея, видят Святые! — Майлакх не затыкался, то и дело касаясь волос и штанов, нервно бегая по комнате взглядом и явно стараясь не допускать его до пятна. — Серьёзно, я хуже этого придумывал только одну штуку в своей жизни, когда решил добраться досюда по внешней стене…              Внешней стене.              — Вовсе нет! — что-то в мозгу щёлкнуло, отпустило, позволив не только двигаться, но и думать с относительной лёгкостью. Дхаскар удивлённо мигнул её выкрику, заткнувшись и вскинув брови. — В смысле… Я не уверена. Я бы посидела тут подольше, посмотрела, что и как можно поправить.              — О, — в ярких глазах мелькнул и восторг, и разочарование одновременно, а Кордалейн подошла к кровати, изображая оценивающий взгляд. — Золотце, это очень хорошо, но нам, вроде как, пора спускаться! Мне пятьдесят девять, через час, а я даже хер не помыл, не говоря уже об одежде!              — Спускайся, — она пожала плечами, коснувшись пыльного покрывала, где мгновенно отпечатался след от руки. — Я посмотрю полчаса, а потом вниз.              Слишком резко. Дерьмо.              Верховный прищурился с явным сомнением, закусил губу и качнулся с носка на пятку, но стоило его глазам встретиться с пятном гари, как подозрение из зрачков испарилось. Он едва ли мог думать в присутствии этого силуэта, и Святые свидетели, как же ей с этим повезло. Кордалейн сглотнула, мысленно упрашивая безумие мужа сработать ей на пользу в самый последний раз.              — Тебя прям попустило после оргазма, да? — отрешённо протянул Дхаскар, не сопроводив шутку дежурной ухмылкой. Она поморщилась, не желая признавать факты, и повела плечами, опустившись на скрипнувшую постель. — Да твою мать, Кор! Платье же менять придётся, тут пыль с дерьмом ровно полтинник копится!              — Ой, — Кордалейн вжала голову в плечи, умоляя себя не пялиться на окна слишком часто. — Прости… А можно его почистить?              — На тебе? — иронично буркнул Майлакх, скрестив руки.              Она встала, с трудом дотянулась до завязок меж лопатками и потянула шнурок. То ли его изначально завязали неправильно, то ли снова повезло, но платье съехало на брюхо само по себе, а ниже ушло при первом же шевелении бёдер, оставив её в длинной шёлковой белой рубахе с пышными рукавами. Аккуратно переступив через ворох тканей, Кордалейн подняла его с пола и протянула мужу, с отвращением отметив, что нагибаться стало сложнее. Верховный ошеломлённо наблюдал за её действиями и принял платье только потому что она воткнула его силой.              — Как раз почистят, пока я решу, — пояснила Кордалейн, морщась от усилившегося холода. Её больше не трясло, не кусало за пальцы, только бодрило хлеще любого стимулятора. — А нижним главное плечами ничего не задевать.              — Справедливо, — он всё ещё косился на пятно, а она с трудом удерживалась от шипения, ожидая, когда муженёк свалит. — По рукам, тогда… Минуту одна посидишь? Я скажу прислуге ближайших менкграитов позвать.              Минута. У неё будет минута.              — А быстрее нельзя? — Кордалейн дёрнула уголком губ. — Вдруг я тут кхаэрль-ден найду и в задницу себе засуну?              — Ну у тебя и фантазии, госпожа Майлакх! — Дхаскар хохотнул, медленно пятясь к выходу, но так и не отрывая взгляда от гари. — Сейчас всё будет, я просто… мне надо… Я опаздываю уже бессовестно!              Насколько тяжело ему было здесь находиться, если он спокойно игнорировал очевидную опасность? Неважно, да и ей плевать.              Кордалейн не дожидалась, когда торопливые шаги Верховного достигнут коридора, а сразу кинулась к окну. Хлопок дверей скрыл ужасный скрежет оконной ручки, для нажатия на которую пришлось давить всем весом, и уже в следующий миг в лицо ударил ледяной воздух, разметавший волосы.              Ещё секунд пять прошло до того момента, когда дверь хлопнула снова, впустив одну из служанок, смутно знакомую и сварливую даже на вид. Кордалейн медленно отвернулась от тёмного звёздного неба, от огней Магкхаста, золотых, красивых и далёких, от решётки, чьё расположение она так и не успела понять, и выдавила улыбку.              Улыбка получилась ужасно, судя по лицу рабыни. Она сожалела.              — Моя госпожа, мне приказано глядеть за вами, пока менкграиты… — тётка заткнулась, с какой-то странной, недоверчивой смесью шока и страха наблюдая за ней, за тем, как Кордалейн дотягивается до ближайшего поваленного на пол подсвечника, тяжёлого, длинного, как меч, и замахивается им, как пушинкой. Вес уже не имел значения. Она сражалась за свою свободу, за последний шанс на неё. — Госпожа?!              Кордалейн попала в голову, но рабыня даже не отключилась, только повалилась на бок и открыла рот с явным намерением закричать. Соображать пришлось быстро, быстрее, чем когда-либо. Подсвечник взлетел ещё раз раньше, чем она задумалась о том, что могла убить абсолютно непричастную к её боли женщину, и опустился на череп мигом позже. Служанка рухнула на пол, но, на счастье или нет, с закрытыми глазами и отчётливым дыханием, оглушительным в тишине.              Нельзя было терять время. У неё всё ещё минута.              Решётка не поддалась с первого раза, со второго и третьего — аналогично. Скрипнув зубами, Кордалейн заметалась по комнате, судорожно хватала ртом воздух, не зная, что делать и куда деть себя и свои руки, пока не споткнулась о брошенный подсвечник.              Рычаг. Джесс рассказывал про рычаги, Раил применял рычаги.              Ладони горели от трения о шершавую ржавчину, мышцы, отвыкшие от таких нагрузок, ныли ужасно, но Кордалейн смогла воткнуть железку меж переплетений решётки и практически лечь на неё, задыхаясь от напряжения. Окно осталось запечатанным, но этот хруст камня…              Минута. У неё минута до прибытия менкграитов.              Кордалейн рванула к внешним дверям, пятясь спиной вперёд и увлекая за собой подсвечник, и каким-то чудом сумела воткнуть его меж ручек, заблокировав вход.              Минута. Едва ли эти меры помешают какому-нибудь амбалу вышибить дверь, но дадут ей на тридцать секунд больше времени, дадут ей справиться с решёткой, которая напрочь отказывалась входить внутрь комнаты, но так легко вышла в окно.              Кордалейн не удержала огромный вес железной конструкции, длиной превышающей её рост на полметра, и решётка полетела вниз, миновав огромную высоту за считанные мгновения. Больше всего она боялась, что та шлёпнется на купол над Садом, пробьёт стекло и привлечёт внимание всего дворца, но, к счастью, удар пришёлся на крышу какой-то галереи, не пробив каменную кладку.              Хорошо. Значит и она встретится с камнем.              Кханир Падающая Звезда прыгал отсюда и умер не сразу, несмотря на то, что поджог себя своим же Светом в полёте, значит и у неё нет гарантии на смерть. Впрочем, Кордалейн и не Дитя Затмения, чтобы отличаться такой же живучестью, да и на крайний случай, из неё выбьет тварь при ударе, а это уже многого стоило.              Всё, что угодно, лишь бы не жить в этом аду дальше.              Кордалейн забралась на подоконник, вынуждено придвинув себе стул — из-за брюха не получалось двигаться с прежней ловкостью, — замерла, глядя в пустоту, в грёбанные сотни метров под собой, такие манящие и чарующие, что хотелось шагнуть сразу, не размышляя, не думая ни о чём.              И как только Джесс мог бояться этого прекрасного чувства?              Ветер трепал волосы, развевал юбку нижнего платья, обжигал холодом, но теперь это почему-то не причиняло неудобств, а только бодрило. Она была рождена для холода, а не для жара, и поняла это слишком поздно… Или, может, в самый подходящий момент. Руки цеплялись за оконный проём, не из страха, из желания подольше задержаться в том мгновении, где Кордалейн имела власть над собой, своей участью и поганой тварью в её кишках, где могла поступать так, как хотела, а не как была вынуждена. Только она одна и служанка, но рабы никогда не считались, только она одна и больше никого — через яркое освещение дворца и города никому не рассмотреть её Свет где-то там, наверху, и плевать, что для менхи она сияла вторым солнцем. Разве что какой-нибудь пустынник или путник увидит из пустоши, но никому не успеет рассказать.              Минута. Минута давным-давно истекла.              В её руках находилась вся власть этого мира. Она не только избавит себя от страданий, а господства от твари, но и обрубит возможность появления подобных уродцев на корню, уничтожит Кхаэрльмаров, как явление, и лишит Дхаскара Майлакха шанса на исполнение его поганой мечты. Все мучения окупятся, её тело будет принадлежать только ей под могилой с её именем, Старый Бог проиграет ей — ей! — не получив платы за свою услугу, Аксартдхатт сдохнет от смеха, а Новый мир получит шанс на исцеление, прежде чем погибнет при Втором Падении, начавшимся с падения её. Кордалейн никогда не была столь могущественна, и от этого чувства хотелось кричать на весь Магкхаст.              Она станет героиней, даже больше, божеством, вершителем судеб, она уже стала самым важным человеком на планете. Она — Кордалейн Падающая Звезда, которая освободится, умрёт и больше не испытает никакой боли или усталости.              Кордалейн — Кхаэрльмар или Майлакх, не важно, — умрёт здесь и сейчас.