Глава XVI — Кордалейн.

      Кордалейн улыбалась, глядя в пустоту.              Наверное, ей уже полгода не было так хорошо, так живо и, в конечном счёте, понятно, понятно всё. Всё просто. Нет никаких сложностей, никаких проблем и боли, когда можешь контролировать свою жизнь и судьбы тысяч человек. Одной этой власти достаточно, чтобы утешиться на годы вперёд, чтобы отбросить все мелочи, вроде чувств и прочих желаний. Это неважно. Всё поправимо, когда в любой момент можешь оборвать страдания, уничтожить их источник.              Свобода не в том, чтобы никому и ничему не подчиняться, свобода — это когда все и всё подчиняется тебе.              Кордалейн катала на языке пьянящее чувство всевластия, так похожее на излюбленное вино, покачивалась под порывами ветра, не пытаясь с ними бороться, а сливаясь с ними в единый ритм, не мешала холоду добираться до костей, зная, что те уже заморожены в камень.              Она могла разрушить планы Богов, могла лишить Верховного всего, чего он желал, могла избавиться от твари в брюхе, могла раз и навсегда перестать страдать.              Жаль только, что ничего другого, более приземлённого и ощутимого не могла, хотя уже почти желала. Не могла стать королевой, не могла посмеяться в лицо Дхаскару Майлакху, после разрушения его планов, не могла трахнуть Хайдала ещё разок, упиваясь его болью, предварительно выбив ему все зубы, которые, в отличие от её собственных, не отрастут, не могла почувствовать в теле былую лёгкость и чистоту, не могла напиться всласть и в последний раз направить Свет в кхаэрль-металл. Она ведь так долго ждала получения этой способности… Кордалейн не могла снова коснуться песка в пустоши, снова съесть что-то, наслаждаясь вкусом, а не готовясь к рвоте, не могла поймать очередной завистливый взгляд Аркевира Майлакха, не могла поцеловать кого-то по собственной воле, а не из нужды заслужить милость мужа.              Она столько всего не могла и не сможет, уже никогда не сможет, если отпустит оконную раму и отдастся порыву ветра.              Это было печально.              Кордалейн улыбалась пустоте, но пустота рябила в глазах от выступивших слёз. Она их сморгнула, не желая плакать в такой хороший момент, не желая плакать вообще никогда, но не потому что это выставляло её слабой перед всеми и самой собой, а потому что без слёз не будет и печали. Печаль должна была сидеть в клетке на глубине сознания, вместе с галлюцинациями, а не портить ей приятные моменты посреди отборного дерьма.              Она столько всего не сможет сделать, если шагнёт вперёд.              Эта мысль не портила освобождение, не мешала наслаждаться крошечной звёздочкой власти в руках, ничего не усложняла, но давала возможность взвесить решение, чтобы то точно стало радостным, а не гноящимся сожалением.              Окупит ли этот крошечный шажок все возможности, которые Кордалейн оставит позади? Сможет ли она падать вниз, вслед за решёткой, без страха, без запоздалого передумывания, без горя по жизни, сломанной, да, но оборванной раньше, чем могла бы, но с полным принятием происходящего, со смехом, с желанием поскорее столкнуться с камнем и перестать что-либо чувствовать?              Она не сможет стать королевой, не взлетит к небесам, плевать, каким образом, не утрёт нос Дхорнакар, считавшей её безмозглой соплячкой, не узнает, откуда Кейдж достал дурацкую кличку, данную ей Раилом.              Кличку, сбережённую на самый крайний случай.              Она скучала по Раилу, жалела, что отправится во владения Старого Бога, а не Хозяйки, и не встретит его, если та вдруг решила сохранить его душу. Раил больше никогда не сделает при ней какую-нибудь мерзкую, жестокую гадость, которую Кордалейн считала таковой раньше, а сейчас бы посмеялась вместе с ним, приняв за шутку. Раил больше никогда не станет господином или богом, никогда не скажет ей, что она особенная, что заслужила быть королевой, что для действий достаточно обычного желания, никогда не назовёт её этим дурацким словом, отсылающим к Вечной Ночи.              Кордалейн скучала по этому «Кейн». Кордалейн скучала по Кейн, оставшейся в пустоши, на свободе, пусть и немного ложной, но свободе, оставшейся с Раилом, оставшейся сильной и способной дать отпор дхаре и целому городу, оставшейся Кхаэрльмар, в конце концов.              Да, сейчас был тот самый крайний случай, но она знала, что «Кейн» не решит всех её проблем, как не могла и Кордалейн. Они ведь один и тот же человек, одна и та же девчонка в оконном проёме, готовая в любую секунду сорваться вниз. Они — одно и то же, и было ужасно глупо их делить, и Кейн была в Кордалейн всегда, не так ли?              Не совсем. Не всегда.              Это просто, это очень просто, если использовать полученную власть, не дарованную свыше, а заслуженную собственной и чужой кровью, и от того ещё более ценную. Это так просто, если не уходить в крайности, если смотреть на саму себя с двух сторон, точно также поступая со свободой. И то, и другое — монетка с двумя сторонами, монетка, которую можно бросить в фонтан и загадать желание, несмело надеясь, что оно сбудется.              Кордалейн получила власть, пережила достаточно, чтобы хоть немного поумнеть, научилась полагаться только на себя и никому не доверять, выжила в Магкхасте, несмотря на огромные потери. Кейн осталась Кхаэрльмаром, осталась с Раилом, осталась свободной и лишённой смертельной усталости, залитой отвращением и болью с головой.              Две половинки монеты, совершенно бесполезные, если её распилить, но очень важные, когда бросаешь её на удачу. Если приземлится на ребро, то бросок бессмысленный. Нужно выбирать только одну сторону, раз уж ставка равнялась жизни.              Кордалейн не справлялась и не справится, Кордалейн ничего не могла и не сможет, Кордалейн устала, невыносимо устала, Кордалейн не была способна пережить сам факт нахождения твари в её теле, Кордалейн хотела умереть, жаждала перестать существовать, Кордалейн — слабая, тупая и бесполезная для самой себя, но именно её все знали, именно она прожила тринадцать счастливых лет, только чтобы теперь утонуть в горе.              А так ли важно было прошлое? Так ли важно было что-то оставленное далеко позади, единственное что-то, где Кордалейн имела хоть какое-то значение? В чём смысл цепляться за бесполезный груз?              Она ценила детство особенно сильно после его потери, ценила связь Кордалейн со всем хорошим, что там было, но это больше походило на бессмысленную и беспощадную ностальгию, вроде той, что вынуждала Дхаскара Майлакха стремительно тупеть при виде материнских покоев. Ностальгия непозволительна, а прошлое попросту неважно в настоящем, на то оно и прошлое, причём безвозвратно потерянное прошлое.              Ей ведь уже плевать на отца и брата, плевать на всё, что казалось центром мира в Найитгхоре, так зачем она за это цеплялась? Зачем делала вид, что всё то, что там было хоть немного для неё важно?              В её силах было вернуть себе свободу пустоши, добиться ещё большей власти, но не деградировать обратно в тупого ребёнка. Она могла снова стать Кейн, но старой счастливой Кордалейн уже нет, а нынешняя ей не нравилась, нынешняя не устраивала, не подходила, никак не могла помочь.              Кейн терпела любые лишения на пути к цели, независимо от того, какое дерьмо с ней происходило, Кейн сражалась до последнего, Кейн родилась из особенности и редкости в её связи с Богами, Кейн была… благодаря Раилу от и до. Да, он умер, да, она его убила своими же руками, но с ним она могла быть счастливой, не впустую счастливой, как в детстве, а с конкретной пользой для себя. Она хотела обратно именно такое счастье.              Раил остался единственным счастьем в её жизни, которое ещё имело значение. Кейн, соответственно, тоже.              Да, Кейн не знал никто кроме Раила и какого-то там палача, да, Кейн не решит всех её проблем, не избавит от мелкого ублюдка в кишках, не подарит сил, не изменит сознание по щелчку пальцев, превратив её во что-то лучшее, но она слишком устала быть Кордалейн, а Кордалейн слишком устала быть ею. Кордалейн изжила сама себя, перестала справляться с порученной работой, перестала быть нужной.              Она не могла изменить ничего вокруг себя, как не могла изменить и то, что внутри, а дурацкая, пафосная, такая же стереотипная, как тошнота при беременности, перемена имени для себя одной была единственной переменой, оставшейся в её власти.              Раил бы это одобрил. Раил бы её понял, Раил бы поддержал в его особом стиле, Раил бы согласился, что это нужно. Она хотела быть похожей на него. Она хотела, чтобы он ей гордился, чтобы остался хоть один живой человек, помнящий о Раиле Дхаркарде, знающий его, как облупленного, чтобы он не канул в небытие. Она этого хотела, а Кейн могла этого добиться.              Кордалейн смотрела в пустоту, но больше не улыбалась.              Кейн всегда была на крайний случай, была её тайным оружием, которым она не знала, как воспользоваться, но начала понимать теперь. Кейн слушала Раила так долго, впитывала его мысли, его отношение к миру, его самого, но не в том смысле, как Аркевир Майлакх впитал Верховного, а во взаимном. Кейн знала, что нет ничего постыдного и ужасного в физиологических процессах, вроде беременности, что нет ничего стыдного вообще, что можно делать всё, что хочешь, просто потому что хочешь, без объяснений и оправданий, потому что Кейн достаточно особенная сама по себе, потому что она Кейн Кхаэрльмар. Не нужно искать смыслы и сложности там, где их нет, не нужно тонуть в сожалениях по пустякам, нужно следовать своим желаниям, какими бы безумными те ни были, нужно бороться и плевать на последствия.              Кейн бы выживала в Магкхасте и дальше. Кордалейн — нет.              Кордалейн была порождением счастливого детства в Найитгхоре, где Кханрейлир и Карлайд вбивали в её голову дурацкие понятия о добре и зле, будто её Свет не давал ей права самой решать, что и где плохо, а что и когда хорошо. Кордалейн тонула в сочувствии к себе и окружающим, и страдала только поэтому, только потому что считала, что в этом мире имело значение что-то, помимо наслаждения от исполнения желаний, помимо достижения власти и счастья. Кордалейн достала саму себя своим нытьём по каждому поводу, хотя могла бы просто действовать и радоваться жизни, Кордалейн не могла перестать жалеть каждую пылинку, и именно поэтому не была в состоянии выживать, накручивая на собственный мозг паутину раздутой боли.              Нельзя перестать страдать в один миг, но можно хоть на секунду сбить фокус со страданий на что-то получше, что-то, что давало силы, а не отнимало.              Кейн бы не переживала о том, что доставила кому-то неудобства, если ей понравился результат. Кейн знала, что жалеть нельзя никого, ни себя, ни окружающих, ведь каждый имел возможность добиться чего-то, но некоторые ею не пользовались, и в этом была только их вина — когда идёшь убивать врага вы в равных правах, и если убили по итогу не тебя, то всё в порядке, то не надо страдать под муками совести по этому поводу, надо наслаждаться победой, ведь если не проиграл, то по определению был прав, был лучше и сильнее. Кейн не проигрывала, Кейн всегда выживала, Кейн ненавидела, злилась, боялась, грустила, но только не страдала впустую, не жаловалась, даже когда валилась с ног от усталости, голода и жажды посреди пустоши.              Сколько вообще было можно терзать, переваривать саму себя, только за то, что ей нравились страдания тех, кто этого заслуживал? Сколько можно изображать из себя жертву, которой она никогда не была, потому что жертв, настоящих или нет, вообще не существует, а есть только победившие и проигравшие? Сколько можно заламывать руки от несправедливости и ужасов происходящего, если в этих же руках находились все шансы что-то изменить? Сколько можно быть Кордалейн, повторяющей бредни за братом и дядькой, как безмозглый попугай?!              Что там её беспокоило сейчас? Служанка? Плевать, она ей мешала, она решила ей помешать, она знала, на что шла, и поплатилась за самонадеянность и медленную реакцию. Хайдал Майлакхель? Заслужил по всем пунктам. Мерзкая тварь…              Просто мерзкая тварь. Она ненавидела это убожество, как и его папашу, но что ей теперь, обосраться? Всё равно эту дрянь пока не вырежешь, так зачем сутками чахнуть над этой темой? Хорошо, она ненавидела тварь, ненавидела все ощущения, которые вызывало её существование в брюхе, но разве страдания из этого как-то вытекали? Кейн в состоянии отомстить за свой дискомфорт и Дхаскару Майлакху, и его ублюдку, хорошо, не прямо сейчас, но в состоянии же! Если она победит, то убьёт и Верховного, и это отродье, и так будет даже лучше, ведь мерзкая тварь уже родится, уже осознает, какую боль ей причинила и за что конкретно снизошла месть! В чём проблема потерпеть? В чём проблема перестать делать вид, что страдания не окупят будущих достижений?              Кордалейн смотрела в пустоту, а по лицу текли слёзы.              Она слышала шёпот голоса, шёпот Кейн, понимала всё, знала, что всё разумно, что всё услышанное правда, но просто не могла принять, чувствуя отвращение, усталости и боль, дышащие в затылок, и манящий шелест высоты перед носом. Сознание не изменить по щелчку пальцев, страдания не оборвать парой логических цепочек, личность не перекроить переменой имени, жестокие, жёсткие, правильные мысли, подуманные в сотый раз, не станут её идеологией от повторения в сто первый. Она не могла. Не могла просто так, в один момент, не могла и всё тут, особенно когда прямо перед лицом стоял куда более простой путь.              В её руках была сосредоточена власть всего мира, а она больше не знала, как ей распоряжаться.              Мгновенное и полное освобождение или долгие годы борьбы за нечто большее, чем просто отсутствие страданий? Покой или власть? Прекрасная смерть или кошмарная жизни? Одна большая возможность или тысяча меньших? Шаг вперёд или шаг назад?              Кордалейн или Кейн?              Она не знала, но понимала, что решать придётся здесь и сейчас. Второй раз её к этому окну не подпустят.              Раил бы хотел, чтобы она жила дальше, сам это сказал на свадьбе, а он был единственным, кому она могла доверять, но не потому что не чувствовала угрозы, а от того, что знала спектр угроз. Знала Раила. Была с ним на равных, не физически, не по силам и знаниям, а в чём-то большем, основополагающем.              Она скучала по Раилу и по Кейн.              Второй раз Кордалейн не подпустят к этому окну. Второй раз она не сможет сделать выбор. Второй раз ничего не выйдет, и если сейчас она откажется падать, то не умрёт по своей воле никогда.              Кордалейн была слабой, глупой, недальновидной и жалкой. Кордалейн медленно слезла с подоконника, проверила пульс служанки, вздохнула и села на старую-старую постель. Кордалейн утёрла слёзы и уставилась в оконный проём, ощущая, как сознательно отказывается от, вероятно, последнего шанса что-то самостоятельно решить и изменить, от власти, от свободы и счастья. Кордалейн всё ещё хотела умереть. Под пальцами Кордалейн окончательно плавилась ткань.              Менкграиты за ней не пришли, хотя минуло куда больше времени, чем минута.              Она видела возможность всё исправить, видела, как могла бы поступать день за днём, год за годом. Кейн смирилась бы со своим положением, Кейн бы сумела использовать в своих целях даже тварь, не говоря уже о муже и прочих врагах, Кейн бы пережила всё самое худшее без потерь, нашла бы сторонников, убила бы всех Майлакхов до единого, а затем взошла на Верховный престол, но не как госпожа, как королева, первая, единственная и последняя перед Вторым Падением, перед войной Богов, где она бы тоже смогла как-то поучаствовать. Кордалейн не могла ничего из вышеперечисленного, желая только снова глотнуть свободы по пути к земле.              Это было единственным, над чем она имела власть, что могла контролировать, пока вся её жизнь, её личность и даже тело принадлежали кому-то ещё. Это манило, но это же и пугало.              Перед ней стоял выбор, а она не могла сделать его ни в одну из сторон. Боялась. Боялась сойти с ума от отвращения и боли, как Кордалейн, боялась не справиться снова, как Кейн, так и не убившая Дхаскара Майлакха в Саду, провалившаяся и достигшая лишь собственного выживания. Боялась всего и сразу, устала от всего вместе взятого, ненавидела всё вокруг, включая себя.              Всё было просто. Сложность представляла только она, и она же могла всё решить, только она, не Раил или кто-то ещё.              Всё просто. Если она умрёт, неважно, под каким именем, то проиграет. Если выживет, то победит, но такой страшной ценой, что побеждать как-то и не особо хотелось. Всё просто. Если сейчас ворвутся менкграиты и попытаются ей помешать, то она выпрыгнет в окно. Если никто не придёт, то придётся выходить самостоятельно, смирившись с тем, что свободы ей больше не видать. Это будет её наказание за нерешительность и слабость.              Служанка зашевелилась. Кордалейн встала, взяла со стола тяжёлую статуэтку огненной птицы и уронила ту на голову женщины с размаху. Слабый пульс оборвался. Она ещё раз кого-то убила. Просто так, впустую, ничего не изменив. Как Раила, но не как Раил.              Он хотя бы удовольствие от убийств получал, а у неё и это через задницу.              Ветер свистел в комнате, шёпотом отсчитывая минуты. Подброшенная монетка в лице менкграитов упала на ребро. Скоро сюда притащится Дхаскар Майлакх собственной персоной и точно не даст ей спрыгнуть. Знала она его дарования в борьбе с самоубийствами. Повторять ту возню с Ядом было бы слишком унизительно, чтобы Кейн всерьёз на это подписалась.              Осталось третье чудо из обещанных мужем. Почему бы не посмотреть.              Ноги слушались плохо, голова работала и того хуже, но Кордалейн всё же дошла до внешних дверей, вытащила подсвечник и потянула за ручку. В ярком свете коридора застыла парочка громил, одного из которых она даже, кажется, знала. Может быть именно он держал её, пока Верховный консумировал об неё свой брак.              — Там тётка споткнулась и голову разбила, — сообщила Кейн, двинувшись вперёд и вынудив менкграитов разойтись в стороны. — Насмерть. Уберите пожалуйста, вряд-ли Дхаскар обрадуется, если в его святыне сгниёт труп.              Каким-то чудом она вспомнила дорогу вниз, до своих покоев, и едва обратила внимание на то, что переглянувшиеся мужики не пошли за ней. За пределами спальни Кирмейнтт Майлакх резко стало совершенно никак, будто за столько минут зрительного контакта с пустотой Кордалейн всосала её в себя. Она так и не сделала самый важный выбор в своей жизни, но это больше не беспокоило, только лежало на дне торса льдом.              В кабину подъёмника за ней зашёл какой-то стражник. Кейн прикинула, что могла бы убить и его, но к действиям не перешла, вновь струсив перед первым попавшимся выбором. Приятно было бы, конечно, убивать действительно виновных, вооружённых рабов Майлакхов, однако для этого требовалось определённое состояние души. Вот этого смазливого она бы скорее трахнула, чем прикончила. У него нос походил на Раилов.              Внутри, скорее в груди, а не в брюхе, копошились какие-то слова, не способные оформиться. Кордалейн подумала, что в таких ситуациях следовало хотя бы мысленно звать маму или проситься домой, но у неё не имелось ни матери, ни дома. Ничего, кроме просранной возможности убить себя и закончить страдания, вместе с планами Дхаскара Майлакха и поганых богов.              В покоях ей вернули платье, отчищенное от застарелой гари и пыли, немного влажное на заднице и довольно холодное, и подправили растрёпанную ветром причёску. Кейн, дождавшись, когда рабыни отвернутся, привычно обкусила пару прядей, бросив их на пол, и вернулась в подъёмник в сопровождении стражи. С мостика было слишком низко прыгать, чтобы она смогла передумать и реализовать план, с мостика же был виден тёмный проём окна, лишённого решётки.              Всё вокруг криком напоминало ей о провале.              Её не заставили отступить какие-то новые обстоятельства или мысли, вовсе нет, всё осталось тем же, обдуманным прежде тысячу раз. Её не заставили отступить, она просто струсила, испугалась не то что страданий, а даже их прекращения.              А может ей нравилось страдать. Может, ей нравилось отказываться от действий и размышлений, тонуть в боли, задрав кверху лапки, может, ей нравилось жалеть себя и давить на жалость окружающим больше, чем быть свободной. Может, у неё, разбитой вдребезги, одинокой, опустошённой, лишённой власти и радости, не осталось в жизни никакого смысла, кроме страданий, своих и чужих.              Кейн самым лицемерным образом нравилось страдать и смотреть, как страдал кто-то ещё, кто-то, кто причинял страдания ей. Она любила этот порочный круг, где боль затмевала любые сложности, стирала её недостатки, позволяла считать себя лучше всех, но одновременно с этим равной со всеми. Ей так нравилось страдать, ведь она прекрасно знала, что это давало ей право делать тоже самое с кем-то ещё.              Не струсила, просто выбрала то, что нравилось больше, сделала выбор, основываясь на своих желаниях, и совершенно не хотела меняться. Да, лицемерно, да, жалко, да, омерзительно и неправильно, но кто сказал, что это плохо в абстракции или для неё? Она сама решала, каким своим порокам потакать и какие таковыми называть.              Кордалейн почти свернула к лестнице в Сад, когда стражник её окликнул, сообщив о восстановлении тронного зала. Пожав плечами, она сменила направление и ускорилась, желая поскорее увидеть, отмыли ли там пол от крови Раила до конца или нет, а если да, то насколько сильно вообще изменили обстановку. Наверняка Майлакх избавился от символов Церкви, как только появилась возможность, и превратил зал в очередную мясную комнату, где со всех сторон только алые мышцы и горчичный жир.              Забавно. Выходило, они с тварью в моменте наблюдали одну и ту же картину.              В очередном подъёмнике Кордалейн расплакалась, представив, как убитую служанку отдают её семье, криво объясняя удобную для макхи версию её смерти, как плачут дети, наверняка желанные, а не как у неё, как муж или ещё какой родственник вешается, не выдержав горя. На последней картине она не выдержала, всхлипнула от зависти, а затем засмеялась. Умершие же обсираются, разве нет? Получается, что если висельник болтается где-то высоко, то пройдя под ним можно получить дерьма в рожу? Кейн бы повесилась над спящим мужем. Интересно, а уродец из неё выпадет в таком случае?              Она ничего не могла. Ни-че-го. Даже просто жить дальше, но и умереть не могла, потому что слишком любила свою мерзкую, жалкую, полную страданий жизнь. Она была скорее предметом мебели, чем госпожой или хотя бы рабыней. Как шкаф. Шкаф тоже может убивать, падая на кого-то, столь же спокойно и без эмоций, ведь убивать служанку ей не особо понравилось. Она — шкаф. Она не упала, но убила. Парадокс.              Кордалейн с трудом заставила себя перестать ржать, когда подъёмник остановился на нужном этаже, и ещё больше усилий приложила, чтобы не реветь. Все внутренности крутило, голова болталась на шее безвольно, клонясь во все четыре стороны на каждом шаге, и мелко дрожала. Мозг не мог опознать ни единой эмоции из того роя, что терзал её изнутри не хуже твари, душил, скребся в горле пустой тошнотой, сдавливал грудную клетку до треска рёбер, но эмоции были, эмоции удерживали над разумом верх вопреки её желанию. Она ничего не хотела чувствовать, и, как-то очень легко, пришла к выводу, что если не проявлять ни одного нежеланного чувства, то их и не будет. Они будут в клетке. В мясной клетке, по соседству от ублюдка, в клетке из её мяса, пока она находилась в ещё одной, побольше.              Костяной ключ провернулся в замочной скважине из жил. Кейн удивлённо моргнула, переступив порог тронного зала и осознав, что не заперла и половину всех эмоций. Только те, неопознанные. Раздражение по крайней мере осталось при ней, как и тоненький голосок откровенного мазохизма, радующийся приближению очередного безумного и отвратительного подарка от мужа.              Вот бы было что-то особенно гадкое, что-то, за что она сможет сделать соотносимую мерзость, если выживет и победит. Вот бы снова достать ногами дна в омуте отвращения и страданий, в омуте, ставшим её домом, её матерью и её сутью одновременно.              Гости пока не пришли, и меж восстановленных колонн сновали только слуги, готовящие к пиршеству те столы, которые вообще успели вынести. Откуда-то сбоку, из соседнего помещения, доносилась музыка — праздник ещё не перетёк в зал, едва докрашенный, едва восстановленный до того состояния, когда в нём получалось находиться, не давясь строительной пылью. Медленно шагая по прямой, оставляя стражу позади, Кордалейн приблизилась к тронам, ещё не отделённым от центра столом, и как-то забыла о необходимости отмечать изменения в интерьере по пути. Слишком велик был соблазн сесть на деревянный стульчик мужа и представить на секунду, что он уже её.              Если бы случилось какое-то чудо, если бы тот план, детский, нелепый, заполненный дырами и несостыковками план, в котором она побеждала, исполнился, Кейн бы смогла опуститься на трон, уже её, уже собственный, и никогда бы с него не вставала, а только сидела и смотрела с высоты помоста, как все кланяются ей, как все, кто хоть косвенно относился к появлению её страданий, страдают сами, мучаются, будучи не в силах противиться её воле. Наверное, это намного приятнее мучиться самой, наверное, это даже приятнее, чем стоять на окне, ведь власть бы не обрывалась вместе с её жизнью, с самой её способностью получать удовольствие, а оставалась при ней. Она могла бы решать, кому жить, а кому умирать, могла бы делать всё, что захочется, принадлежать только себе, пока все остальные принадлежали бы ей.              Кордалейн коснулась мягкого сиденья трона, провела пальцами по обновлённому бархату и поняла, что хотела отомстить всем. Всем, до единого, всем макхи и менхи, которые ей не помогли, когда она так в этом нуждалась. Все, кто стоял и смотрел, как Дхаскар Майлакх брал её в жёны, как убивал её семью, как смеялся, пока она практически плакала, были виноваты. Все они сделали из неё ту, кто желал причинить им боль, все они своим бездействием вынудили её научиться жить болью, все они сами накликали на свои головы месть. Они могли ей помочь, могли протянуть руку, могли вытащить из Магкхаста или хотя бы попытаться, и видят Святые, она бы засчитала попытку, но выбрали оставить её в одиночестве, выбрали пустить всё на самотёк и выбрали поплатиться за это где-то в будущем, в одном из вероятных его развитий.              Все, кто хоть раз бывал в этом проклятом городе убили Кордалейн, и теперь она хотела убить их.              — Что за херня у тебя там произошла?! — шёпот Верховного, приглушённый, но громкий, раздался столь неожиданно, что она подпрыгнула и отдёрнула пальцы от трона, озираясь по сторонам. — Как можно было грохнуть рабыню?              Он знал. Он знал, а её это отчего-то больше не пугало.              — Я хотела выпрыгнуть в окно, а она мне помешала, — Кейн повела плечами, выпрямившись и подняв подбородок, чтобы смотреть мужу в глаза, в расширившиеся от удивления, страха и злости, яркие голубые глаза. На губы сама собой прыгнула усмешка. Ей было почти его жаль. Неприятно, наверное, впервые в жизни проиграть малолетке, или оказаться в шаге от проигрыша. — Всё в порядке, я передумала.              Дхаскар Майлакх сделал шаг назад, торопливо приглаживая волосы и незаметно для себя сбивая набок кранту. Она развела руками, извиняясь за причинённый сердечный приступ, и опустилась на своё кресло из тёмного дерева, по праву руку от трона. Стоять на одном месте слишком долго стало тяжело.              — И… и позволь спросить, почему? — с его губ сорвался нервный смешок. Кордалейн было прекрасно видно, как сузившиеся зрачки панически бегают по воздуху, поблёскивая влагой и остаточным ужасом.              — Расплачься ещё, — она фыркнула, откинувшись на спинку. — Давай, я ради этого и выжила.              Верховный встряхнулся, моргнул и улыбнулся, уже не так надрывно, плюхнувшись на трон и склонившись к ней с тенью тревоги, застрявшей в морщинках лба. Кейн скривилась и закатила глаза, больше не желая даже пытаться продолжать манипулятивную игру в послушную жёнушку, в которой побеждать у неё не получалось.              — А вообще, я просто решила, что будет слишком милостиво убивать того, кто ещё не родился, — правда на вкус напоминала сладкое игристое вино. — Намного интереснее исполнить твою поганую мечту, и только затем всё отнять… Кстати, что там у тебя за чудо?              У неё всегда была некоторая свобода, по крайней мере в вопросах слов, и не пользовалась ею Кордалейн только по собственной воле. Теперь воля изменилась.              — Рад, что твой очередной приступ перетёк в некрасивые сарказмы, а не в сопливую истерику, — едко, с намеренно выкрученным пренебрежением, промурлыкал Майлакх, взяв её за руку. Кресла поставили ближе друг к другу, чем раньше, и она больше не могла отодвинуться на приличное расстояние, да и, если честно, не хотела. Ей нравились его тёплые, греющие ладони. Кейн бы их отрубила и оставила на память. — И не называй мой сюрприз чудом, этот термин не валиден при учёте последних событий!              — Вот как? — она не представляла, как это понимать.              — Ты испортила мне удовольствие, облегчив работу, — невозмутимо, с усмешкой, не доходящей до прищуренных глаз, пояснил Верховный. — В любом случае, жди! Сейчас будет очень весело, особенно если успеешь последить за реакцией публики…              Кордалейн мысленно потрогала любопытство, проверяя, живо ли оно вообще, и осталась удовлетворённой слабой пульсацией тёплого шарика, некогда способного скакать по всей её голове, отталкиваясь от стенок черепной коробки, а ныне едва подпрыгивало, испуганно, осторожно, памятуя обо всём дерьме, из-за него же и произошедшем. Она так давно не испытывала искренней любознательности, настоящей такой, а не когда ей приходилось выбивать из окружающих какую-то необходимую для выживания информацию… Она не помнила, зачем пошла тогда с Джессом в нижний город.              — Почему ты даришь мне что-то на свой день рождения? — Кейн облизнула сухие губы, наблюдая, как зал заполнялся гостями. — Это как-то нелогично, разве нет?              — Считай это подарками за все твои дни, которые я пропустил, — Майлакх приподнял левый уголок рта, закинул ботинок на колено и подмигнул, отрешённо махнув рукой каким-то господам. — К тому же, мне уже и нечего дарить, как бы ни было прискорбно это осознавать! Ты последний пункт добила, я напоминаю.              — Ладно, — тёплый шарик сдулся. — Тогда считай подарком от меня моё решение не убивать себя вместе с твоим ублюдком.              — Фу! — Дхаскар легонько хлопнул её по руке на подлокотнике. — Это ты сейчас так говоришь, а потом материнский инстинкт подключится, и сама начнёшь детскому дерьму умиляться! Спорим?              Кейн растянула губы, будучи более, чем уверенной в том, что выиграет.              — Спорим, — она знала, что никакие обстоятельства не изменят её эмоций по отношению к гадёнышу, занимавшему её тело и причинявшему боль. Этот выродок мог хоть весь Новый мир ей подчинить и обоих богов прикончить, но даже так не заслужит от неё ни капли симпатии. — На что?              — Анальная девственность подойдёт? — Майлакх хихикнул, как малолетка, и осклабился с такой невыносимой пошлостью, что ему захотелось врезать.              — Запасайся вазелином, — Кордалейн приподняла брови, с наслаждением отслеживая изменения в его лице, вытянувшимся ещё сильнее. — А что? Ставка то общая.              Верховный что-то невнятно булькнул, покачал головой, давясь от беззвучного хохота, и Кейн сочла, что сделка отменилась. Едва ли ей всерьёз позволят засунуть дорогому муженьку что-нибудь в задницу, вопреки её желанию именно так и поступить.              — Прости, красавица, но девственность тебе не достанется, — отсмеявшись, доверительно прошептал он ей в ухо, а она подавилась воздухом от удивления, прикидывая, чего ещё ей не рассказали о Дхаскаре Майлакхе. — Спасибо всем, кто почтил меня своим присутствием, не забыв подкрепить дорогие воспоминания материально! Остальным тоже спасибо, но, как вы понимаете, не от всего сердца!              Верховный встал, салютуя залу не пойми откуда взявшимся бокалом, а публика взорвалась натянутыми и не очень смешками. Кордалейн поджала губы, подперев висок освободившейся рукой.              — Прежде, чем мы перейдём к самому вкусному, я хочу обозначить переход к новому этапу моей жизни, семейной и более, чем счастливой! — голос Майлакха стал таинственным и вкрадчивым, пустив по гостям заинтригованный рой шёпотков. Кейн досталось ещё одно подмигивание, лукавое и опасное. — Всё плохое надо оставить в прошлом, так что сегодня я отдам честь не только себе любимому, но и моей жене, без которой ничего бы не получилось! Выражаясь конкретнее… Я хочу оставить в прошлом войну и все немыслимые тяготы, пережитые всеми нами!              Каким образом-то оставить? Докричаться до одного из Световых богов и попросить их в вежливой форме стереть всем воспоминания о геноциде Кхаэрльмаров?              — На протяжении всего этого года мы терзались вопросами о том, как же так вышло, что на нас обрушились столь тяжкие испытания! — Кейн мрачнела с каждым словом, даже не пытаясь представить, какую конкретную лживую херь муж готовился родить. — Как же так вышло, что целый высокий дом решился на ряд преступлений, противоречащих всем нашим ценностям, решился нарушить мир, и без того шаткий, решился сотворить такие зверства, что у меня не осталось иного выбора, кроме как ответить сопоставимой карой?              Менхи и макхи недоумевающе переглядывались, явно не понимая, зачем Дхаскару потребовалось поднимать отжитую тему. Она знала, что для всех этих ублюдков война и так осталась далеко в прошлом, и ненавидела их из-за этого ещё сильнее.              Все они идут нахер, по прямой и короткой. Советники, вынесшие ей приговор в момент согласования изменений в законах, и их семьи, не повлиявшие на решение при имеющейся возможности, менхи, слепо служащие тирану, готовые наплевать на судьбу ничего им не сделавшей девчонки ради стабильного заработка, те, кто пытался изображать из себя наставников и играть ею в политический футбол Лайдаириков.              Кордалейн всех их ненавидела, вместе и по отдельности. Они все заслужили месть, а она заслужила отмщения.              — Не так давно я получил ответ на этот вопрос, проведя сложнейшее внутреннее расследование и открыв для себя ужасную истину! — трагически воскликнул Верховный, жестикулируя в зал, но поглядывая чаще на неё. — Майлакхи сыграли в начале этой войны большую роль, чем мы предполагали, и вы не представляете себе, насколько трудно мне это признавать, даже при моей личной невиновности!              — Чего? — её тихий голос утонул в перешёптываниях и громовом звуке открывшихся дверей. Гости торопливо отошли к столам, освободив пространство посреди зала, а Кейн с опозданием оторвала взгляд от самодовольной рожи мужа. В проходе стояли двое мужчин, совершенно незнакомых, но скованных по рукам. — Это кто?              Когда он произносил последнюю фразу, Кордалейн на миг поверила, что Дхаскар Майлакх, ощутив безопасность, решил признаться в своих злодеяниях, но теперь понимала, что перед её носом развернули очередную поганую игру. Она не была разочарована, не злилась, просто желала понять, насколько абсурдно можно вывернуть очевидную истину, когда ты Верховный.              — Это — мои рабы, хотя я бы отдал всё, чтобы в этом не сознаваться! — драматично указав рукой в сторону поникших мужиков, подталкиваемых стражниками к трону, он пожевал губы, проглатывая улыбку. — Эти двое, вопреки моему приказу, вопреки законам моих предков и Церкви Света, спровоцировали бойню в Найитгхоре, в результате которой было совершено покушение на мою жизнь! Именно они, как оказалось, тайно пронесли в город оружие из кхаэрль-металла и сделали роковой выстрел, унесший жизнь невинного светоносного дитя! К сожалению, ни один из них не желает брать вину в полной мере и скидывает её на другого, но это не значит, что я пощажу тех, кто принудил меня к войне и совершил столь ужасное деяние!              Дхаскар смотрел на неё, Кордалейн смотрела на него, и вместе они едва сдерживали смех. Это же бредятина. Как вообще можно такое говорить или слушать без истерического хохота и льющихся по щекам слёз? Они же оба понимали, что это неправда, что ни один стрелок не смог бы выбраться из Резни живым, что Карлайд убил там вообще всех, а значит, вот эти двое в лучшем случае на Найитгхор из пустоши смотрели! Это же неправда!              Это же неправда, разве нет?              Кейн усомнилась на долю мгновения, и благодаря этому поняла, почему половина гостей не сомневалась вовсе, испуганно и пристыжённо втягивая в плечи головы, поблёскивая сочувствием в глазах. Жена Данира прижала своего сопляка к груди, а сам Эвансфорт лишь глаза закатил.              — Сегодня, в день своего рождения, я хочу поставить точку в этой череде неимоверных ужасов! — Майлакх оставил бокал, придав лицу величественной и скорбное выражение. — Я хочу, чтобы мы все, каждый раб или господин Нового мира, подвластного моей воле, смог отпустить пережитое и пойти дальше, не оглядываясь на кошмар! Я хочу, чтобы Кордалейн помогла нам с этим, как наиболее пострадавшая сторона, помогла нам принять несовершенства системы и наши ошибки, стоившие так дорого, и сама приняла светлое будущее, раз и навсегда разобравшись с прошлым!              Зал взорвался, абсолютно искренне, без натяжений. Даже те, кто не верил в этот бред, не смогли удержаться и заговорили друг с другом, зашевелились, подняв шум.              — Музыку, — одними губами произнесла Кейн, встав. Верховный прищурился, кивнул и махнул рукой на восстановленный балкон, а так называемых стрелков вынудили опуститься на колени перед постаментом. — Ты что несёшь?              — Ничего кардинально противоречащего истине, — столь же негромко, чтобы не перекрывать торжественную мелодию, отозвался он. Кордалейн фыркнула. — Кор, я серьёзно. Эти амёбы действительно были в Найитгхоре, один даже точно стрелял и смылся за секунду до Резни, когда его понос от химозы для смелости прошиб. Он сам не знает, куда попал в последний раз, может реально в твою племяшку, а может и в стену.              — Я тебе не верю! — она рывком опустилась обратно.              Ложь.              Кордалейн ему верила, Кейн ему верила, она вся ему верила, во-первых, потому что эти слова слишком сильно походили на правду, в которой один из мужиков и впрямь мог запустить колесо войны наравне с нею, а, во-вторых, потому что хотела. Она знала, что не сможет отказаться от шанса убить виновника своих бед, даже если вина не была доказана и на половину, знала, что ей понравится мучить убийцу Эдаркхатт точно также, как трахать Хайдала Майлакхеля, и физически не могла не верить в такую удобную версию давнишних событий. Да даже если ни один из них не стрелял, какая разница?! Они были там, были в Найитгхоре, и никак не помешали Верховному рушить её жизнь, а только содействовали!              Она хотела верить, просто чтобы убить хоть кого-то из ненавистной толпы.              Музыка затихла. По рядам прошлись слуги, предлагая забрать детей или проводить до выхода излишне нежных взрослых, но с места почти никто не сдвинулся. Оттуда же, откуда появился бокал, в руках Дхаскара Майлакха образовался маленький, не больше мизинца, ножичек из кхаэрль-металла.              Ей позволили подойти к тому окну во второй раз.              Она могла воткнуть ножичек себе в глотку, даже не прикасаясь к нему, могла закончить свои любимые страдания и напрочь испортить всем вечер, но также могла принять третий подарок мужа, могла буквально сделать всё то, о чём он говорил, отпустить ненужное прошлое, помочь с этим, но не всем, а только себе. В её руках снова оказалась власть всего Нового мира, и на сей раз она знала, как ею пользоваться, и как её преумножать.              Нельзя улучшать сознание и добиться чего-то по щелчку пальцев, за один день, только благодаря смене дурацкого имени, но это даст ей шанс продержаться дольше, пережить самое худшее и дотерпеть до того дня, когда всё получится. День за днём, луна за луной, год за годом, в вечной борьбе с собой, пока бороться станет больше не с чем.              День за днём в попытках отомстить всему грёбанному Новому миру, прожевавшему её и выплюнувшему за ненадобностью, даже не убившему, а изуродовавшему, исказившему, превратившему во что-то, что в идеологиях Карлайда и Кханрейлира считалось злом, во что-то, вероятно, более худшее, чем Аксартдхатт. Она хотела сделать нечто подобное со всеми, кто обрёк её на это неизлечимое более дерьмо, с богами, с господами и рабами, со всеми, кто хоть как-то повлиял на цепочку событий, приведшую её к этому дню.              День за днём она могла менять сущие мелочи, начиная с имени, шагать куда-то, где давно пригрел задницу Дхаскар Майлакх, только чтобы однажды обогнать и его. Много, очень много дней боли, отвращения, беспомощности и усталости, ещё больше, чем сейчас, так много, чтобы в конечном итоге она заслужила право не оставить от Нового мира даже полыхающего пепелища, чем больше, тем лучше, ведь только так она могла доломаться окончательно, избавившись от последних частиц маленькой, безмозглой, жалкой и счастливой Кордалейн из Найитгхора.              День за днём начиная с сегодняшнего, начиная с того дня, когда она не струсила, а сделала абсолютно осознанный выбор, пусть и пропитанный откровенным садомазохизмом пополам с безумием.              — Я согласна, — Кейн медленно протянула руку за ножичком, не отрывая взгляда от толпы и двух опальных стрелком. — Я избавлю всех вас от тяготящего прошлого, помогу отпустить всякое сожаление и вину, я… очищу господства от ошибок и грехов, а начну с тех, кто всё это начал. Клянусь.              Губы дрогнули, так и не сформировавшись в улыбку. Одна часть мозга осознавала, какой пафосный бред она только что произнесла, но другая плевать на это хотела и искренне наслаждалась возможностью вслух высказать намерения, напомнить им всем, что они сами накликали на себя беду, оставив её в живых. Они не могли не знать, что однажды Кордалейн пожелает им отомстить, что их бездействие и лень приведут их на плаху, что она никогда не простит равнодушия и злорадства, хотя бы в одной из вероятностей будущего. Они знали это, и всё равно решили потакать Верховному в его поганой игре. Они сами были виноваты в том, что она с ними сделает.              — Как мило… — пробормотал Майлакх, передав ей оружие, а Кордалейн потянула его за руку, вынудив сесть, оказаться с ней на одном уровне хотя бы физически. Мелочь, а приятно. — Давай, красавица! Реализуй давнишние мечты!              Он тоже знал, всё знал и понимал, и тоже, наверное, считал, что у неё не хватит сил ему отомстить. Недооценивал её, полагал, что все её слова и намерения ни к чему не приведут, что она сломается и превратиться в послушную куколку.              Это он зря.              Сломанные шкафы имели свойство падать на тех, кто пытался ими воспользоваться.              Кордалейн ненавидела его, даже если не могла перестать сжимать его руку, тянясь к единственному теплу во дворце, ненавидела Эвансфортов, всех троих, за то, что они радовались её страданиям, считая их справедливыми, за то, что мнили себя равными макхи в целом и ей в частности, ненавидела Хайдала Майлакхеля, ненавидела Акселя и Рейссу, мелких ублюдков, получивших то безоблачное детство, которое отобрали у неё, ненавидела Мейссанкхоров, не использовавших свою неизвестную власть для её спасения, по той же причине ненавидела Владыку Ларкиртт, пудрящую всем вокруг мозги своими святыми бреднями, ненавидела её сынка больше всего на свете, несмотря на то, что Лорана здесь не было. Она ненавидела Гхамлейтт, Немхессу и всю эту компашку, изображавшую сочувствие, но никак не продемонстрировавшую это сочувствие на деле, ненавидела Ливилайн, с её бессмысленной враждебностью и помешательством на детях, ненавистных ей по факту своего существования, ненавидела Арин Карраттак за то, что у этой поехавшей гадины имелась силы, которой Кейн никогда не сможет достичь, ненавидела Аркниладтхов, слишком многочисленных и изнеженных, ненавидела всех и каждого в этом треклятом зале, и всех за его пределами. Кханрейлира, Аксартдхатт, мёртвых родственничков, даже в полном составе не сумевших вытащить её из ада, рабов, служащих Майлакхам, богов, игравших людьми на манер оловянных солдатиков, богов, чья скука, наверняка, превратила прекрасный Старый мир в кучу дерьма.              Медленно, с трудом вспоминая, как управлять кхаэрль-металлом, она заставила ножичек воспарить над ладонью и усмехнулась, отметив бдительность Наира Карраттака, готового в любую секунду её остановить. Глупец. Как он не понимал, что Кейн не станет портить себе удовольствие от первого убийства тех, кто это заслужил, только ради очередного глупого покушения на Верховного или саму себя, когда перед ней выстраивался мостик над пропастью, ведущий к истинной свободе? Нет, она не откажется от этого, не откажется от шанса выжить на зло всем, выжить и победить, даже если ради этого придётся сотворить самые ужасные вещи и с окружающими, и с собой.              Она больше никого не планировала жалеть.              Может, Кордалейн и не убьёт их, ведь они не убили её, но сделает всё для того, чтобы они молили её о смерти день за днём, чтобы жили в той же агонии, на которую обрекли её, чтобы от их пересыщенной счастьем жизни не осталось ничего.              Ножичек неторопливо поплыл к мужчинам, удерживаемых на месте усилиями стражников. Один тупо смотрел в пол, и это невероятно раздражало — Кейн хотела снова увидеть в чьих-то глазах то, что рассмотрела у Майлакхеля, — другой сопротивлялся, дёргался, пытался отойти с траектории клинка, но ему не позволяли. Она не спешила, не нервничала, просто вела кхаэрль-металл по дуге, пока тот не воткнулся в бок того, что находился справа, неторопливо распарывая брюхо насквозь.              На пол полилась кровь, и ей захотелось потрогать её, также, как с Раилом. Крики казнённых расходились эхом по залу, ещё дольше задерживаясь в черепе, рассыпаясь в искры, множащиеся, заполонявшие Кордалейн изнутри целиком и без остатка, похожие на такое тёплое, свежее, чарующее напряжение, вынуждавшее тянуться вперёд, к страху, к боли ненавистных ей людей, и цепляться за мужа изо всех сил, как за последнее материальное в её личном мире восторжествовавшей справедливости. Вытащив клинок из второго раба, она бросила его, вызвав звон стали, скачущей по каменному полу, и плотно сжала губы, чтобы не вздыхать слишком уж неприлично.              Это было даже лучше, чем оргазм.              Стрелки, настоящие или нет, умерли, но страх, уважение, осознание собственной незначительности на её фоне не ушли из воздуха, искря в пространстве, наполняя его полуночным солнцем, исходя от каждого второго гостя и слуги. Они, пусть пока несмело, пусть без особой уверенности и основательности, испугались её, смотрели на неё, не как на рабыню и господскую игрушку. Они увидели ей, увидели, какой она могла быть, какой они сделали её, и что она теперь была способна сделать с ними. Они впервые задумались о масштабе своей ошибки, своего преступления, но ей это казалось недостаточным, ей это казалось лишь первым, самым слабеньким шагом на длинном пути к победе, свободе и справедливости.              Кордалейн сделает с ними нечто похуже, чем с этими рабами, нечто, что заставит их бежать, прятаться, молить о пощаде и смерти, корчась от животного страха.              Рука Дхаскара Майлакха под её пальцами дёргалась, стремилась вывернуться, ёрзала на одном месте, как от боли, но она этого почти не замечала, не замечала, что его обычно сухая кожа липнет к подушечкам, перегревается, а её собственная сияет, как у Карлайда.              Кейн Кхаэрльмар уничтожит их всех.