Эпилог — Раил.

      Он был одной из миллиона мушек, застрявших в паутине, одним из миллиона нерождённых детей, связанных с матерью пуповинами, одним из миллиона небесных тел, неспособных сойти с орбиты неистово яркого, зелёного солнца, как был и частью паука, частью матери, частью светила. Он был Ею, а Она была им, в настоящем, в будущем, в любой его версии, в самом далёком прошлом.              Раила бы не было без Неё, а Её бы не было без Раила.              Без всех Раилов, безвольно обвисших на сияющих нитях Зелёного Света, непохожего на Свет Белый, являвшего собой пародию, превзошедшую оригинал по чистой случайности, уникальную, неповторимую, не воспроизводимую. В мире существовал десяток разновидностей Белого Света и тысяча вариаций, но Зелёный, по сути своей, не мог родиться вновь, как не мог и умереть, лишь перетекал из сосуда в сосуд, нарастая в своей мощи с каждым оборотом бесконечного цикла, снова и снова взращивая самого себя в безвольном физическом теле, только чтобы соединиться в срок, слиться с тем, что и так было им, было Ею в сотне воплощений.              Он был рождён, чтобы родился новый сосуд, новая Она, несущая в себе собственный Зелёный Свет, предназначенный для поглощения единым и идентичный ему же, как рождались детёныши диких зверей, пожираемые голодной матерью.              Он не справился со своей задачей, единственной задачей, предназначением, смыслом его рождения и жизни, не справился, справиться не пожелав.              Он, Раил Дхаркард, должен был молить о пощаде и прощении, клясться в верности отныне и впредь, тянуться к Ней, ползти по паутине навстречу своей гибели, лишь бы только достичь права на исполнения долга, на продолжение пути, выстроенного для него до рождения, должен был тонуть в страдании и экстазе, ощущая с Нею связь, но вместо этого, вместо всего, что некогда составляло его суть, мог думать лишь о ноже, полоснувшем горло, ледяных руках, его сжимающих, и обжигающих слезах, оставлявших сквозные дыры на щеках. Он думал только о Кейн Кхаэрльмар.              Он думал только о Ней.              Плакал и смеялся, натягивая эфемерную пуповину, рассыпался искрами мятежного зелёного светлячка в паучьих путах, зная, что связь с Ней, связь с Ними, не потеряна навсегда, что Она, его настоящая Она, жива и сильна, как никогда, ведь иначе бы не было клинка на глотке, не было бы символа покоя, выведенного мизинцем, не было бы гнева Хозяйки, ревностной, раздражённой, неспособной смириться с необходимостью, сплетённой нитями вероятностей для Неё же и во имя Её столетия назад.              «Ты нужна мне» — говорил он, и сотни Раилов вторили ему искажённым блеском кривых зеркал, обращаясь к Ней, пока он обращался к Ним и к себе. — «Я нужен тебе»              Без Раила не завершится цикл, не переродится Зелёный Свет, дабы слиться воедино с самим собой, не начнётся новый, последний в этой эпохе. Раил мог быть избран вновь, но игра, создавшая саму эпоху, стремящаяся к грандиозному финалу, отражающему лишь завершение очередного акта, обгоняла иного его, обгоняла и так. Суетящиеся в гримёре актёры опаздывали на собственный спектакль, разыгранный по мгновениям, минутам и часам на бесконечные годы вперёд, в миллиарде вариаций сценария, сводящемуся к перелому всего сущего, всего незначительного на крошечной планете, некогда зелёной, а ныне угольной, в свете величия непостижимой вселенной.              Он не понимал этого, но это понимала Она, и от того не рубила пуповину.              «Ты мне нужен» — вторила Хозяйка, куда менее яростным эхом резонируя в сотне былых оборотов по собственной оси. — «И это ваше с Ней худшее наказание»              Паутина, удерживающая его в пустоте, над забвением, над великим забвением, не годящимся в пару Вечной Ночи, ослабла, обвисла, растянулась, как трос, обмотавшийся по экватору тысячу раз, позволяя ему упасть, обрекая на падение с высоты, недоступной самой луне, завершившееся ударом оземь, завершившееся болью, столь яростной, сколь и намеренной, вплетённой в узор, заслуженный им и им же принятой, согласованной добровольно кары.              Тьма застилала глаза, не позволяя понять, открыты те или скованным веками, тяжёлыми, передающими воспалённую пульсацию сквозь зрачок к самому мозгу, тело едва ощущалось ватным, облачным сгустком из многотонной, неповоротливой, вязкой жидкости, замершей в ледяном, лишённом кислорода верхнем слое атмосферы. Он пытался вдохнуть, но воздух свистел, застревал в глотке, булькал, натыкался на изгибы, прежде незнакомые, обжигал и резал мириадами игл, не добирался до лёгких, выходя обратно сиплым свистом. Руки двигались, или ему лишь казалось, что двигались, ощупывая что-то с текстурой, отгороженной от его кожи резонирующими спазмами в каждой мышце, омертвевшей, болтающейся на костях неподходящей размером одеждой. Уши улавливали гул крови, шелест недоступного воздуха, тревожащего твёрдые поверхности, треск горькой корки, покрывавшей трахею снаружи и изнутри, странный мерный писк, эхом ощущавшийся в сосудах и нервах. Зелёный Свет в нём отразил вспышку золотящегося Белого, стабильную, завивавшуюся аккуратными спиралями, безукоризненно настроенную и податливую, подбиравшуюся всё ближе. Писк набирал обороты, заходился в надломленном ритме, кислород с болью, по капле прорывался в горло, а золотящееся сияние прикоснулось к его телу, к живому, но едва способному жить.              Раил Дхаркард открыл глаза.