Акт Шестой. Пролог — Тарина.

      Когда её впервые поставили на полив, Тарина была искренне убеждена, что ей повезло. Что может быть сложного в том, чтобы поливать растения в горшках? Абсолютно никаких проблем, наоборот, невероятная честь. Какая ещё девчонка из маленького городка, где господа появлялись раз в столетие смогла бы похвастаться возможностью ежедневно трогать самые настоящие живые цветы? Да будь Лайла и Кинна ещё живы, они бы сошли с ума от зависти, а если бы у них имелись души, то умерли бы повторно!              Никаких проблем. Ничего сложного. Невероятная честь и предмет зависти.              Вставать не хотелось, хотелось повеситься или хотя бы перенестись в прошлую луну, когда ей досталось мытьё пола, и свои четырнадцать часов Тарина отрабатывала в компании, да, не самой приятной, но располагающей к болтовне, передышкам и какой-никакой защите. Даже не пошевелившись в первый раз за день, она чувствовала, как горели суставы в пальцах и ныли натёртые о вечно влажную лейку подушечки.              Никаких проблем и сложностей. Только удовольствие.              В сущности, последние полтора года состояли именно из вот таких разочарований, когда фантазия и реальность сталкивались, но не совпадали. В начале Тарина думала в этом ключе о Магкхасте, потом о дворце, затем о поливе. Была ещё куча разочарований поменьше, например, про жизнь с зажиточной тётушкой, про первого парня, про родителей и прочее, но они тускнели на фоне основного.              — Вставай, шалашовка! — на лицо плюхнулись влажные, не успевшие высохнуть панталоны, и Тарина скривилась, вынужденно приходя в чувства и поднимаясь на локтях, пока в горле бурлила зевота. — Или ждёшь чашечку чая в постельку?              Тарина промолчала, не желая навлекать на себя ещё больший гнев их старшей, успевшей вытрясти из остальных подхалимские смешки и удалиться с громким хлопком дверей. Дила и так терпеть её не могла, а усугублять эту неприязнь открытой руганью было бы просто глупо. Из дворца увольняли и за меньшее, а возвращаться к тётке всё равно, что выйти голой на центральную улицу.              — Манда, — одними губами произнесла она, разглядывая комок ткани в руках.              Дила делала так постоянно, в качестве упрёка за привычку Тарины стирать и сушить бельё в купальне их блока. По неизвестным Святым причинам старшую служанку ужасно раздражало наличие нескольких небольших тряпок под потолком, и сколько бы раз она не пыталась объяснить, что в прачечной от её и без того расползающейся одежды не оставят и шва, начальница оставалась непреклонна. С тем же успехом она могла бы вывешивать сушиться флаги Кхаэрльмаров.              — Купи новое, Тарина, — всё также тихо, но куда более язвительно шипела она, сползая с верхнего яруса двухместной койки. — Продай серьги, Тарина. Что-то не нравится? Иди просись к пташкам, Тарина.              За ночь волосы умудрились ещё сильнее запутаться, и при попытке почесать скальп, Тарина благополучно выдрала клок, завязнув треснутым ногтем в колтуне, где, в теории, находился шнурок. Настроение сдохло окончательно, и она уже решила, что хуже не станет, но, по обыкновению, новое разочарование свалилось на голову в тот же миг.              — Ходи без них, — сахарно промурлыкали в ухо. — Тебе всё равно не к спеху.              Тарина поставила мысленную заметку бормотать ещё тише, скрипнула зубами и снова промолчала, торопливо натягивая форменное нижнее платье. Стоило бы умыться, но, после вчерашнего, когда вот эта приторная тварь выбила себе выходной, от самой мысли о влаге тянуло блевать.              — В смысле, чтобы нам всем задницу твою было лобызать удобнее, — продолжила любимая соседка, поправляя завязки туфель. — А ты о чём подумала?              «О том, что если я расскажу твоему женатику, что ты грызёшь ногти на ногах, он бросит тебя ещё быстрее ожидаемого» — Тарина гадливо улыбнулась в стену и принялась втискиваться в верхнее, кирпично-красное, более короткое и жёсткое, без рукавов. — «И что если Дила узнает, сколько воды ты проливаешь, с голой задницей придётся ходить тебе, просто чтобы снять жар после порки»              — Да отстань ты от девки, корова толстожопая! — гаркнула другая соседка. Ей Тарина тоже не нравилась, но по чуть более объективным причинам и чуть меньше, чем вот эта. У них война длилась дольше, чем она жила в столице. — И обрезки свои подмети!              Девица покраснела, бросив пристыженный взгляд на кусочки обгрызенных ногтей у кровати, и притихла, а Тарина наконец смогла подобраться к маленькому зеркальцу у двери. Ситуация с волосами оказалась ещё хуже, чем она представляла. На распутывание этого ужаса уйдёт не минута и даже не десять, и ни того, ни другого в распоряжении не имелось, как и тех, кто мог ей помочь. За привычку спать дольше положенного соседки её ненавидели справедливо, как и за просьбы разобраться с её колтунами.              — У вас какие секции? — зевая и заправляя под платок плотные, как у рабов Лакхсайфиров, мелкие кудри, поинтересовалась третья.              Тарина вспомнила про свой платок, скривилась, но вынужденно признала, что тряпка с каплями крови, совсем маленькими, незаметными, намного лучше чем то исчадие Первой Тьмы, что располагалось на голове.              — У Сада, — хвастливо сообщила грызунья.              «Да чтобы тебя там закопали» — с нежностью подумала Тарина, вытаскивая платок из-под подушки. — В башне залов.              Соседка номер два — она принципиально не запоминала их имён, чтобы не было соблазна пожаловаться, — сочувственно покачала головой, одним движением заправила свою постель и покинула комнату, на ходу засучивая рукава.              — Ты смотри, сможешь и господам глазки построить!              Затянув узелок платка на затылке, Тарина возвела глаза к потолку, проглатывая сотни острот о том, где с кем и в каких позах она видела эту невыносимую дрянь. Это в Маррамхасте её острый язык всем нравился, а во дворце за такое этого самого языка обычно лишали. Наверное, стоило привыкнуть к вечному молчанию ещё у тётки, но у неё никак не получалось даже ценой разбитых губ. Слова лезли и лезли изо рта, лились, как рвота после дешёвого пойла, и сдерживать их было также трудно, как не кричать, когда хватаешься за что-то раскалённое.              — Точно, уведу Верховного у госпожи, — в очередной раз проиграв в бою со смирением, отозвалась Тарина, а уже в следующий миг жевала язык, умоляя себя заткнуться раз и навсегда. — Я же такая неотразимая.              Прежде, чем ей довелось убедиться, что эта овца понимает сарказм, Тарина вылетела из комнатки, прижимая к груди туфли. Ещё немного, и она бы наговорила на порку, если не хуже, и видят Святые, иногда ей хотелось, чтобы добрый менграит Кейдж таки лишил её языка вместе со всеми доставляемыми им проблемами, в массе своей порождёнными тем, что папа лет десять назад заявил, что все споры надо решать словами, а не кулаками.              Папа наврал. Во взрослой жизни от слов было больше вреда, чем пользы, а вот от умения драться она бы теперь не отказалась. Папа вообще довольно часто врал, к примеру, когда сказал, что они с мамой уедут за ней в Магкхаст на следующей же повозке.              Обуваясь, Тарина старалась не думать о количестве горшков и этажей, по которым ей придётся бегать. Пройдя по коридору до складского помещения, она получила свою сегодняшнюю лейку, мысленно прокляла дуру, решившую, что на вот этой конкретной тканевая повязка на ручке не нужна, и зашагала по служебной лесенке, пиная пока пустое орудие пыток на каждой ступеньке.              Хуже полива во дворце работы пока не нашлось.              На каждом этаже имелась кладовка с краном, откуда воду приходилось набирать так, чтобы и хватило на подольше, и не пролилось на первом же неосторожном шаге, а также имелась сотня грёбанных горшков, до которых мало того, что надо донести лейку, так ещё и сделать это так, чтобы не помешать никому из господ или высоких. Казалось бы, и впрямь ничего сложного, если не учитывать количество этажей и ходок, и расстояние от кранов до горшков, способное составлять, как десять метров, так и пару сотен.              Налить воду. Донести тяжёлую, килограмм в пять, влажную от брызг, выскальзывающую из пальцев лейку до горшка. Вылить часть воды, не позволив всему остальному оказаться на себе и на полу. Следующий горшок. Лейки, в целом, едва хватало на десяток, учитывая размеры той растительности, которую во дворце держали декора ради. Вернуться к крану. Повторить процедуру раз пять. Устать и уронить лейку. Впопыхах вытирать воду с пола собственной юбкой или платком, чтобы, упаси Святые, не узнал кто-то из старших. Использовать весь запас брани. Перейти к следующему этажу. По лестнице. В башне залов невыносимо длинные лестницы. В башне залов каждый этаж разделён на несколько маленьких, в виде балкончиков в самих залах, к примеру, но вот количество кранов этажам сильно уступает. Подол мокрый, омерзительно мокрый и тяжёлый. Трусы, разумеется, так и не высохли.              …Как же всё-таки иногда хочется повеситься!              Тарина тратила на эту работу часов по шесть, ругалась, иногда даже ревела, особенно когда размягчившиеся от влаги ладони натирало, а потом шла к Диле и принимала новое задание, вполне нормальное, по сути, но абсолютно кошмарное после беготни с лейкой. Обычно ей поручали таскаться по дворцу и оттирать всё то, что натекло с факелов на пол, или чистить металлические — хрустальные и фарфоровые ещё не заслужила, — вазы, кубки, и, будь они трижды прокляты, горшки, и вот этим можно было смело заниматься оставшиеся от смены восемь.              Если мыслить логически, как учил папа, то все остальные работы мало чем отличались от полива по уровню сложности, но Тарина упорно его ненавидела, и имела на это более чем веские причины, две как минимум, это уж точно. Во-первых, растения всегда находились в местах скопления господ и высоких, что само по себе пугало и смущало, а, во-вторых, с тяжёлой лейкой не вышло бы быстренько улизнуть, и не важно от кого, хоть от тех же господ. Она ведь знала, что не сдержится и сделает что-нибудь глупое, если увидит светоносных так близко! В глаза посмотрит, не успеет поклониться, вскрикнет или ещё что-то такое, за что могли наказать, как угодно.              Старые девочки, те, кто работали во дворце больше года, поговаривали, что господин Аркевир мог сослать в бордель или сразу в пустошь просто за взгляд или звук. Тарина, на счастье, его не застала, и заставать не хотела, надеясь, что он не вернётся в ближайшее время, а лучше вообще никогда. Впрочем, здесь её тоже ожидало разочарование — все знали, что Верховный желал видеть на первом дне рождения своего единственного сына всю свою семью без исключений. А ведь это меньше, чем через две луны!              Не говоря уже про день рождения госпожи…              Тарина вздохнула, набрала лейку в очередной раз, припала губами к крану, утоляя жажду, пока никто не видел, и невесело усмехнулась, думая о том, что за такой открытый доступ к чистой воде в других городах могли бы и убить, а она смела жаловаться. Она вообще имела привычку жаловаться на всё, что являлось предметом чужих грёз.              Большинство служанок мечтали попасть в господскую обслугу, хотя бы на пиры, как вон тот, вчерашний, на годовщину окончания Затмения, и искренне верили, что это норма для всех. Дразнили её, шутили, что она и ради этого юбку на макушку натянет перед первым встречным менкграитом, и не подозревали, что Тарина скорее бы вернулась к тётке, чем добровольно на такое подписалась. Она их не разубеждала — проще промолчать, чем объяснять, что никакая оплата не стоила такого риска.              Папа часто врал, это да, но именно благодаря нему у Тарины было здравое отношение к службе близь макхи, а не восторженный визг. Если бы не господа, папа мог бы врать по сей день, и неважно, каким именно путём он бы к этому пришёл, ведь если бы не Кхаэрльмары, то вся их семья всё ещё мирно жила бы в Маррамхасте, а если бы не Майлакхи, они бы в Маррамхасте никогда не оказались.              Хотя бы от этого разочарования она спаслась.              Тарина подгадала так, чтобы тронный зал остался напоследок, к полудню, примерно. В это время большинство господ либо только просыпались и завтракали в своих покоях, либо наоборот отправлялись в постель, а помимо них у деревянного трона никого и быть не могло, за исключением, пожалуй, других слуг.              Вяло улыбаясь окончанию поливочной каторги, она смело толкнула дверцу, выводящую на балкончики, над основной массой зала, полила два кустика в углах, и уже собиралась перейти к маленьким горшкам на перилах, как вдруг в её тупорылой, уставшей башке вспыхнул тревожный красный свет.              Вчера праздновали годовщину Затмения.              Предусмотрительно поставив лейку на пол, чтобы не выронить от нервов, Тарина опасливо выглянула с балкона вниз, умоляя Святых уберечь её от неприятностей, грозящих свалиться на макушку из-за дурацкой идеи начать прочёсывать зал сверху, почти по-настоящему молясь. Мёртвым господам она доверяла намного больше, чем живым, вроде вон того, за роскошным столом, где ещё лежали остатки пира.              Отсчитав пять секунд, позволяющих убедиться в увиденном, но не привлечь внимания, Тарина спряталась обратно. Верховный Владыка, ошибки быть не могло. Плохо, и ещё хуже, что он там один, хотя, вряд-ли свидетели остановили бы господина Дхаскара от того, что он обычно делал со служанками, если верить сплетням.              Тарина была шалашовкой, что правда, то правда, но не настолько же!              Прилагая больше стараний, чем когда-либо при поливе, Тарина беззвучно влила остатки жидкости в горшки, наплевав на то, что последнему слева не хватило воды по норме, и скрылась на лесенке, решив, что к тому моменту, когда она наполнит лейку заново и войдёт в зал, Верховный уже исчезнет. Это же самый важный светоносный в мире! У него что, дел других нет, кроме как ковыряться вилкой в вялом салате? Конечно, он уйдёт, ему же спать наверняка хочется до смерти, после такой-то пьянки! Конечно…              Разочарование настигло её по стандартной схеме — в два раза хуже, чем Тарина предполагала даже включив тревогу и пессимизм на полную.              Пальцы дрожали не только от усталости. Пот со лба не лился струйкой только благодаря платку. Она стояла в тёмном углу, под балконом, покачиваясь с носка на пятку, переминаясь с ноги на ногу, и железобетонно выглядя со стороны так, будто ей хочется, но не можется смотаться до уборной. Как на зло один единственный горшок какая-то сволочь на празднике затащила на тронный постамент, и чтобы его полить ей пришлось бы подойти к господину на расстояние десяти метров, что было ближе, чем когда-либо. В ушах гудело, не то от тишины, не то от заходящегося в истерике пульса.              — Давай, тряпка половая! — одними губами прошелестела Тарина, кривясь и отскрёбывая с кишок всю не потраченную храбрость. — Это же просто!..              Она планировала обозвать Владыку Владык самым обыкновенным светящимся мужиком, но вовремя поймала взгляд уборщика, возившегося под противоположным балконом с приличной лужей блевотины. Мужичок приподнял брови. Тарина выдавила вежливую улыбку и совсем невежливо напомнила себе, что слух у господ лучше, чем у пустынных кошек, и с тем же успехом она могла всё это проорать.              Едва она набралась смелости и сделала шаг, как громадные двери зала отворились, а охрипший, помятый стражник объявил имя, начинавшееся с «великая госпожа». Дальше можно было не слушать. Дальше можно было удвоить работу бедолаге с блевотиной.              Развернувшись на пятках и уткнувшись лицом в стену, Тарина включила механику и принялась поливать горшки у колонн, принципиально не глядя в сторону господского стола. На её счастье, они не заговорили и не перемешали ей мозги в кашу своими жуткими голосами, от которых сводило зубы, голосами, больше похожими на гул хрустальных колокольчиков и лязг шестерней одновременно, голосами, соблазняющими вспомнить папины уроки, прислушаться, разобрать что-то ужасное, и быть убитой при разбалтывании информации, не предназначенной для ушей простых рабов.              Папа часто врал, но ещё чаще давал ей неправильные уроки. Учить её высокому языку уж точно не стоило.              Горшки закончились и пришлось пройти по открытому пространству до зоны мужичка с блевотиной, и продолжить поливку там. Лейка предательски не опустошалась и никаких шансов на повторную игру в «когда я вернусь оно исчезнет» не имелось. Эта игра никогда не помогала и не работала. Единственным, что исчезло, пока её не было, стал Маррамхаст.              Горшки закончились снова. Вода не закончилась. Уборщик ушёл мыть швабру. Каким-то немыслимым образом, тем, какого с ней не должно было случаться, Тарина осталась наедине с двумя светоносными господами, в гудящем тишиной зале.              — …хер… — Тарина подскочила, едва не выронив лейку, и заставила себя пялиться на место стыка старой кладки и новой, той, что уложили после резни Карлайда Кхаэрльмара, пялиться на что угодно, но только не оборачиваться на чистейший средний мат в исполнении Верховного господина. — Ты бы его видела, я уже… раскудахтался, как…              Тарина заморгала, от удивления забыв заржать. Она знала, что многие господа смешивали языки, иногда даже неосознанно, но вот это… Нет, как бы сильно ей не хотелось узнать, о ком шла речь, вслушиваться она не станет, как и оборачиваться, и плевать, что во всей башне остался один не политый горшок!              С другой стороны, если она сейчас не закончит за пятнадцать минут, с шансом успеть на выдачу обеда можно будет попрощаться, как и с едой на сегодня в целом — приёмы пищи для простых слуг шли по расписанию, кто не успел, тот не успел.              В нос влез запах мяса, залежавшегося, обглоданного, но такого аппетитного, с таким количеством перцев и трав, что желудок пнул Тарину по инстинкту самосохранения и вынудил потопать прямиком по лесенке к трону раньше, чем она поняла, куда движутся ноги. Господа не так уж и страшны по сравнению с перспективой выходить из дворца в город и тратить половину платы за десяток дней работы на одну поганую булку или вовсе унижаться перед поварами, выклянчивая обрезки.              Уже добравшись до горшка и задрав руку с лейкой, Тарина не выдержала и обернулась. Смотрение на светоносных по уровню вызываемой в ней зависимости было сродни болтовне — и страшно за последствия, и хочется так, что не удержишься.              Верховный самостоятельно разливал вино по бокалам, продолжая что-то рассказывать, но уже на чистом высоком. Завораживающе симметричное лицо, гладкое, острое, блестящее, как у детей после восковой мази от сухости, постоянно изгибалось в яркой мимике, а волосы больше походили на малость взъерошенный огонь. Тарина даже забыла пялиться на золотые украшения и меховые вставки парадного кхефа, наброшенного на плечи, и могла следить лишь за переливами Света, сопровождающими каждую улыбку накатывающими волнами. Таких белых зубов невозможно было найти ни у одного раба, не говоря уже о чертах, настолько прекрасных, гармоничных и правильных, что уже уродливых, надломленных и карикатурных.              Как же она завидовала тем менхи, кто действительно считал макхи красивыми. Всем тем девочками и мальчикам, прослывшим писанными красавцами в своих городах или отсеках, которые встречали господ и сходили с ума, осознав, что на их фоне даже самая безупречная рабская внешность выглядела, как нечто со дна ночного горшка. Одна такая служанка, появившаяся во дворце на пару лун позже Тарины, проплакала перед зеркалом всю ночь, а сама Тарина… Сама Тарина, к своему тотальному недоумению и страху за своё же здравомыслие, считала, что Дила красивее любой светоносной хотя бы потому что её лицо выглядело живым.              Тарина закусила губу, боясь отвести взгляд так, словно Владыка мог раствориться и материализоваться у неё за спиной в те мгновения, что она не смотрела. В движении лица господ ещё могли показаться ей причудливо-интересными, но в статичном положении по спине начинали бегать плохие мурашки. Ей казалось, что какое-то неведомое, сияющее существо, ужасающее, с неестественными пропорциями, с внутренностями из мёртвого камня и звёзд, пытается изображать из себя что-то похожее на менхи, пытается, но не может, даже накинув на себя чужую шкуру, из-под которой лезет, просвечивает настоящая чудовищная натура.              Нет, смотрение на светоносных не походило на зависимость от колкостей. Язвить Тарине нравилось больше всего в мире, а видеть этот кошмар, видеть, как эти существа имитируют жизнь, смеются, будто у них внутри не украденное у звёзд сияние, а плоть и кровь, видеть, как эта оболочка манит всех вокруг, лишь чтобы уничтожить, разрушить, выпотрошить, наигравшись… Это пугало её больше всего в мире.              Прежде, чем нервы окончательно сдали, а сердце вылетело из груди через глотку, Тарина успела пронаблюдать, как госпожа Кордалейн, опустошив бокал, утыкается лбом в плечо мужа. То ли от этого жеста, настолько неподходящего светоносным, то ли от накопительного эффекта, то ли из-за её личного особого отношения к этой конкретной светоносной, руки заходили ходуном пуще прежнего, и лейка вылилась в почву сама по себе. Едва не застонав от облегчения, она торопливо заскользила к выходу, моля мёртвых, а от того безопасных господ не допустить таких идиотских ситуаций в дальнейшем, а заодно сохранить ей порцию обеда.              Остатки воды булькали, мешая пинать лейку, как обычно. Тарина, оказавшись вне тронного зала, вне башни, осмелела и мысленно расстреляла шуточками свою трусливую задницу, забывающую, что господам до рабов, тем более таких, как она, нет никакого дела. Да она могла бы на стол им влезть, едва ли Верховная чета вообще бы это заметила!              — Тарина-трусишка не ест мандарины, трусишки стирает раз десять на дню… — она усмехнулась, вспомнив, как сочиняла эту дразнилку. Они с Лайлой и Кинной придумали обидные стишки друг про друга заранее, чтобы при ссорах точно было, что сказать. — У Кинны в штанах скопилось тины, Шихадарки проезжали, задаром надавали…              Про Лайлу она забыла. Наверное, к лучшему. Если она постарается, то забудет не только стишки, а девочек в целом, и больше не будет по ним скучать, воображая, как они умерли, и что с ними делали солдаты Кхаэрльмаров перед тем, как убить.              Тарина боялась всех господ, но Кордалейн, пусть уже и Майлакх, больше прочих. Это существо не походило на остальных, это было в сто раз хуже, это лишь изображало девочку её лет, с пухловатыми, по меркам светоносных, щёчками и вечно нахмуренными бровями, а на самом деле… Она не знала, что там на самом деле, но подозревала и слышала достаточно. Иногда вязла взглядом в госпоже, как сегодня в её муже, и видела ледяную пустоту в глазах, видела мимолётные улыбки, беззубые, но такие злые, что хотелось зажмуриться и начать звать маму или папу, видела что-то настолько страшное, что было неясно, как это не пугает вообще всех, включая других господ.              Что мог сделать с Тариной Верховный? Пригласить на одну ночь в свои покои, но на это любой обладатель членов во дворце был способен, да и парочка без членов тоже. Рабов Владыка почти никогда не наказывал, максимум увольнял.              Что мог сделать с Тариной господин Акселир? Вовлечь в жестокую игру, приказать выпороть, потому что его утром заставили есть кашу, но не больше.              Что мог сделать с Тариной господин Аркевир? Разрушить её жизнь, выбросить из дворца и города, покалечить, может даже убить, но только в крайнем случае, да и ничего из этого не случиться ещё несколько лун.              Что могла сделать с Тариной госпожа Ливилайн? Выпороть и заставить ходить в Храм чаще, чем она и так ходила, спасаясь от живых у мёртвых.              Что могла сделать с Тариной госпожа Кордалейн?              Она не знала и боялась узнать, но имела более чем конкретные представления о том, что творили с рабами её родичи по крови и Свету, не ради наказания, не из-за провинности, а просто потому что могли. Тарина слышала разговоры о кровавой бане на землях Эвансфортов, когда сотни менхи убивали себя, лишь бы не попасть в плен. До сих пор в столице господ-менхи не смогли отыскать и утилизировать все части трупов, до сих пор не составили полный список имён погибших — не у всех были документы, а те, кто мог вспомнить мертвецов, тоже умерли, тоже остались безымянными черепами.              Ладно, даже если забыть об Эвансфортах, которым она не могла не сочувствовать, вспоминая Лайлу, чьи родители были староверами… Маррамхаст. Мама, папа, девочки, тот мальчик-охотник, с которым Тарина так хотела познакомиться и выпить в таверне, как взрослая, но не успела. Маррамхаст, откуда выжили лишь восемьдесят девять рабов, не считая тех, кто вовремя уехал, как она. Кхаэрльмарам даже не требовался этот город, они ничего оттуда не забрали, ничего не получили. Они просто убивали, потому что могли.              Что могла сделать с Тариной госпожа Кордалейн? Буквально всё.              Тарина смотрела на суп в своей тарелке, остывший и опротивевший до невозможного. Дело было даже не в ингредиентах, ведь папа готовил из ещё более скудного набора продуктов, а в самом факте. Вот за это она пахала, как проклятая, вот это было её утешением за всё-всё-всё. За поганый холодный суп с плёнкой. Да, это лучше, чем у девяноста процентов всех менхи в Новом мире, но всё ещё… Всё ещё.              Иногда ей начинало казаться, что у тётки жилось не так уж плохо, ведь по крайней мере, они были семьёй, а не чужими. Иногда. А потом Тарина вспоминала, какого отмывать волосы от детского дерьма, параллельно размешивая кашу и вытирая стол.              — Слышь, побрякушка, — и тебе приятного аппетита, Дила, кушай и подавись, будь так любезна. — Иди драй галерею у мостков, там со вчера всё липкое.              Тарина кивнула, поднесла тарелку ко рту, всосав бульон разом и изгваздавшись, что позволило выторговать минутку и попытаться разобраться с волосами, перед зеркалом в служебной уборной. Разобраться не вышло — вспомнилась клятва, но шнурок она всё же вытянула вместе с парой прядей, а оставшийся позор прикрыла платком по новой, стараясь не думать о том, как сильно расстроилась бы мама, узрев этот колтун.              Дочь городской цирюльницы, называется… С другой стороны, она держала клятву!              Ведро тянуло руку, но, в отличие от лейки, хотя бы не обязывало к постоянным перемещениям. Тарине намного больше нравилось работать в одном замкнутом или хотя бы условно ограниченном пространстве, да и в целом из мозгов ещё не удалось вытравить растерянную неприязнь к масштабам Магкхаста, который и за сутки не исходить хотя бы наполовину. Она без зазрения совести винила тётку, выбираться из комнат которой было ничуть не проще, чем из дворцовой тюрьмы, что не позволило привыкнуть к бесконечным залам и коридорам заранее.              В кармане платья болтались серьги, напоминая об уютных улочках родного города, напоминая неприятно и неуместно. Тарина и рада была бы оставлять их в комнатке, но с такими соседками она могла бы просто выкинуть их в окно.              Утренняя смена уже прошлась швабрами по полу и подоконнику, заляпанного пролитым вином — галлон, не иначе, — но вот с щелями и мелкими каплями внизу стены возиться не стала, оставив эту работу ей. Торопливо опустившись на корточки, когда из-за угла показались господа-советники, чьих имён она не запомнила, Тарина вооружилась щёткой и вступила в сражение с пятнами вокруг ножек изящного, но неимоверно тяжёлого столика, не подлежащего передвижению. В маленькой полочке, припаянной к ведру, дожидались своей очереди инструменты, предназначенные для борьбы со столь же липким и красноватым краем штор.              Тарина честно старалась сидеть на корточках, но ноги не выдержали, и пришлось встать на четвереньки, приковав взгляды стражи у входа в какой-то зал к собственной заднице. Неприятно, конечно, но за просмотр денег не берут, так что…              Скрипнув зубами, она напомнила себе, что всё могло быть намного хуже, и продолжила втискивать щетинки под золочёные набалдашники ножек.              Как бы тяжело ни было во дворце, Тарина не позволяла себе забывать, какие условия подтолкнули её к решению сюда влезть. Крошечная спальня с тремя дурами разной степени гадливости и липкие взгляды стражи? Не так уж и страшно после нескольких лун в комнатке с тремя детьми от одного до пяти лет, да ещё и любимым кузеном над головой, имевшим привычку подолгу и с неповторимым звуковым сопровождением теребить свою теребилку именно тогда, когда она пыталась поспать. Дила? Да по сравнению с тётушкой Альгой она казалась доброй и отзывчивой женщиной! По крайней мере не заставляла вытирать за собой мочу и смазывать треснувшую задницу лекарственным кремом, за что уже огромное спасибо, да и к Тарине относилась именно так, как она заслуживала, а не с взятой с потолка неприязнью.              За свой язык, лезущий наружу без спроса, за избалованность, не выбитую до конца даже стараниями тётки, за способ получения должности во дворце, Тарину вполне имели право недолюбливать все, кто этого хотел, а она оставляла за собой право мысленно язвить в ответ. Вот это — честно, а не как у Альги, чей блестящий мазями зад воспламенялся от самого факта её жизнедеятельности.              Тарина так и не поняла, за что она её так ненавидела. Святые, да у неё даже завидовать было нечему! Тётка владела семью комнатами на четвёртом сверху этаже подземного Магкхаста, обладала кучей дорогих платьев и украшений, зарабатывала неплохие деньги не вставая с шикарной постели, расплодилась, как хрен знает кто, припахав всех своих потомков к делу, а она такой роскоши в глаза не видела, пока не уехала из Маррамхаста! Внешность? Да для своих тридцати двух Альга сохранилась, как камень в пустоши, и по сей день вертела тремя мужиками, если память не изменяла!              Ну вот в чём она провинилась? Отпускала неуместные шутки? У кузенов язычки были не менее острые, но им так сильно не доставалось! Плохо выполняла работу по дому? Да при Тарине эти семь комнат сверкали, как никогда, более того, благодаря ей Альга экономила на прислуге и пускала деньги, предназначенные уборщику с нижних уровней, на газету! Это же просто несправедливо!              Тарина могла принять любое дерьмо в свою сторону, если видела закономерность, если понимала, за какие конкретные действия свежий навоз летел ей в лицо, могла и принимала, не жалуясь никому, кроме самой себя, а из-за Альги система, пошатнувшаяся ещё благодаря Кхаэрльмарам, сыпалась окончательно. Заветы Церкви не работали, не помогали свыкнуться с реальностью, где что-то плохое случалось независимо от её грехов, и это даже не злило, только опустошало. Она и прежде не умела злиться по-настоящему, а теперь лишь расстраивалась и начинала сыпать мысленными колкостями в три раза больше, растирая по носу сопли. Без правил, без понятных, пусть и не проговоренных вслух правил, весь мир начинал выглядеть, как чистый хаос, начинал уходить из-под ног и сбрасывать её в ужасающую своей таинственностью и непредсказуемостью пропасть.              Штора никак не желала отмываться. Тарина скривилась, умоляя поганую ткань сдаться под напором мягкой щётки и мыльного раствора, и уже представляла, как ей придётся тащиться к Диле и заявлять, что задача не выполнена, и штору надо снимать и отправлять в прачечную. Ладно унижения, хрен бы с ними, но деньги! Если слуги во дворце не справлялись с работой, то им не платили за день в целом или штрафовали, а она и так не смогла отложить и дюжины только своих даларов за восемь лун, в чём, собственно, тоже была виновата Альга.              «Это вот за это тебя Святые покарали, и седьмой сопляк тут не при чём!»              Она экономила тётке деньги на прислугу полгода, но в один прекрасный день узнала, что, оказывается, задолжала приличную сумму за одно только проживание и продукты, а мама ещё до переезда в Маррамхаст заняла у сестры сумму того больше, и разумеется Тарина должна была всё компенсировать. С процентами. Не зря же Альга занималась подсчётом всех денег для трёх именитых торговцев, за час работы в сутки раскидывая по табличке все выплаты и растраты со всеми несостыковками, а всё оставшееся время наслаждаясь жизнью.              Тарина тогда прямо сказала, что не сможет родить такие деньги, даже если родит от господина. Тётка заявила, что если ей в руки не начнёт что-то капать до её пятнадцатилетия, то кое-кто окажется в борделе. В любых других обстоятельствах, она бы отшутилась и не поверила угрозе, но от Альги, отправившей в подобное заведение свою старшую и не особо любимую дочь, это звучало более чем исполнимо.              Пришлось выкручиваться. Пришлось лезть во дворец, к светоносным монстрам.              У маминой семьи с борделями в целом и со скворечником Мариллы Таланла в частности история вообще была долгая и давняя. Много лет назад бабушка, умершая ещё до её рождения, продала в столицу троих дочерей. Девочек с земель Шедмейксаров, красивых и экзотично веснушчатых — Тарине, к сожалению или к счастью, эта черта не передалась, — купили мгновенно. Мама встретила папу, работавшего во дворце и стремительно поднимавшегося по карьерной лестнице, и смогла вырваться не без его помощи, но выкупить младших сестёр не сумела. Папа ошибся, но его не оштрафовали или уволили, а выкинули из столицы, просто из-за какой-то глупости, просто потому что он не понравился какой-то менкграит Верховного, сказав ей что-то лишнее, и та пожаловалась господину Дхаскару. Повезло ещё, что в Маррамхасте они прижились, и Тарина родилась там, а не в пустоши. Альга тоже выбралась, оставшись с бывшей хозяйкой в хороших отношениях, и теперь в ус не дула, но про то, что случилось с другой тётей, Тарина не знала, а мама с тёткой не рассказывали. Кажется, умерла ещё в молодости. Ей сейчас было бы лет двадцать семь.              Именно из-за этой семейной связи с борделями она чётко знала, что действительно станет шлюхой, если не найдёт работу в самые сжатые сроки. Будь у неё выбор, будь хоть какие-то знания, вроде маминых умений работать с волосами или папиных дарований в скорости письма, она бы ни за что не оказалась во дворце. Жаль, что выбора не было, а шалавой, технически, стать всё равно пришлось.              Тарина не просто разочаровалась сама, она разочаровала и маму, меньше всего желавшую ей не особо добровольных половых похождений, и папу, повторявшего, что лучше голодать, чем связываться с господами. Наверное, даже хорошо, что у них не было душ, и родители никогда не узнают, как и где она облажалась.              Штора поддалась. Тарина торопливо промыла ткань в ведре, в той его половинке, где булькала воды без мыла, выпрямилась и чуть не застонала от хруста в спине. И вот на этот кусок дворца с диаметром в три метра, она убила час! Если теперь Дила снова всучит ей что-то влажное, а не позволит присоединиться к другим служанкам в войне с пылью, она точно повесится или, что вероятнее, будет плакать всю ночь на унитазе, чтобы не тревожить соседок, которые всё равно услышат и начнут издеваться.              Перед новой экзекуцией оставалось только слить воду.              Служебный коридор, узкий, очень длинный, огибающий почти всю центральную секцию дворца, оказался ещё более сумрачным, чем обычно. Тарина нахмурилась, но быстро сообразила, что пришла пора стандартной проверки и починки ламп — в паре десятков метров от неё кучка мужиков возилась с проводами, страхуя ещё одного, забравшегося на шаткую лесенку. Ещё до того, как они поравнялись, до того, как рабы вообще её заметили, она поняла, к чему всё шло, поняла по каблуку одного из них, отбивающему ритм. Парень с каблуком повернул голову в её сторону, и возвращаться было поздно, а ближайший выход ждал только по ту сторону очередного разочарования.              Ну вот почему это вечно с ней происходило? Она ведь даже не красавица, как мама, просто слегка симпатичная! Как Тарина должна была избавиться от этой своей провокационной черты, если денег не хватало даже на то, чтобы разжиреть, а спутанные волосы, замызганная одежда и прыщи на лбу не помогали?              — Помочь с ведром, красотка? — тот, с каблуком, расплылся в улыбке, и Тарина уставилась в пол, надеясь, что если игнорировать, то оно исчезнет. — Мы часом не знакомы?              — Говоришь, будто у тебя всю жизнь такие девки под носом бегают, — другой хмыкнул, не отпуская лестницу. — Во дворце луны не прослужил, а уже…              Они были знакомы. Они точно были знакомы. Вот эта хрень с участием их обоих уже происходила, и, Тарина надеялась, что закончится оно также, как в прошлый раз, а конкретно просто сбитым дыханием и трясущимися руками.              Ну вот почему это вечно с ней случалось?              — Слушай, мы почти закончили… — он стоял на месте и явно дожидался, когда она сама до них дойдёт. — Плата сразу, так что, можем сходить куда-нибудь, а?              «Заткнись, молчи, завали свой ро…»              — С удовольствием, — сегодня Тарина добровольно пойдёт в подвалы под площадью и попросит кого-то из палачей отрезать ей язык сразу, как отработает последний час. — А ты точно потянешь? Мы с девочками обычно на площади булки берём, а ты, вроде, не из наших…              Теперь, после такой вредоносной реплики, это могло произойти с ней абсолютно справедливо, и, отчего-то, от этого становилось легче.              На миг Тарина решила, что от удивления он её пропустит, но, надежда не оправдалась и, стоило ей поравняться с лестницей, в локоть вцепилась чужая рука. Сердце пропустило удар, рот заполнился горечью и ещё более мерзкими, провокационными фразами, рвущимися наружу. Другие двое не сказали ни слова, как и она сочтя происходящее нормальным и заслуженным.              — Ты откуда такая вылезла, а? — в лицо ударило несвежее дыхание. — С каких пор у нас поломойки себя менграитами считают?              — С тех самых, с каких вонючие криворукие ремонтники из нижнего мнят себя господами, — Тарина скорее блевала звуками, чем говорила, умоляя себя остановиться, но в то же время желая разозлить его так, чтобы ей просто прописали по лицу, что было бы намного лучше иного развития событий. — С чего такое самомнение? У тебя золотой толчок в твоей хибаре, прабабка менкграит или хер до колена?              — А ты сама посмотри, раз так интересно! — ремонтник оскалился, оглядываясь на дружков, хмурившихся её словам, ударившим по всем троим, в поисках поддержки.              Тарина вырвала руку и попятилась, проклиная тяжеленое ведро и сожалея, что после попытке вылить его в лицо этого урода, лужу вытирать она будет своими же волосами, оторванными от скальпа. Дила никогда не спустит ей с рук ссору с рабами, куда более незаменимыми, чем рядовая служанка.              — Прости, я сегодня без подзорной трубы и увеличительных стёкол, — ей стоило промолчать, ей точно стоило промолчать с самого начала и просто идти дальше по своим делам, но Тарина не была бы Тариной, если бы не нарвалась на неприятности. — Всё? Попустился? Не хочешь больше кормить меня булочками за далар?              Навёрстывая упущенное, пока парень яростно краснел, она развернулась и пошла по коридору, так быстро, что вода из ведра закапала на пол. Пять шагов, десять. Ещё немного и будет поворот, да, в господский коридор, но лучше рискнуть, чем остаться с этим ублюдком наедине, без независимых свидетелей.              Единственная лампа, фонарь, принесённый ремонтниками, освещавший каменную кишку, резко погас.              — Что ты там про нижний ляпнула, шлюха дворцовая?              Когда это с ней происходило, оставалось только два варианта действий — бежать или смириться. Сопротивляться Тарина тоже пробовала, но при воспоминании о первом и последнем разе, когда она пришла к этой гениальной идее, разом заныли все рёбра, во рту разлилась иллюзорная кровь, а почки затряслись от страха, ещё не добравшегося до мозга. Бежать с ведром не получится, бросать его нельзя, однако и смиряться ей не хотелось. Смирение работало со стражниками или высокими, работало и даже давало приятные бонусы в виде должности во дворце, а с этими… Святые, пожалуйста, пусть они её побьют и отвалят! Это же честно!              — За слова отвечать не учат в твоём элитном блядушнике? — Тарина не остановилась, надеясь, что в темноте им видно её настолько же плохо, как и ей их. — Так мы сейчас научим!              — Сама про хер начала, красотка, — ну вот кто тянул её за язык? — Давай по-хорошему разойдёмся, а? Никому не скажем, какая ты мразь невежливая, а тебе урок на будущее! Ты главное старшей своей не жалуйся, тебя за это выкинут, а наш нам только пальчиком…              — В задницах поковыряется? — терять особо уже было нечего, и Тарина отрыгнула последнюю остроту, прибавив шагу, причём, как оказалось, очень вовремя — чьи-то пальцы мазнули там, где мгновением назад находилась её голова. — Сами друг другу сосите, неудачники!              Прижав ведро к груди, Тарина припустила по коридору к ближайшему источнику света — дверной щели, ведущей в господский коридор, — не понимая, страшно ей или весело. Слишком уж абсурдно это случилось в этот раз. Серьёзно, что это за ситуация? Они действительно собирались пустить по кругу служанку прямо в центральной секции дворца, просто за то, что она отказалась таскаться с ними по убогим тавернам на нижних уровнях и назвала вонючками? Им сколько, лет четырнадцать? Да с таким поведением эти ребятки здесь и полугода не протянут, вылетят, как миленькие, и их хвалёный менграит ничем не поможет, более того, сам отвесит пинков под зад, так что, по сути, она сейчас делала им большое одолже…              Тарина поскользнулась на воде, разлитой ею же, и так крепко приложилась об пол, что темнота перед глазами вспыхнула россыпью новогодних небесных огней. Ведро с грохотом поскакало по камню, щётки и скребки поддакивали, разлетаясь вокруг, а всё платье, от подола до ворота, вымокло мгновенно. Она ненавидела влагу.              — А ты говоришь, девки от меня не мокнут, — тот, что с каблуком, хохотнул, приближаясь. Тарина обратилась к Аллейтт Майлакх, умоляя Святую прислать на помощь хотя бы Дилу, но чуда ожидаемо не произошло, зато в лицо ударил приглушённый свет фонаря. — Вставай, пупсик, до кладовки три метра.              Ладно, не такие уж они и тупые. Секс в кладовой, о существовании которой она забыла, имел больше смысла, чем в коридоре. Даже на стрём кого-то можно воткнуть.              — Хорошо, — голова кружилась от встречи с полом, однако сесть всё же получилось, как и удостовериться в отсутствии переломов.              — Чего? — один из двоих, тех, что за компанию — обычная хрень в подобных историях, — удивлённо вылупился.              — Что слышал, — Тарина скривилась, мрачно обведя бравых рабов великого дома Майлакх взглядом исподлобья. — Всё, поймали, я вся ваша. В любом случае теперь раздеваться придётся… Встать помоги, долбан.              Ремонтники поражённо переглянулись, явно не рассчитывая на подобный исход, но тот, что с каблуком, всё же протянул ей потную ладошку. Тарина благодарно улыбнулась и со всей дури въехала ему по лицу ведром.              Терять уже явно было нечего.              Поскальзываясь на каждом шагу и едва удерживая равновесие, под ругань и вопль, она добежала до двери, даже распахнула, но за метр до свободы ощутила на затылке цепкие пальцы. Как же этому гаду не повезло с тем, что Тарина ни капли не дорожила волосами, а тем более платком, оставшимся у него в руках.              Пять метров закутка между служебным и господским коридорами она пролетела на чистой удаче, и только тогда снова хлопнулась на пол, не удержавшись на мокрых стоптанных туфлях, а сразу за ней из тёмного проёма вывалилась вся честная компания, во главе со своим предводителем, прижимающим к окровавленному лбу платок, с застрявшими в узелке прядками. Тарина поползла спиной вперёд, не понимая, почему они застыли, и только спустя секунд десять догадалась повернуть безмозглую башку налево.              — А мы тут это… — ремонтник сглотнул, медленно пятясь по стеночке. — Девочке платок вернуть хотели, она потеряла.              В мёртвых и злющих глазах госпожи Кордалейн не было ни капли веры в эти слова.              Тарина не додумалась встать или хотя бы отвести взгляд, тупо уставившись в лицо светоносной, стоявшей в полутора метрах от неё, в бесцветное, источающее тусклый Свет и яркую опасность лицо, на котором не читалось ни одной эмоции, только сосущая, леденящая то, что у рабов вместо душу, пустота. Уродливо безупречное лицо с мягкими щёчками и сжатыми добела губами, в обрамлении длинных-длинных угольных кудрей, таких тонких, лёгких и поблескивающих, как чёрный жемчуг. Она всегда мечтала потрогать господские волосы, узнать, какие они на ощупь, но боялась, что этот перламутр въестся в ладони навсегда, останется до самой смерти в качестве напоминания о том, какую глупость она совершила, подобравшись столь близко к макхи.              — В догонялки играем? — хрипловато уточнила госпожа, переводя свои жуткие, тускло-голубые глаза с Тарины на ремонтников и обратно, улыбаясь совсем чуть-чуть, невесело и будто по привычке. От этого голоса, гулкого, играющего на неестественных частотах, проникающего под кожу также, как существо проникло под кожу этой девочки, хотелось зажать уши. — Кто водит?              Головка госпожи упала набок, а улыбка стала ещё более ледяной и отталкивающей, почти плотоядной. Тарина сморгнула смертоносное очарование Света и перекатилась на колени, задаваясь вопросом, шутила ли она про догонялки или нет. По слухам, какой-то из господ Карраттаков действительно обожал детские игры, а Кордалейн с ним дружила… Если это понятие вообще применимо к макхи.              — Простите, моя госпожа, — мелко дрожа и глядя в пол, пробормотал кто-то без пробитой башки. — Мы… не хотели вас беспокоить. Позвольте вернуться к работе.              — Я спросила, кто во́да, — мягко, но с давящей на череп угрозой прошелестела госпожа. — Ты, я полагаю, не так ли?              Каблук нервно сглотнул, не решившись протестовать.              — Как тебя зовут? — госпожа Кордалейн не отрывала от него глаз, и Тарина начала подозревать, что ещё немного, и он вспыхнет белым пламенем только от взгляда.              — Нек, — нет, не вспыхнет, а просто разрыдается.              — Рада знакомству, — мгновенно потеряв интерес, но не улыбку, отрешённо пропела госпожа. — Можете идти.              Рабы переглянулись, и, пока Тарина моргала, успели испариться, будто их и не было. Единственным доказательством их существования в этом мире остался брошенный на пол окровавленный платок. Протянуть руку и забрать его она не могла. Теперь, когда они пропали, не трястись от ужаса перед светоносной госпожой физически не получалось, как и думать хоть о чём-то, кроме неё. Даже двух стоящих за её спиной стражников она заметила, только когда Кордалейн Майлакх на них покосилась.              — А ты у нас кто? — глаза, кажущиеся пустыми хрустальными шариками, надетыми на крохотные лампочки, вцепились в её лицо, и последние остатки храбрости сдохли.              Госпожа Кордалейн с ней разговаривала. С ней, с Тариной, с незаметной неважной служанкой, старающейся таковой и оставаться. Госпожа Кордалейн, чей дом прокатился по господствам мясорубкой без всякого смысла и жалости, жуткая, ледяная, обманчиво юная госпожа, по словам других дворцовых увольнявшая свою обслугу только за то, что те смели проводить с её сыном слишком много времени или подавать не тот сорт вина. Разговаривала, задавала вопрос напрямую, смотря в глаза, изучая, впитывая зрачками так, словно уже прикидывала, за какую часть тела подвесить.              — Я… — она дрожала по-крупному, сглатывая, собираясь с мыслями, но не имея ни шанса собраться. — Простите, я… Мне надо… Вытереть там, пролилось же…              С губ госпожи сорвался сухой смешок, а Тарина подумала, смотрела ли северная ведьма точно также на маму за секунду до того, как швырнуть её своей своре мясников. Все знали, что Аксартдхатт Кхаэрльмар намеренно приказала солдатам мучить женщин в Эвансфорте, так отчего же не поступить также в Маррамхасте? Отчего же Кордалейн Майлакх не поступить также с Тариной, просто забавы ради? Ремонтники всего лишь были уродливые, и госпоже хотелось посмотреть, как рабыню будут вертеть флюгером более симпатичные мужики, вроде вот этих стражников.              — Можно я пойду, пожалуйста? — жалобно пискнула она, ощущая, как мокрое платье омерзительно липнет к коже.              — Нет, — Свет под белоснежным лицом даже не дрогнул, не говоря уже о мимических волнах Верховного. — Я хочу, чтобы ты пошла со мной.              Тарина спрятала гримасу отчаяния в поклоне и принялась подниматься, отряхиваться и умоляюще посматривать на стражу. Ей не хотелось никуда идти с этой… с этим… с этим существом, внушающем ужас даже таким, как Нек или как там его, ей скорее хотелось повеситься, чтобы хоть так избежать дальнейшего взаимодействия. Всё, что угодно, лишь бы не получить по лицу сияющей ладонью, как одна служанка, прежде работавшая в Твердыне, а ныне неспособная ничего пить из-за сквозной дыры в щеке.              — Неужели я такая страшная? — в потустороннем голосе заиграла насмешливая, по злому саркастичная тоска, а его владелица не упустила эмоций, пропечатанных у неё на лице крупным шрифтом.              — Нет-нет! Вы просто… — перепугавшись, Тарина дёрнулась и замотала головой, прилагая усилия для ответов чуть ли не впервые за жизнь. — Величественная, впечатляющая и э-э… Необычная!              Чёткие, как нарисованные, чуть лохматые брови приподнялись, и на миг Свет блеснул чистым удивлением, но уже в следующий вновь засверкал морозной злостью, отчётливо читающейся в прищуренных глазах. Тарина сжалась и попятилась, не зная, что сделала не так, не представляя, как дальше себя вести с настоящей госпожой.              — Вот как? — Кордалейн Майлакх беззвучно усмехнулась, двинувшись дальше по коридору, а левый стражник ухватил Тарину за локоть и поволок следом, силой выпихнув вперёд. — И всё-таки ответь на первый вопрос.              На миг застряв в кудрявой копне, где каждый отдельный волосок был вытянутой в нить жемчужиной, она перевела взгляд и обнаружила, что жуткая госпожа была чуть ниже. Это обстоятельство мало помогало и, более того, делало ситуацию ещё абсурднее и фальшивее. Ёжась от холода, исходящего не то от сквозняков, не то от госпожи, Тарина призвала всю силу воли и уткнулась в пол. Не только чтобы не пялиться на Кордалейн Майлакх, но, и чтобы не ловить на себе недоумение встречных рабов.              Мокрая, потрёпанная, идущая почти плечом к плечу с госпожой. Не будь она на своём месте, задалась бы вопросом, какого хера здесь вообще творилось.              — Меня зовут Тарина, моя госпожа, — голос дрожал в такт трясущимся губам и пальцам, кривился, как лицо, и растекался вместе с льющимся по лбу ручьём грязной воды и пота. — Я служанка общего назначения из третьего блока.              Госпожа не смотрела на неё постоянно, лишь косилась с нечитаемым выражением искусственного лица, и это нервировало больше прямого гипнотического взгляда, где хоть получалось потонуть с концами. Вжав голову в плечи, она решила сосредоточиться на понимании того, куда её вели, и как ей влетит от Дилы за опоздание и потасовку.              — «Тар» как драгоценность? — негромко поинтересовалась госпожа Кордалейн, а Тарина кивнула и невольно наморщила лоб, вспоминая кличку. Побрякушкой её дразнили не только из-за серёг. — А если смешаем языки, то будет «драгоценность внутри»?              «Ради всех твоих дохлых предков, ни слова про мои внутренности, они и так сейчас опустеют!» — она не представляла, как закончить этот треклятый допрос. — Да, моя госпожа. Мой папа считал, что…              Тарина прикусила язык, вновь распоясавшийся, но было уже поздно.              — Твой отец тоже во дворце? — когда они свернули в прямой коридор до мостов, Кордалейн Майлакх поморщилась и плотнее запахнула роскошных кхеф, открывающий сияющую кожу до пупка. Тарине показалось, что цвет ткани был чуть темнее, чем у Верховного. — Чем он занимается?              — Он умер, — и всё-таки странно, колко и необъяснимо стыдно констатировать это вслух, так стыдно, что хотелось распространить стыд на всех вокруг. — В Маррамхасте.              Пусть госпожа вырежет ей язык прямо сейчас! Она же может!              — А мой в Магкхасте, — не моргнув глазом отозвалась Кордалейн Майлакх, вынудив Тарину покраснеть ещё сильнее. Её дурацкая попытка смутить госпожу обернулась против неё же. — Отцы постоянно умирают, тебе так не кажется?              Как на это отвечать не знала ни Тарина, ни её язык.              Стоило им выйти на мостик, куда она прежде выходила лишь раз, и без того скверное самочувствие усугубилось дневным жаром, высушивающим платье на глазах, забирающимся под кожу, выдавливающим пот изо всех пор. Горячий ветер слепил, мешал дышать, а госпожа и бровью не повела, словно для неё этих тридцати с лишним градусов не существовало.              Неведомое создание в коже девочки.              — У тебя есть братья или сёстры? — Кордалейн Майлакх заложила руки за спину, внезапно зашагав той же спиной вперёд, чем вынудила её снова влипнуть в уродливое до безупречности лицо. — Живые или мёртвые, неважно.              «Только про своего мёртвого брата не начинай!»              — Нет, только дети моей тёти, моя госпожа, — Тарина пользовалась ветром, прикрывая глаза рукой. — Семь, хотя я только шестерых знаю. И сына старшей кузины.              — Она нищая? — внезапно в стеклянных зрачках мелькнуло почти искреннее, и от того пугающее сочувствие. — Резинки купить не может?              — Нет, она просто… — Тарина так удивилась, что забыла все синонимы к шлюхам, которыми регулярно называла Альгу. — Любит трахаться и трясти деньги с мужчин, когда от них залетает… Простите, я не хотела грубить!              Уже единственная и оттого любимая тётка действительно обожала эту свою графу доходов, начатую ещё в борделе. Минимум раз в пять лет, а то и чаще, она откапывала зажиточного менграита, обычно всего женатого, делала с ним ребёнка и раскручивала папулю на подарки и регулярные пожертвования, призванные уберечь супругу папули от неприятного сюрприза. К сожалению или к счастью, полтора года назад схема развалилась из-за неудачных родов, переломавших и порвавших Альге всё, что только было можно. С тех пор она страдала недержанием, ходила с трудом и бранью, а беременеть по новой не могла из-за вполне конкретного прогноза лекарей. Впрочем, продолжать трахаться искусства ради это ей не мешало.              — Если ты не врёшь, то это не грубость, — уголок губ госпожи дёрнулся, а ветер затих, стоило им шагнуть в Твердыню, где Тарина не бывала вообще ни разу. — Значит, у тебя есть опыт с младенцами?              — Достаточно, — больше, чем ей хотелось.              На этом разговор снова заглох, а следующие по пятам стражники не позволили Тарине даже помечтать о побеге. В затылке уже зудели разъярённые вопли Дилы, угрозы увольнения и свист розг, опускающихся на спину или задницу. Госпожа Кордалейн сейчас наиграется и отпустит её восвояси, а ей с последствиями отлучки ещё жить.              На красоты древних коридоров она не обращала никакого внимания, тупо пялясь в затылок отвернувшейся госпожи. Платье не высохло до конца, а лишь потеплело под солнцем, сделав ощущения ещё более мерзкими, будто Тарина не облилась, а обмочилась стоя на голове. Втискиваясь в подъёмник, она уже жалела, что не позволила тем троим поразвлечься с собой в кладовке, что тоже было бы неприятно, но хотя бы понятно предсказуемо и привычно, в отличие от болтовни со светоносной женой Верховного.              — Тебе вообще нравится здесь работать? — госпожа, видно, вспомнила про то, что она не имела права говорить, когда её не спрашивали, и принялась раскручивать мёртвую кишку беседы по новой.              «Примерно также, как садиться голым задом на раскалённую печку» — Тарина сжала зубы, кашлянула и выдавила подобие улыбки. Получилось неплохо, когда она подумала о том, что и того ремонтника могли наказать за непрошенные слова. — Это большая честь, моя госпожа, так что все минусы нивелируются.              — Какое сложное слово для уроженки малого города, — госпожа Кордалейн прищурилась, но не стала долго всматриваться в её лицо, вынужденно двинувшись дальше, когда дверцы распахнулись.              — Маррамхаст не был малым, — буркнула Тарина, сама не зная, какая тварь из Разломов дёрнула её поучать макхи, и торопясь выскочить из кабины, пока стража не ткнула её в спину ещё раз. — У нас было семь домов над землёй.              То, что о доме приходилось говорить в прошедшем времени, расстраивало сильнее всяких «минусов», как и то, что старания папы вырастить из неё нечто приличное и образованное провалились с треском.              — Вот как? — госпожа будто бы и не заметила её дерзости, отрешённо раскручивая на пальце крупный золотой перстень, переливающийся дюжиной маленьких рубинов в свете фонарей, на которых она и сосредоточилась, чтобы не пялиться в лицо. — Я не знала. Жаль, что его не стали восстанавливать.              — Было бы что, — Тарина закусила язык до крови, готовясь к смертельному приказу, но вновь получила лишь беглый, пусть и злой взгляд.              — Эвансфорту сильнее досталось, но его же ремонтируют, — кольцо провернулось с давлением, жёстче, чем прежде. — Деньги же больше не на что тратить, кроме как на эту вонючую кучу староверского дерьма.              Кордалейн Майлакх резко остановилась, а развернулась ещё резче, вынудив её отшатнуться и врезаться спиной в стражника. Ледяные точки зрачков впились ей в лицо, выражая чуть ли не вызов, мол, а на это что скажешь, зарвавшаяся дрянь, какой ещё остротой порадуешь. Тарина нахмурилась, чувствуя, что сейчас неплохо было бы отмыться от прежней дерзости с помощью согласия с госпожой, но будучи не в состоянии ляпнуть хоть что-то плохое про ни за что пострадавшую столицу единственного дома, где менхи представляли из себя не пустое место.              — Вы не любите старую веру? — вот это было нормально, ни туда, ни сюда, безупречная середина, заодно переводящая тему. — Ой! Простите, я забыла, что вы религиозны…              Она сама несколько раз пряталась за колоннами вместо того, чтобы молиться, только потому что госпожа Кордалейн заглядывала на службы в дворцовую часовню!              — Я не люблю Старого Бога, — сухо отозвалась госпожа, фыркнув и продолжив идти по коридору, а Тарина недоумевающе заморгала, не понимая, чем ей не угодило мифическое существо. — Он тот ещё мудак, а Эвансфорты идиоты, которые сами не знают, какой дряни молятся.              Понимание происходящего схлопнулось окончательно. Тарина вежливо растянула губы, вспомнив, что старшие служанки считали Кордалейн Майлакх непоправимо сумасшедшей, что, как оказалось, было недалеко от правды и делало госпожу ещё более пугающей. Здравомыслящие макхи творили ужасные вещи, а чего ждать от той, кто искренне верит в злокозненность божества? Да её сейчас могли прикончить по любой причине, от лишнего слова до неправильного стежка на платье!              До того, как Тарина сумела придумать предлог для бегства, с левой стороны распахнулись двойные двери, очевидно, ведущие в личные покои госпожи. Ей ещё никогда не доводилось бывать в тех комнатах, где светоносные проводили большую часть своего времени, да и бывать не хотелось, особенно по работе. С господами и в коридорах можно столкнуться с самыми мерзкими последствиями, а если служить прямо у них в спальне на ежедневной основе…              — Вы решили, что у нас групповушка будет и приглашения дожидаетесь?              Тарина вздрогнула, а стражники пристыженно переглянулись и развернулись, удаляясь прочь. Госпожа закатила глаза, прошла вглубь комнаты, похожей на гостиную или приёмную, и рывком выдрала из причёски небольшую золотую кранту. Замявшись, она засеменила следом, а дежурная пара охранников у входа захлопнула за ней двери.              Казалось, её заперли в клетке с пустынной тварью.              — Те многоуважаемые служители господства, так искренне жаждущие вернуть тебе платочек и утереть сопли, входят в число минусов, окупающих великую честь? — госпожа Кордалейн, прямо у неё на глазах, принялась расшнуровывать пояс. Тарина физически чувствовала, как к лицу приливает кровь, а в желудке корчится ледяной червячок по имени неловкость.              Да, входят. Иначе быть не может. За то, чтобы служить во дворце, где жалованье вдвое больше, чем в самом лучшем альтернативном месте, нужно платить, и не деньгами, особенно, когда ты молод. Это было простое правило, самое понятное и очевидное, и Тарина не видела смысла испытывать в эту сторону недовольство. Если ей не нравилась данность, не нравилось правило и плата за место во дворце, она могла катиться на все четыре стороны и на пятую — вниз. Это нормально. Это… Как объяснить это госпоже?              — Э-э-э… — треклятое красноречие отказывало при взгляде на сияющую в полумраке белоснежную кожу, которой становилось всё больше и больше, но Кордалейн Майлакх и не думала останавливаться, твёрдо решив раздеться окончательно. — Наверное, да?              Просто для справки, а это может произойти с ней при участии женщины?              Тарина уставилась в пол, краем глаза заметив, как абсолютно обнажённое сияющее тело прошествовало к двери слева, скрылось на мгновение, а вернулось уже в другом платье, белом и простом.              — Что там? — с искренним беспокойством поинтересовалась госпожа, приблизившись и взглянув на пол у её ног. — Ты же в курсе, что тебе можно на нас смотреть, если тебя пригласили в покои?              Она кивнула, но смотреть не стала. Белое платье просвечивало.              — Ты что, сисек моих не видела? — Тарина шумно выдохнула и помотала головой, мысленно умоляя это светоносное существо перестать вести себя так, будто то, что происходило с ними здесь и сейчас представляло из себя норму. Да плевать ей на сиськи, перед её глазами постоянно кто-то ходил голышом, у тётки или в общих душевых для слуг, важно то, что это сияющие сиськи госпожи из дома Кхаэрльмар! — Как давно ты здесь? Меньше луны?              — Больше, чем полгода, — ну вот зачем госпожа это продолжала?!              — И мы раньше не пересекались? — Кордалейн Майлакх продолжала стоить на расстоянии вытянутой руки и сверлить её лоб своими злющими льдинками. — В плане, не я с тобой, а ты со мной. Ты же видишь господ постоянно.              — Нет, — Тарина сделала шаг назад, хмурясь и удивляясь, как странно звучала речь госпожи, даже после того, как она к ней привыкла. Дело было не в голосе, хрен бы с ним, а в акценте, точнее, в почти полном его отсутствии. — Нам рекомендуют не тревожить господ своим присутствием и вниманием.              В лицо ударил запах вина, вырвавшийся изо рта госпожи вместе с сухим смешком. В покоях по необъяснимой причине было ужасно жарко, почти как на мостах, и мозг расплывался, отказываясь сражаться с температурой и близостью Света одновременно. Что-то в этих комнатах ощущалось неправильно, не так, как должно было, и Тарина сообразила, что именно, с огромным опозданием — никаких служанок и, что ещё более странно, никакого намёка на юного господина. Она ожидала напороться на детский плач или лепет из соседнего помещения, хотя бы на призыв быть тише и не будить малыша, но ничего из этого не обнаружила.              Святые, как же хотелось уйти из этого абсолютно неправильного места и в корне неправильной ситуации!              — Ты боишься меня сильнее остальных, — внезапно констатировала Кордалейн Майлакх, отстранившись и рухнув на кресло. Тарина удивлённо заморгала, на миг решив, что ей забрались прямо в разум и откопали все мысли, даже самые запретные. — Даже почти ненавидишь… Потому что психованная жена моего папаши выпустила кишки всей твоей семье, предварительно пустив по кругу? Не только мамулю, я полагаю, на землях Кхаэрльмаров не то чтобы все в восторге от долбёжки в задницу, но на войне всякое бывает, а женщин на всех могло и не хватить. У Кхаэрльмаров самая дисциплинированная армия, там все творят военные преступления только по команде от господ.              Тарина задыхалась, не только от жары, но и от боли, почти физической, сдавливающей все внутренности, бьющей кулаком по почкам на каждом слове, вылетающем из этого провонявшего алкоголем рта, выбивающей всю влагу всё ближе и ближе к глазам. Она не умела злиться по-настоящему, тем более на макхи, могла только бояться и расстраиваться, и благодаря усилиями Кордалейн Майлакх уже дошла до той кондиции, когда от обжигающего горя хотелось разрыдаться и выброситься в окно, не будь то заперто решётками.              — Знаешь, в том, что Эвансфорт восстанавливают есть только один плюс, — госпожа смотрела на неё исподлобья, снизу-вверх, но Тарина ощущала себя крошечной букашкой, пинаемой великаном. — Его можно разнести заново, а с Маррамхастом так уже не выйдет. Если однажды я подкоплю монеток, то обязательно передам их разбойникам, чтобы те прошлись по всем беззащитным ремонтируемым городам, потому что мне ужасно грустно, что папуля не додумался превратить их в пыль.              Спина ударилась о дверь, и пятиться стало уже некуда. Тарина жмурилась, силясь сдержать слёзы, а в глотке неистово царапалось новое разочарование, которого там по логике вещей не должно было находиться. Она знала, что от Кордалейн Майлакх можно ожидать лишь зверств и кошмаров, знала точно, но это не помешало горькому вкусу обиды заполонить рот. Госпожа практически спасла её от тех парней, а теперь намеренно издевалась, предусмотрительно выпытав болевые точки заранее, а Тарина, грёбанная дура, сама их все выдала, хотя могла бы отвечать односложно, как положено.              — Ты умная девчонка, раз ненавидишь Кхаэрльмаров и всех, кто ими когда-то раньше был, — ледяной голос ввинчивался в виски, а Тарина судорожно ловила ртом раскалённый воздух. — Я, кстати, спрашивала имя того минуса, чтобы наградить его за уморительное представление.              Она могла бы придумать сотню язвительных ответов, размытых, да, но колких и действенных, исцеляющих что-то внутри, но не придумывала, а лишь глотала слёзы. От её слов лучше не станет, по крайней мере в перспективе, да и госпожа делала то, на что имела полное право. Спорить с ней, говорить гадости в ответ — всё равно, что подписать себе смертный приговор, а умирать Тарина не хотела. Только не от рук макхи, только не в качестве очередного уморительного представления для них.              — Зачем мне это знать? — давясь болью, прохрипела она. — «Зачем ты мне это говоришь, мерзкая светящаяся сука? Скучно стало на члене Верховного вертеться?»              — Мне так захотелось, — безупречные губы расползлись в тонкой, кривоватой, отчётливо насмешливой улыбке. Тарина подумала о том, что ей ненароком захотелось, чтобы эта дрянь подавилась своим вином. — Какие-то проблемы?              — Конечно нет, моя госпожа, — если колкости походили на рвоту, то смиренная вежливость напоминала лезущие наружу иглы. — Хотите ещё что-то?              «…Например, выйти в окно вместе с решёткой? Попробуйте, вам понравится!»              — Есть одна идея, — Кордалейн Майлакх склонила голову набок, а Тарину начало подташнивать от всего её облика, от каждой частички, будь то перламутровые волосы, белое платье, изгиб густых бровей, клятый голос без высокого акцента, вращающееся на пальце кольцо или поблёскивающие глаза вплоть до каждой угольной ресницы. — Ты будешь работать у меня… Точнее у нашего любимого юного господина, где как раз освободилась должность няньки.              Если бы Тарина не держалась за дверь, то точно хлопнулась бы на пол.              — На этом всё, — госпожа улыбнулась шире, сведя ладошки в беззвучном хлопке и подтянув одну ногу на кресло. — Приступаешь завтра, а сейчас попроси кого-то из кретинов у дверей проводить тебя до рабочего места, чтобы ты точно знала, куда идти.              Если бы Тарина не боялась настолько сильно, если бы не тряслась от одной мысли о наказании за отказ выполнять приказ, если бы могла применить свою смелость перед менхи на макхи, то точно бы швырнула в эту больную суку чем-нибудь тяжёлым и заорала, что никогда и ни при каких обстоятельствах не прикуёт себе к господам.              Что она могла сказать, чтобы избежать этой участи? Про отсутствие должного опыта и подготовки? Точно, сразу через полчаса после того, как проговорилась про кузенов! Про то, что из рядовых поломоек не прыгают сразу на уровень личной прислуги господ, пусть и совсем крохотных? Да-да, так не прыгают, что любая случайная девчонка, приглянувшаяся светоносным, могла в один день стать менкграитом! Плевать здесь всем на последовательность в карьере! Что Дила ей не позволит? Кто такая эта сварливая тётка по сравнению с женой Верховного Владыки, чтобы оспаривать её волю? Наврать, мол, завтра увольняется? Нельзя уволиться без одобрения свыше! Как, мать вашу, Тарине отбрехаться от судьбы круглосуточной спутницы макхи, и не простого, а того макхи, который вылез из этой Кхаэрльмаровской гадины?!              Лучше бы её пустили по кругу всем Магкхастом. Лучше бы Альга сдала её в бордель.              — Спасибо, моя госпожа, — шмыгнув носом, бесцветно отчеканила Тарина. — Это огромная честь.              — Почти такая же, как перейти в дом Майлакх, — процедила госпожа Кордалейн, пялясь на неё с такой ненавистью, будто она уже успела тридцать раз уронить её сына, и вальяжно подпирая щёчку кулаком. — Свободна, драгоценная моя.              Тарина кивнула, поклонилась в пояс и жалобно поскреблась в дверь, не поддавшуюся с первого раза. Её выпустили, но клетка с тварью никуда не делась.              После раскалённых покоев коридор ощущался ледяным, как ночь, и мокрое платье морозило втрое сильнее. В голове упорно вертелось только слово «нет», будто от его стократного повторения воля госпожи могла внезапно поменяться. Хотелось сбежать, пусть к тётке, пусть в пустошь, пусть в разрушенный и заброшенный Маррамхаст, лишь бы не становиться нянькой младенца со Светом, по слухам вовсе Истинным, лишь бы не связываться с макхи накрепко, едва не на всю жизнь. Никакое повышение жалованья, способствующее избавлению от долга перед Альгой, если таковое вообще случится, не стоило этого староверского ада.              Знала она, что происходит с нянями господ, знала количество вариантов, одинаково ужасных. За каждую ошибку, за повышенный голос, за излишнюю жёсткость или наоборот мягкость, тут от родителей зависело, няню могли высечь или убить, и это ещё с младенцами, а о том, что начнётся, когда юный господин повзрослеет и научится жаловаться, и думать было страшно. И это если повзрослеет. Сыну Верховного Владыки ещё не исполнился годик, и он мог умереть в любой момент от единственной болезни светоносных, а если такое случалось, всех, кто контактировал с ребёнком, зачастую отправляли на плаху, хотя от них ничего не зависело.              «Хватит представлять самый худший вариант, мазохистка!»              О нет, прости, внутренний голос, но такой вариант вообще не казался худшим. По-настоящему худшим был тот, где Тарина на ближайшие лет десять попадала в бесконечную экзекуцию, где её будут пинать, жечь Светом, наказывать и унижать ради дурацкой игры, принуждать делать мерзкие вещи и просто третировать круглые сутки, пока у неё не будет возможности никак защититься. Маленький господин мог сжечь её насмерть или сделать калекой, а его за это в лучшем случае отругают! Да по сравнению с этим все те парни, из-за которых с ней это случалось, выглядели ангелами Старого Бога!              Нельзя винить детей в плохом обращении с обслугой, и она не винила кузенов, но ведь дети со Светом — это не дети, а лишь кошмарные, всевластные и неумолимые существа в их обличьях.              Что ей теперь делать? Как вообще идти к себе в блок, как говорить Диле о переводе? Девочки сгноят её за один вечер, просто из зависти, вполне справедливой, если держать в уме их иллюзии о работе на господ! Мало того, что Тарину взяли за красивые глаза, так ещё и повысили на пустом месте, а другие батрачили годами без намёка на изменение должности! Будь она на месте соседок, то придушила бы себя во сне или напихала битого стекла в туфли, и была бы, мать их, права.              Все вокруг считали её невероятно везучей, желали себе того же, исходили на дерьмо только потому что у Тарины случалось то, что не случалось у них. Иногда ей казалось, что эти все были правы, что она просто напридумывала ужасов и страдала без повода, что и Альга, и остальные не ошибались, заявляя, что одна крайне избалованная девчонка просто зажралась и воротила нос от шоколада, требуя заменить его на более полезные фрукты. Может это не у всех во дворце мозги забились иллюзиями, а только у неё? Папа часто врал, мог наврать и о Магкхасте с господами.              Тарина хотела верить в свою ошибку, хотела ошибаться, хотела, чтобы все кошмары оказались лишь кошмарами, хотела шагнуть вперёд и наконец увидеть приятные сюрприз, а не разочарование, но жизненный опыт вертел все её хотелки, а жизнь вертела её.              «Не происходит с тобой ничего хорошего!» — зубы скрипели, а горячие слёзы катились по щёкам. — «Только не с тобой, дура, только не без разочаровывающих последствий! Давай, вспомни хоть раз!»              Вспомнить не выходило, потому что вспоминать было нечего. Каждый раз, когда Тарина делала что-то, что становилось предметом зависти для окружающих, ей приходилось платить троекратно, и, наверное, по справедливости. Это не она была такой особенной, это было нормально для всех менхи, но расстраивалась от этого почему-то только она одна, только одна избалованная в край неблагодарная девчонка.              Иногда она хотела, чтобы родители никогда не покидали Магкхаста, никогда не обретали кратковременного счастья, чтобы не любили её, а третировали, как Альга, и у Тарины был хоть шанс выработать иммунитет к жизни и не реагировать на самые обыкновенные вещи так, будто каждая мелочь представляла из себя Второе Падение.              — Держи, — негромкий голос донёсся до ушей, и Тарина запоздало поняла, что уже минут пять ревела прямо под дверьми Кордалейн Майлакх.              Один из стражников, немолодой, но довольно приятный, протягивал ей носовой платок. Поколебавшись и оценив риски, она взяла ткань и шумно высморкалась, вытряхивая сопли и утирая слёзы. По небритому дней пять лицу разошлась ободряющая улыбка, и, на долю мгновения, Тарина поверила, что с ней могло происходить что-то хорошее просто так, а потом его глаза скользнули по её ногам очень знакомым образом.              — Кто тебя так? — стражник продолжал улыбаться, мягко, без угрозы, но легче от этого не становилось. Плевать, мягко или жёстко, с желанием причинить боль или нет, это её расстраивало, снова и снова, даже при том, что было абсолютно правильно и нормально. — Уж не госпожа точно.              — Да так, один… — Тарина всхлипнула, прикидывая, переживёт ли она это, если оно случится с ней второй раз за день.              — У нас таких одних пол дворца, под Владыку косят, не иначе, — он коснулся её плеча, вполне невинно, что удивляло. — Ты свободна теперь, лапка?              — Госпожа сказала, что да, — технически это давало ей право прогулять оставшиеся рабочие часы, а Тарина слишком вымоталась, чтобы продолжать возиться с влажными предметами, слишком даже для того, чтобы идти к Диле и объяснять, почему ей нужен другой комплект одежды и почему завтра у неё исполнится мечта всех служанок.              — Хочешь у нас в блоке просушиться? — стражник приподнял брови, а другой лишь закатил глаза. — У меня со вчерашнего пира мясо осталось, хоть перекусишь перед тем, как к юному господину тащиться.              Тарина могла отказаться, могла сделать так, чтобы этого не происходило, но знала, что в таком случае произойдёт куча всего похуже. Дила и другие девочки будут её разносить в пух и прах до самой ночи, ей всучат какое-нибудь мерзкое задание, вроде мытья общественных уборных просто из вредности, да и по дороге до блока с ней может случиться куча всякого дерьма.              Тарина могла отказаться, но, в конце концов, шалашовкой её называли вполне заслуженно и справедливо.              — А что твоя жена думает о просушке симпатичных служанок в твоём блоке? — язык отмер, снова свернувшись в колючку.              — Была бы у меня жена, я бы такое не предлагал, — стражник хохотнул, подтолкнув её в спину в сторону подъёмника. Тарина усмехнулась. Приятный мужик. Почти, как тот, что протащил её во дворец. — Радуйся, что у меня ни кожи, ни рожи. Сейчас бы торчала на мостах с час, пока всё не высохнет.              — После встречи с таким галантным служителем господства всё бы у меня точно не высохло, — вот эта шутка тянула даже не на мясо, а сразу на булку с чаем, и она надеялась, что стражник придёт к такому же мнению. — Очень странный вопрос, но…              — Какой, лапка? — он слегка встревожился, видимо решив, что Тарина начнёт отпираться и требовать приличное свидание у лавок на площади, и Тарина бы и начала, но после слёз её всегда тянуло жрать так, что сопротивляться зову желудка не выходило при всём желании.              — Можешь меня причесать? — может, хоть у этого что-то получится, волосы же до плеч носил. — Не хочу появляться перед другими нянями в таком виде… А о том, что скажет юный господин и думать страшно!              Стражник рассмеялся, очень тепло и заразительно. Наверное, Тарина бы могла стать его женой, если бы захотела, и это был бы прекрасный исход по меркам нормальных рабов, но, к сожалению, сам того не зная, он попал в категорию этих, причём только потому что она так сильно хотела обожраться мясом.              Жаль, что Тарина пообещала маме ни при каких обстоятельствах не повторять её судьбу, что, технически, включало в себя запрет на замужество с теми, с кем она, как известная шалава, трахалась по нужде хотя бы разочек. Если бы не та дурацкая клятва, она могла бы тридцать раз найти себе аналог папы для мамы, уехать и жить счастливо, в маленьком городке вроде Маррамхаста.              А если бы мама в их последнее утро не сказала Тарине больше не пытаться что-то делать со своими волосами помимо расчёсывания — «Прости, родная, но это правда ужас!» — она бы не пугала всех более чем странной просьбой заплести ей новые косы.              Тарина могла бы отказаться от клятв мертвецам, как могла бы сейчас отказаться от мяса, но знала, что иной вариант будет хуже. Без стражника этот вечер займёт первое место в списке самых ужасных вечеров во дворце, а без соблюдения клятв у неё от мамы не останется вообще ничего, кроме воспоминаний, стремительно летевших в ту прожорливую пасть, где уже сгинул куплет про Лайлу. Серьги-то были отцовские.