Глава I — Кейн.

      Где-то на глубине души всё ещё было стыдно, и приходилось напоминать себе о том, что без таких игрищ каждая новая нянька будет целовать выродка Майлакха в задницу чаще, чем кормить. Уж лучше терпеть обиду девчонки, которая на этой должности больше трёх лун не выдержит, чем смотреть на нежности в сторону этой мерзкой твари. Муженька с его больной одержимостью желеобразным куском омерзительного розового мяса ей и так хватало по горло.              Кейн вздохнула и влила в горло ещё один бокал, пододвигая себе тетрадь.              Теперь она понимала Аксартдхатт — когда слышишь сотни рабских имён за день запоминать их все физически невозможно, хотя, некоторых запоминать требовалось в точности. Как иначе Кейн через пару лет поймёт, кого и за что наказывать?              «Я не дам тебе такие полномочия» — заявил этим утром Дхаскар, за что был послан в пешее, эротическое и сугубо мужское. — «У тебя все смерти заслуживают за чих против ветра, ты так весь дворец сгноишь!»              «И буду права» — Кейн пожала плечами, в очередной раз касаясь лбом его плеча, чтобы подогреть обмороженный мозг. — «А без казней можно? Просто наказания!»              Вместо внятного ответа она получила поток убогих шуток о Данире Эвансфорте, благодаря чему занесла его в тетрадь повторно. В её голове этот ублюдок вполне заслуживал находиться на одной странице с обычными менхи, раз ничем, кроме гонора от них не отличался. Его новую жену Кейн тоже записала, просто потому что идиотка слишком часто называла грёбанную личинку Майлакха очаровательным малышом.              Она уничтожит их всех, и плевать насколько глупо Кейн Кхаэрльмар в данный момент выглядела, заполняя тетрадь именами тех, кто не нравился ей по ряду причин. Да, это было по-детски, нелепо, почти комично и невыносимо глупо, но ещё глупее будет, если муженёк расширит ей полномочия, а она не вспомнит, против кого их хотела применять.              Какой-то другой Нек присутствовал в списке парой страниц до, и пришлось пометить его как «Нек Тарины». Девчонку, возившуюся с отродьем Майлакха, она вряд-ли быстро забудет, особенно после того, как испробовала на ней настолько сомнительный метод манипуляции.              Тарина показалась ей достаточно несчастной и странной, — чего только стоил колтун вместо пучка, — чтобы повышение, жалования в том числе, действительно было справедливым, и достаточно красивой, чтобы… Кейн не знала, чтобы что. Никакого практического смысла из внешности этой девчонки чуть младше неё не вытекало, скорее даже наоборот. Ей вовсе не хотелось, чтобы ублюдок пялился на кого-то красивого. Всё, что вытекло из Дхаскара заслуживало иметь в няньках только страшных старух.              Тарина была достаточно красивой, чтобы…              — Дерьмо, — обречённо констатировала Кейн, захлопнув тетрадь и осознав, что она своими руками подложила и без того несчастную девочку под муженька, не упускавшего возможности пофлиртовать с няньками.              Ладно, плевать. Дхаскару она отомстит за всё и всех так или иначе, и не то чтобы сильно важно, разрушил он перед этим жизнь тысяче девочек или тысяче одной. Просто, когда он в первый раз повиснет на дыбе и будет выть от боли, хлопать в ладошки начнёт на одного человека больше.              В дверях, точно по указанному времени, образовались служанки. Кейн мотнула головой в сторону купальни, в один глоток прикончила остатки вина в бутыли, вернула тетрадь с карандашом на стол и принялась стаскивать тонкое нижнее платье. Хотя бы наедине с собой она имела полное право не носить ничего мясисто-красного и довольствоваться самым нейтральным цветом из всех. Даже Аксартдхатт пару раз надевала белое, так что…              Раздражение медленно поднималось из заполненного алкоголем желудка, покрывая горло горьким налётом. Кейн уже раз двести запретила себе сравнивать себя же с трусливой престарелой сукой, которая за год так и не предприняла никаких попыток отомстить, но постоянно соскальзывала и сравнивала, хотя понимала, что нельзя. Любимая тётушка Сара была абсолютно свободна, могла добраться до дхар, собрать армию заново, попытаться, хотя бы попытаться проникнуть в Магкхаст и убить Верховного, а она не имела возможности даже отправлять поганых рабов на порку. Больше не имела. Дхаскар разрешил ей ещё до родов, но Кейн, к сожалению, сглупила и злоупотребила полномочиями, чем, как она надеялась, неплохо его напугала.              — Готово, госпожа! — окликнули из купальни. — Ой!              Кейн поджала губы, прикидывая, готова ли она испортить день ещё одной рабыне. В отличие от тех, кто в списке, со своими слугами ей дозволялось вытворять, что угодно, и именно чем угодно она угрожала этим дурам, когда объясняла, что не желает их слышать вовсе. Она чётко обрисовала, что от них требовалось и в какое время, единое для каждого дня, и никаких уточняющих вопросов, а тем более пустых оповещений, в этих покоях звучать было не должно.              Когда они говорили, то становились похожи на настоящих людей с настоящими личностями, что крайне мешало относиться к ним, как к мебели. Кейн это не нравилось.              Миновав спальню, она остановилась в дверях и уставилась на служанок, застывших вокруг ванны, выискивая нарушительницу приказа и ловя скрываемые взгляды. Удивительно, но после всех её нервных срывов с криками и галлюцинациями, после убийства стрелков на том дне рождении мужа и после инцидента, стоившего ей доступа к услугам палачей, после той служанки, что нагнулась к ней со стаканом воды во время родов и получила по лицу так, что кулак дошёл до кости, ничего, кроме молчаливого присутствия не требовалось, чтобы внушать рабам дворца уважение и — как будто это не одного и то же! — страх.              — Кто-то захотел повышение до няньки? — вкрадчиво уточнила она, сосредоточившись на наиболее сжавшейся, худенькой девице. — Сын Верховного не запрещал никому трепать языком, так что этому кому-то у него очень понравится.              Ответа не последовало. Мебель всё же училась на ошибках.              — Пошли вон, — отчеканила Кейн, двинулась вперёд, вынудив служанок панически расступиться, и влезла в воду, едва не кипящую, но всё равно не позволявшую согреться.              Только когда хлопнула внешняя дверь в коридоры, она ощутила подобие покоя и защищённости, подобие, недоступное при наличии дрянных девок, подосланных Майлакхами или кем-то ещё, чтобы следить за ней, чтобы отслеживать каждый её шаг, чтобы докладывать и… Ну вот опять!              Кейн судорожно вдохнула, на миг погрузившись в воду с головой. Она слишком сильно боялась шпионажа, хотя тот, по сути, никак ей не вредил, — никаких тайных переговоров не происходило с год, — а страх был плохой эмоцией, запрещённым чувством, страх был для рабов, а не для неё. Нельзя бояться, нельзя, нельзя, нельзя, нет, даже есть хоть капля объективных причин для страха, тоже нельзя, и точка! Это её должны бояться, её должны уважать, а не наоборот, и уж точно страх не должен был вспыхивать из-за дурацкой живой мебели. Нельзя бояться. Что они расскажут Дхаскару? Что у неё сегодня поганое настроение? Вот это новость!              Подтянув к груди колени и по привычке удивившись самой способности так сгибаться, Кейн дотянулась до бутылки на стульчике и сделала несколько глотков. Горькая кислинка, порождающая жажду, изо рта никуда не делась, но приступ тревоги отступил.              Надо подумать о чём-то существенном, а не о бессмысленной чепухе. Тарина. Та-ри-на. Такая несчастная, беззащитная, симпатичная девочка, совсем немного младше неё, очаровательная, нет, драгоценная девочка, которой Кейн испортила не только день, но и много-много дней вперёд. Почему? Зачем? Что Тарина ей сделала? Напомнила про Маррамхаст, про отца, брата, про всё-всё-всё, да ещё и с таким лицом, будто этот мелкий-но-не-малый город Кхаэрльмары не имели права превратить в дымящуюся кучу кирпичей. Дхаскар вообще-то наврал Аксартдхатт, что именно в Маррамхасте её держали, так что дражайшая мачеха должна была обойтись с тамошними жителями ещё жёстче. Тарина идиотка, раз решила, будто Кейн Кхаэрльмар могла бы испытывать хоть долю смущения и стыда за деяние родственников. Все в господстве Майлакхов заслуживали такое, все в Новом мире заслуживали такое, все-все-все, кто просто стоял и смотрел, как Кейн превращают в Кейн, и ничего не делал.              Она не хотела быть Кейн, она устала быть Кейн, она хотела домой, хотела к Джессу, если тот ещё не умер, хотела в Зелёный Свет, чтобы хотя бы так чувствовать тень Раила в паутине доисторической божественной суки.              Мысли прыгали, расплывались, кружили голову, путались, не хуже волос этой неряхи Тарины, извивались и душили, а может душила температура воды и воздуха, всё ещё не прогоняющая треклятый мороз из костей. Кейн зажмурилась и зашипела, умоляя себя прийти в чувства, но это ожидаемо не помогло. С тех пор, как из неё вылезла эта тварь, она не видела и не слышала ничего ненастоящего, однако галлюцинации не пропали, а просто впитались в мозг, исказив само мышление, не в лучшую сторону, не в худшую, но в какую-то обрывочную и ломкую.              Она устала быть Кейн, но вернуть Кордалейн больше не получалось.              Чем Тарина заслужила эти несколько лун разломного ада наедине с тварью? Тем, что вела себя, будто разговор с госпожой её тяготил, будто это она тут страдала, а не Кейн, вынужденная подбирать новую няньку и таким образом вспоминать, что мелкий гадёныш существовал. Как будто всё, что она наговорила этой Тарине, было хуже, чем факт наличия ублюдка Дхаскара Майлакха в её жизни, факт, ощущающийся так, словно паразит, даже оказавшись снаружи, не перестал её мучить.              Кейн обняла колени и усмехнулась, радуясь такой возможности. Прошло лун десять, а она так и не привыкла, что снова может двигаться, как раньше. Прошло лун десять, а она так и не смогла забыть этот уровень унижения, боли и ужаса, какой сопровождал её в самый худший период жизни.              Что она там раньше считала худшим? Первую брачная ночь? Да пусть хоть сотню раз повторится, лишь бы снова не ходить с брюхом!              Иногда ей снилось всё то, что тогда происходило, и Кейн просыпалась в такой панике, что даже кричать не выходило, только пялиться на портрет Кирмейнтт и задаваться вопросом, насколько мёртвая мамаша Дхаскара спятила, раз добровольно согласилась пройти через этот кошмар дважды. А Равантт Шихадарк? Та казалась вполне вменяемой во время визитов в Найитгхор, но этот образ таял при учёте троих детей. Райдкхейн Кхаэрльмар с её пятью? Точно сумасшедшая, тем более, что вышла за Майлакха по собственному желанию. Настоящая мазохистка.              Кто добровольно согласится терпеть шевеления мерзкого, чужеродного существа в собственном теле, шевеления, видимые физически, настолько отвратительные и ужасные, что хотелось визжать и умолять всех встречных ткнуть тварь в ответ, только не ладошкой или пяткой, а сразу клинком? Да с тем же успехом Дхаскар мог засунуть в неё руку по локоть и поболтать из стороны в сторону! Кто пойдёт на то, чтобы не иметь возможности даже встать с постели без посторонней помощи? Кейн кривилась от одного только воспоминания о том, как от невыносимой усталости и тяжести ей пришлось вообще отказаться от такой опции в последние дней сорок, и подниматься только для того, чтобы стоя справить нужду в горшок, цепляясь пальцами за рабынь и ножки кровати. Её даже не купали, просто тряпками обтирали, чтобы не тащить до ванны без лишней нужды, приходящей тогда, когда до горшка она не успевала. Кем надо быть, чтобы подписаться на три луны липкой неизвестности в вечном ожидании агонии? Уж точно не Кейн Кхаэрльмар, ненавидевшая этот период сильнее самих родов.              У макхи, видите ли, нестабильный цикл беременности! Простите, госпожа Майлакх, мы понятия не имеем, закончится ваша экзекуция за семь лун или за девять! Да-да, из вашей щёлки может полезть кусок мяса в два килограмма в абсолютно любой момент, прямо сейчас или когда вы впервые за десяток дней наберётесь сил и поедете на прогулку по Саду в очаровательной коляске для калек! Хорошего вам вечера!              Кейн ждала и терпела, давила на брюхо, надеясь спровоцировать роды пораньше, прыгала бы, будь у неё на это силы, каждое утро молилась всем реальным и фальшивым богам, чтобы именно сегодня она избавилась от паразита, но ничего не происходило, и даже порадоваться тому, что муженька это тоже бесило, не получалось из-за уровня собственной иступлённой паники. Дхаскар очень хотел, чтобы его личинка выбралась в мир на годовщину Затмения, что, по прогнозам лекарей, было рановато, но очень красиво, однако желаемого не получил. На собственном дне рождения, куда её прикатили, как безногую паралитичку, она вообще чуть не спятила, когда почувствовала… что-то. Неприятное, тянущее, не совсем болезненное, но очень мерзкое, однозначно большее, чем обычное шевеление. Кейн сама не поняла, испугалась она или обрадовалась, но точно поняла, что разозлилась, когда лекарь обозвал эту срань фальшивыми схватками, а те мучали её в дальнейшем больше луны прежде чем стали настоящими.              Дни между пятнадцатилетием и избавлением от паразита казались больше, чем просто адом. Даже Старый Бог не смог бы сделать с ней что-то хуже этого. Помимо всей возни с горшками, утомлением, переходящим все грани разумного и не сдающимся даже под напором стимулятора, и регулярной тупой болью внизу живота, Кейн столкнулась с тонной проблем, о существовании которых прежде и не догадывалась. Она не могла спать, как привыкла, не могла самостоятельно вытереть себе задницу или промокнуть капли мочи, забыла, как выглядят собственные ноги, ощущала, как искривляется позвоночник и разъезжающиеся кости таза, как тварь ворочается и намеренно причиняет ей боль, пока дорогой муженёк лишь хихикал и гладил этот отвратительный кожаный шар, прилипший к её телу. Они трахались пару раз, с полного её согласия, когда супруг напомнил, что таким образом всё можно ускорить, но даже этот абсурдны до смежного процесс, происходящий при помощи слуг, удерживающих её на четвереньках, не решил проблему, а только добавил мерзких воспоминаний. Ныло всё, от макушки до пяток, сыпались волосы, шатались зубы, посрать не выходило по несколько часов, зато каждый глоток жидкости просился наружу мгновенно, количество оставшихся мышц и жира сошло до нуля, превратив её в нелепый пузатый скелет, и, что стало финальной точкой страданий, искрился чужой Свет. На краткое время Кейн обрела силу в десяток раз мощнее прежней, а затем потеряла, разрыдавшись от разочарования, когда Свет твари наконец соизволил отделиться от её собственного, только чтобы пытать её новым способом.              Гадёныш отобрал всё, что дал, напомнив, что точно также может сделать и его отец.              Да-да, моя госпожа, такое бывает. Иногда плод, особенно столь поздний, может обжигать мать. Это нормально и говорит о приближении родов. Конечно, абсолютно нормально и ничуть не страшно! Подумаешь, всего-то чувство засунутого в вагину раскалённого угля! Со всеми случается!              Те тридцать пять дней от именин до родов были больше, чем, мать его, ад, и ей не помогала даже недовольная рожа Дхаскара Майлакха, прекрасно осведомлённого, что в случае смешения разных Светов, продолжительная беременность почти гарантировала то, что своим Светом плод пошёл в мамочку и оттого не торопился отсоединяться, не страшась светового конфликта.              Кейн не знала, радоваться ей такому прогнозу, или плакать, как не знала и то, по какому принципу вообще работали Чудовища Вечной Ночи. Если это отродье будет больше Кхаэрльмаром, чем Майлакхом, это как-то отразиться на его полезности для Верховного? Не заставит ли Дхаскар пройти её по второму кругу, не удовлетворившись результатом? Нет, она, конечно, была не против, чтобы тварь убили, но не ради же того, чтобы подсадить ей в брюхо ещё одну!              Где-то в середине этих худших дней, её перетащили в покои Верховных, слегка подчищенные и отреставрированные, с новыми решётками на окнах. Стену с гарью разве что не отмыли, а завесили шторкой, но Кейн это мало волновало, она лишь радовалась, что сможет спать в своей комнате с Кирмейнтт на потолке, не вспоминая об агонии, на её счастье, прошедшей в другой кровати. На этом все плюсы кончились.              Никакого внезапного выпадения твари, которого она не то боялась, не то ждала, не случилось. Наоборот, всё словно замедлилось, превратилось в густую-густую карамель, в тот день, когда Кейн снова ощутила мерзкую тянущую боль, приняв её за очередную фальш, очередную издёвку от паразита. Это, кажется, была девятая луна, и при полном понимании того, что скоро всё в любом случае кончится, она перестала рассчитывать на что-либо, почти уверившись, что этот день будет таким же, как и предыдущие.              Кейн ворочалась в кровати, где когда-то родился Дхаскар Майлакх, морщилась и хныкала, ожидая, когда служанки притащат стимулятор с обезболивающим эффектом, или, когда тварь перестанет над ней глумиться, даже встала помочиться, тупо упираясь лбом в деревянный резной столбик и слушая, как жидкость льёт в тазик, которого она даже не видела, пока рабыня держала полы её спальной рубахи — панталоны ей пришлось перестать носить задолго до, чтобы не удлинять процедуру, — и в упор не понимала, что что-то не так. Снова легла. Боль, как обычно, то накатывала, то отступала, издеваясь, позволяя поверить, что всё кончено, а затем возвращаясь. Притащился муженёк, они о чём-то поболтали, кажется, сплетничая об Эвансфортах, всё ещё живших в Магкхасте, в очень некрасивом и неуважительном тоне. Боль не прекращалась, но и не становилась слишком сильной. Снова идиотский тазик, шуточки на фоне, которые Кейн не могла расслышать чётко, утопая в боли, монотонной и липкой.              «Лакхсайфира позовём» — констатировал Майлакх, как делал это ежедневно, надеясь, что от визита светоносного лекаря что-то поменяется.              Кейн только кивнула, снова рухнув на кровать и не придя в восторг от идеи того, чтобы ещё один левый мужик пялился ей в промежность, но и не испытывая ничего особенно ужасного. В какой-то момент, задолго до, она смирилась с тем, что всё её тело стало общественным достоянием. Лакхсайфир, специально выдернутый из своего господства ради паразита — Дхаскар заявлял, что ради неё, но она не верила, — сходу поинтересовался на счёт какой-то там пробки. Кейн только скривилась. Из неё постоянно что-то текло, и в содержимое горшков и тазов она предпочитала не всматриваться. Лаксайфира её незнания явно раздражало и пришлось унижаться, раздвигая ноги. Майлакх пошутил, что всё это выглядит, как типичная господская оргия. Лакхсайфир, согласившись с шуткой, оказавшейся совсем не шуткой, и поковырявшись с фонариком, выпрямился с ещё большим недовольством на лице, которое, впрочем, тонуло в тревоге.              Всего за час в покоях собрали половину грёбанного дворца.              Кейн продолжала полулежать на подушках, накрывшись одеялом, ненужным из-за плещущего в крови жара, морщиться и молча осуждать мужа за всё, что с ней происходило, хотя Дхаскар заслужил немного прощения тем, что позволил ей выпить пол бутылки вина и проглотить тройную дозу стимулятора. Вообще, по традициям, она была обязана вести беседы со всеми зрителями, но делать этого не собиралась, сумрачно наблюдая за советниками с родственниками, высокими и городскими, менкграитами и менграитами, их семьями и прочим сбродом, пришедшим поглядеть на её агонию и повеселиться в процессе.              Казалось, она стала зверем, запертым в клетке и выставленном на потеху.              Церковные госпожи с подручными развеивали в воздухе дым и молитвы, но никого из них, включая Гхамлейтт, Кейн не удостаивала вниманием, будучи слишком занятой попытками переварить простейший факт — тварь собиралась вылезти. Совсем скоро, по словам Лакхсайфира. Очень скоро, в любой момент, не зря же все эти ублюдки сюда пришли, не зря же Дхаскар Майлакх нажирался, ржал и болтал втрое активнее обычного, совсем скоро всё закончится, её тело снова будет наполнять только она сама и пара членов, совсем скоро…              Не скоро.              Кейн была уверена, что прошла целая луна, хотя в действительности часов пять до того, как стало слишком больно, чтобы церемонно возлежать на десятке подушек. Уже принесли идиотский стул с дыркой, призывающий гравитацию на помощь, Верховный прилип к ней, то и дело поглаживая по волосам и всему, до чего дотягивался, а она даже не протестовала, вжимаясь лицом в его тело и пытаясь забыться. Дхаскар, не то в шутку, не то всерьёз, предложил подрочить ей в качестве утешения, запихав руку под одеяло и коснувшись губ. Фраза вышла настолько корявой, что посмеялась только парочка рабов.              Одеяло улетело на пол и было унесено за ненадобностью. От жара и схваток, ещё не сильных, как любезно объявили лекари, Кейн пугалась лишних тряпок, путалась в покрывале, будучи не в состоянии просидеть смирно ни единой минуты. Где-то отсюда начиналась ещё одна луна или скорее полугодие, бесконечное, похожее на бескрайний океан, где её швыряло во все стороны шквальными волнами боли. На подушки, об столбики, по простыням, пропитавшимся очередной вылившийся из неё дрянью, от одного конца кровати до другого. Помощникам пришлось держать её силой, чтобы Лакхсайфир имел возможность проверить так называемое раскрытие. Рубашка, мокрая и липкая, отправилась вслед за одеялом.              Кейн пыталась убедить всех и особенно себя, что уже почти всё, лезла руками вниз, напрочь забыв про десятки пар глаз, созерцающих её промежность, даже встала на дозах стимулятора, согнувшись так, как позволяло брюхо, и попытавшись забраться на стул. Стоять ей понравилось больше, чем лежать, но сил не хватало надолго, и она то и дело возвращалась обратно, а потом снова вскакивала, отпихивая лезущие на помощь руки, падала на колени, вдавливая лоб в край кровати и сжимая кулаки до судорог в суставах, а все собравшиеся лишь болтали и пили, смеялись, обсуждали что-то, будто её не существовало, будто в паре метров от них никто не молил о смерти, чтобы хоть так перестать чувствовать эту боль. Плевать, что она там решила на вон том подоконнике, в тот момент она хотела умереть больше, чем когда-либо.              Полгода. Святые и Световые Боги, это длилось полгода или вообще целое десятилетие, а все вокруг ей врали.              Дхаскар Майлакх пытался её утешать, целовал, позволял бить и кусать, но Кейн прекрасно видела, что единственное, о чём он беспокоился, сейчас разрывало её изнутри, намереваясь выбраться наружу. Кейн хотела умереть, но изредка хотела, чтобы в наказание за эти долгие часы, похожие на полгода, умерла тварь. Да, ей пришлось бы пройти через это по новой с самого начала, да, это бы ничего не изменило, но как же ей хотелось, чтобы то существо, что раздирало её внутренности, ломало кости, обжигало и царапало, сдохло в той агонии, в которой планировало родиться.              Кажется, часть зрителей ушла отдохнуть, а потом вернулась, — вот бы ей такую дивную возможность! — кажется, она обмочилась раза три, кажется, всё вокруг плыло и плавилось снова, как когда здесь подыхала Кирмейнтт, кажется, она пыталась добежать до окна и завершить начатое, кажется она орала в голос, а все вокруг лишь морщились, когда вопль перебивал их разговоры, кажется…              На стуле хотя бы можно было стискивать подлокотники без фонового и очень глупого страха сломать. Был ещё резиновый кляп, и она его закусила, сознавая, что не переживёт ещё одной поломки зубов.              Всё могло бы кончиться быстрее, если бы тварь доставали напрямую, разрезая её плоть, но этот вариант они с Майлакхом обсуждали раз десять и сходились в мнениях каждый раз. Такую операцию из-за яркости Света ублюдка делали бы кхаэрль-металлом, и Дхаскар заявлял, что не хочет портить её тело шрамом. Кейн соглашалась, чётко зная, что не потерпит на своей коже пожизненного напоминания о паразите, которое не выйдет полностью стереть никак и никогда. Ну, и ещё, совсем немного, она боялась самой идеи клинка, полосующего её на живую. Одно дело думать об этом в состоянии истерики, а другое — в относительно здравом уме. Вдруг что-то пойдёт не так и она умрёт, умрёт так глупо после стольких пережитых опасностей? Вдруг она дёрнется и тварь сдохнет, а на её месте в течении года образуется новая и всё по кругу? Нет, умереть и со стулом было можно, но…              Кейн могла умереть.              Не то чтобы она думала об этом, визжа, как дикое животное, не видя ничего, кроме растрепавшихся влажных волос перед лицом, повиснув на ремнях, удерживающих её на месте, и выдавливая из себя эту дрянь под аплодисменты и тосты, но всё же действительно могла. Ублюдок Майлакха имел самый яркий Свет из возможных, а Кейн обладала самым тусклым у Кхаэрльмаров за последние лет пятьсот, если не самым тусклым во всём Новом мире и за всю историю. С одной стороны, меньше шансов, что гадёныш решит, будто она ему угрожает, с другой — если тварь вспыхнет слишком сильно, от её внутренностей останется пустое место. Уж без ожогов во влагалище точно не обойдётся, и, собственно, не обошлось, хотя Лакхсайфир заявлял, будто ей ужасно повезло и вообще, дорогой сыночка крайне заботился о сохранности всех её дырок.              На стуле Кейн отключалась и приходила в себя от порций ледяной воды, плакала, просила остановить этот кошмар, не понимала, что именно, блять, она должна делать после приказа тужиться, гадила под себя, запоминала всё кратчайшими обрывками, заполненными болью доверху и ещё чуть-чуть. Тварь ползла вниз, жгла, растягивала то, что не должно растягиваться, до каких-то невыносимых размеров. Новый всплеск хлопков и тостов произошёл, когда Лакхсайфир торжественно объявил о появлении головки.              Дхаскар пошутил, мол, мальчик значит. Кейн расхохоталась, но только потому что интерпретировала фразу аналогичным образом на полном серьёзе.              Потом была какая-то заминка с плечами ублюдка, и ей влезли рукой вовнутрь, вытаскивая эту тварь, но это уже не казалось важным. К тому моменту Кейн охрипла намертво, тряслась так, что откусила себе кончик языка сквозь резину, не шевелилась и не видела ни волос, ни зрителей, ни комнаты, ничего вообще, кроме алой пелены. Весь мир исчез и осталась только боль, сквозь которую едва прорвалось победоносное и крайне болезненное хлюпанье. Тело резко стало менее тяжёлым. Между ног ощущалась пустота, настоящая пропасть, как пролив меж Малой и Большой землями.              Как только тварь оказалась в руках Лакхсайфира, плевать на неё стало вообще всем, включая Майлакха.              Кейн сидела и смотрела в одну точку, продолжая дрожать и не понимая, почему её не отстёгивают от стула. Голова не держалась на шее, обвиснув, пальцы казались переломанными, по телу пробегали не то настоящие, не то фальшивые, движущиеся по инерции волны боли. Жар мгновенно прошёл и стало так холодно, так холодно, так холодно, так…              «Прошу любить и не жаловаться!» — выкрикнул Дхаскар Майлакх, взяв на руки какой-то свёрток. — «Аркхирайд Майлакх!»              Губы беззвучно шевелились, повторяя «помогите», но никто не помогал, все только разглядывали это омерзительное создание, восхищались, поздравляли Верховного и обливались выпивкой и химикатами. Кейн чувствовала, что умирает, а никому нет до этого никакого дела. Сил пошевелиться или подать голос не осталось. Она точно умирала, точно бы умерла, если бы какой-то младший лекарь и опустился на колени, вытаскивая из неё что-то ещё. На миг Кейн решила, что всё это время в ней копошилась двойня, и расплакалась, но это оказалась лишь какая-то противная склизкая штука с трубкой. Она, кажется, отключилась, а проснулась уже в постели Кирмейнтт с заменённым бельём в тот момент, когда за окнами взорвали цветные огни, оповещая весь Магкхаст о пополнении.              Это были худшие полтора дня в её жизни, а все предыдущие якобы кошмарные дни тускнели только на фоне обрывочных воспоминаний о родах.              Дальше не то чтобы стало сильно лучше, особенно, когда Кейн смотрела на обвисшее брюхо, пустое и уродливое, напоминающее об агонии и мгновенно возвращавшее её туда так, словно она действительно проживала это заново. Промежность ныла ещё несколько суток, извергая слизь, которую, как ей казалось, она уже израсходовала, и раза в три дольше заживала. Что там вставать, она и шевелиться от изнеможения едва могла, часами пялясь в потолок с пищевой трубкой в горле и другой трубкой для мочи пониже горла. Даже чтобы моргнуть требовалось усилие. Ожоги внутри регулярно обрабатывали каким-то кремом, и каждый раз, когда чьи-то пальцы касались влагалища, Кейн плакала, искренне веря, что всё началось снова, что снова придётся терпеть это адское давление, растяжение и разрывы, такие, как будто её трахала грёбанная дхара.              Хер у дхар, толстенный и шипастый, наверняка похож по доставляемым ощущениям на Аркхирайда Майлакха. Нет, ублюдок был хуже. Дхарий хер хотя бы не мог обжигать.              «Ты только посмотри, Кордалейн, у него мои глаза!» — Дхаскар, тысячу раз за три дня повторивший, что она самая лучшая-красивая-дорогая-любимая исполнительница его грёз, совал ей под нос это красное убожество. — «А вот носик в тебя… Или в Ремейссу! Нет, всё же в тебя! Будешь красивый, как мамуля, правда Айд?»              Какие глаза и носы он только рассмотрел на этом складчатом куске мяса, опухшем, как пьяница-раб?              «Убери эту дрянь…» — хрипела она. — «Убери, пока я в окно не вышвырнула!»              Муженёк резко переменился в лице и перестал дебильно улыбаться, а Кейн сделала всё в точности до наоборот, когда заметила одну маленькую, наверное, очень неудобную для Верховного, совсем незаметную деталь — редкая волосня на студенистом теле этого гадёныша была безупречно чёрной.              «Это Кхаэрльмар» — Кейн всё ещё было слишком плохо, чтобы думать о том, что из-за этой ремарки ей, возможно, придётся рожать заново.              «Майлакх» — невозмутимо, не моргнув глазом и не перестав раскачивать поганый студень, отчеканил Дхаскар. — «Это уже везде написано, золотце»              «У него волосы чёрные» — медленно, как для идиота, напомнила она, на всякий случай посмотрев и проверив ещё раз.              «С возрастом пройдёт» — непробиваемо оповестил Верховный, снова начав улыбаться и тыкать пальцем в ублюдка. Разве что, поколебавшись, надвинул чепчик пониже. — «У Кирмейнтт, да простят меня Святые, также было, а потом она посветлела, так что не неси чепухи!»              На этом разговор закончился.              Кейн уже не помнила, сколько раз и в каком тоне она орала на мужа, сражаясь за право проживать отдельно от той дряни, которая вывернула её наизнанку и не поморщилась, той дряни, что так омерзительно сопела и воняла, дряни с пугающе цепкими лапами и ещё более жутким, невидящим, неосознанным взглядом, как у безумца, с тем же взглядом, что она иногда видела в зеркале. Она не потерпит ничего, что связано с Аркхирайдом Майлакхом, не станет брать его на руки, называть сыном и тем более видеть в своих, мать его, комнатах, в единственном месте, где у неё был шанс на покой и защиту от раздражителей. Дхаскар долго пытался уповать на материнский инстинкт, но в конечном итоге заявил, что так даже лучше, и уволок гадёныша в свою часть дворца, выделив целые покои.              Она выиграла несостоявшийся спор и в задницу её никто не отымел. После того, как паразит покинул её тело, Кейн не стала ненавидеть его меньше, а скорее даже больше, потому что теперь она его видела, слышала и знала в лицо. Это больше не был просто паразит, это был конкретный отдельный макхи, навредившей ей не хуже его папаши, макхи, которого так легко было ненавидеть, и его визуальная беззащитность только распаляла ярость.              Если бы они остались наедине…              Кейн часто об этом думала, даже при том, что понимала, чем закончится эта мысль, если её реализовать — повтором процедуры. Кейн думала об этом даже когда решила, что не станет делать мысль поступком.              Думала, как тихонько, незаметно для всех, положит подушку на расплывшуюся красную рожу и надавит, а всего через пару минут эта тварь перестанет извиваться. Думала, как возьмёт эту тварь на руки, порадовав мужа, а потом споткнётся на лестнице, совершенно случайно раздавив крошечное убогое тельце о самую последнюю ступень. Думала, как стащит вилку и аккуратно, без всякого садизма, воткнёт зубчики вот в ту мягкую часть головы, так противно пульсирующую. Думала, как вызовется кормить ублюдка в одиночку, но не станет этого делать, а будет день за днём наблюдать, как он чахнет. Думала, какие восхитительные чувства испытает, если однажды проснётся и узнает, что оно сдохло от болезни светоносных младенцев.              Кейн думала об этом часто — примерно раз семь за день или раз пятнадцать, если видела тварь лично.              Она хотела, чтобы оно мучилось, чтобы страдало по максимуму за всё, что ей пришлось пережить из-за него. Дхаскар Майлакх любил эту мразь больше всего на свете и Кейн не могла этому помешать, но могла способствовать обратному по мере сил. Ради этого она была вынуждена видеть эту гниду чаще, просить увидеть, но это того стоило, видят Святые, очень даже стоило.              Когда приходило ужасное время смотреть на Аркхирайда-по-документам-Майлакха, она тщательно следила за работой нянек и говорила мужу гадости про тех, кто вёл себя слишком нежно и бережно, убеждала их, что младенцам лучше давать холодное молоко, а не тёплое, — пусть почувствует, как холодно ей было, — и не закутывать, а когда однажды кормило его сама, тайком пропихивала присоску бутылочки поглубже, борясь с собой, чтобы не заставить тварь подавиться насмерть. Не так давно ей всё же втюхали его в руки, и Кейн никогда не было так хорошо, как когда её пальцы сжали рыхлый бок этого отвратительного создания, и она смогла краем глаза увидеть синяк. Оргазм стал бы неминуем, если бы оно ещё и реагировало… Да, с этим явно имелись проблемы.              Даже теперь, спустя десять лун существование, тварь не перестала смотреть сквозь предметы и людей своими пугающе пустыми глазами, постепенно посветлевшими до белизны, не начала подавать признаки хоть какого-то разума, никак не реагируя на окружающих, только слюни пускала, извивалась и издавала самые худшие звуки в мире. Нет, не вопила, хотя няньки почему-то жаловались на постоянный плачь — Кейн не застала ни единого раза, — просто булькало, как кровь Раила, льющаяся на пол, чавкало, как член Дхаскара Майлакха, то входящий, то выходящий, и кряхтело, как… Да плевать!              Она ненавидела Аркхирайда Майлакха и возненавидит ещё сильнее, как только он увеличится и начнёт проявлять черты своей омерзительной личности ярче. Она хотела, чтобы он умер, даже если бы это означало ещё одну беременность. Аркхирайд Майлакх не заслуживал жить, не заслуживал любовь своего отца, не заслуживал нежность рабов, он ничего не заслуживал, но получил всё, чего лишилась Кейн Кхаэрльмар, он украл всё это у неё, он жил её жизнь мечты, разрушив её жизнь и без того далёкую от идеала, он…              Как же она его ненавидела!              Кейн ненавидела всё, что этот гадёныш притащил ей в быт, ненавидела, когда муж запихивал её на посиделки к другим мамашам и хихикал. Дхаскара ужасно веселила её ненависть к таким компаниям, к обсуждениям чужих детей, неплохих, наверное, но напоминавших ей об ублюдке Верховного, и тем более обсуждении Аркхирайда Майлакха, реальная принадлежность к Свету которого тщательно игнорировалась всем дворцом, каждым его жителем.              Иногда ей казалось, что это она одна спятила, что это только в её глазах эти убогие жиденькие волосы выглядели чёрными. Будь проклят Дхаскар Майлакх и его способность искажать, обманывать и подчинять чужие мозги.              Даже теперь, когда её тело больше не было чем-то занято, когда муж отстал от неё почти полностью, появляясь не чаще нескольких раз в луну, Кейн не чувствовала себя свободной, не ощущала, что избавилась от этого гадёныша, будто пуповину не перерезали, будто она так и осталась сосудом для самого отвратительного существа в Новом мире, грязным, обугленным изнутри, испорченным раз и навсегда. Можно забыть про изнасилование, забыть про Верховного и Хайдала, сделать вид, что этого никогда не было, что ей показалось, убедить всех вокруг, что её не унижали и не пытали, что так и задумывалось, что она вовсе не хотела убивать себя из-за этого, но про полноценного макхи, вылезшего из неё, никто не забудет, особенно она сама. Это навсегда, это будет навсегда, даже если однажды у неё хватит ненависти и сумасбродства утопить тварь в ванночке. Шрам на животе вовсе не требовался, чтобы добиться этого вечного эффекта пожизненного ношения кандалов, неизгладимого в памяти всех господств.              Кейн перестала всерьёз размышлять о глобальной мести, больше не надеялась на то, что однажды Дхорнакар что-то там сделает, уничтожив Майлакхов и вернув ей свободу, устала представлять прекрасное будущее, где голова Дхаскара будет продемонстрирована всему Магкхасту с пики, но даже когда эти самонадеянные, неисполнимые мечты возвращались, она знала, что уничтожение врагов не исправит то, что с ней случилось из-за Аркхирайда Майлакха.              Плевать, проживёт ли она десятки лет в таком же, как сейчас, золотом плену, на правах любимой игрушки Верховного, или же сможет воплотить в реальность свои грёзы, став королевой, спалившей до основания всех, кто позволял тысяче ужасных вещей происходить с ней. Плевать. Это не заставит тварь исчезнуть, и даже если Кейн вымолит у Богов амнезию по этому поводу, останется ещё миллион тех, кто никогда не забудет об отвратительном ублюдке. Все, кого она знала, знали о том, что её внутренности раз и навсегда сгнили, все-все-все, не только те, кто её видел в Магкхасте, от чьих взглядов хотелось бежать, но и самые далёкие, те, из прошлого. Аксартдхатт точно знала и наверняка отпускала презрительные шутки, Джесс, если ещё не умер, тоже знал… Что он чувствовал? Отвращение с примесью жалости, скорее всего. Его маленькая госпожа превратилась в мамашу самой худшей твари во всём мире. Шихадарки знали, Менксаир в том числе. Теперь он не женится на ней, независимо от того, найдёт ли истинную любовь и сдохнет ли Дхаскар. Ему будет слишком противно.              Она никогда не победит до конца, потому что лишь полное стирание выродка Дхаскара Майлакха может быть победой.              Победой… Кейн кривилась в подобии сардонической усмешки, вспоминая, как искренне она верила в свою победу тогда, после решения не прыгать из окна. Кейн Кхаэрльмар всех их уничтожит, ага. Красивая сказка, в ней, наверное, Кейн Кхаэрльмар ещё летала, повелевала сотней дхар и обоими Световыми Богами.              Как же больно было свыкаться с пониманием того, что её отвратительная жизнь никогда не изменится, ни её усилиями, ни чьими-то ещё, больно, как роды наоборот, будто в неё впихивали что-то огромное, обжигающее, пульсирующее и гадкое до тошноты и ещё чуть гаже, будто пришлось проглотить уголь размером с собственную голову. Кейн долго не хотела свыкаться, верила, что однажды всё изменится, особенно, когда засунула менкграита, одного из тех, кто держал её в день свадьбы, в камеру пыток Кейджа и смотрела, смотрела, смотрела, испытывая и эйфорию, и омерзение, не имея возможности перекинуться с палачом ни единым словом из-за сопровождающих стражников. Тогда ей показалось, что власти может стать больше, что в какой-то момент она добьётся возможности повелевать количеством рабов, достаточных для последовательного убийства всех Майлакхов, что наступит день, когда она проснётся королевой Нового мира, а не титулованной пленницей мужа… Приятно было так обманываться. Приятно, но совершенно бесполезно.              Если её полномочия продолжат расширяться с той же скоростью, то право на владение менкграитом Кейн получит лет через двадцать. Она была готова столько ждать, но не была уверена, дождётся ли, и будет ли для неё, тридцатипятилетней, от этого какой-то толк. Гхамлейтт не связывалась с ней, Кейдж не связывался с ней, Лоран Авлеик уехал в свой Селмкхаст, не наградив её ни единым словом, и никаких записок, никаких знаков, говорящих о начале нового восстания, не появлялось, как бы долго она не всматривалась в мелочи, как бы не раскручивала каждую деталь, наделяя её великим смыслом.              У остальных всё явно заглохло, а она самостоятельно не могла ничего, хоть и продолжала скрести бетон, выкупая у мужа крохи власти за собственное унижение.              Было больно свыкаться со своим бессилием по части власти, но ещё больнее оказалось осознавать слабость внутри, в голове, в мозгу, раскуроченном мужем и всеми его потомками.              Кейн прекрасно понимала, что её полыхающая ненависть к Аркхирайду Майлакху ей мешала и помешает в дальнейшем, когда он вырастет и его можно будет использовать, манипулировать им конкретно, а не его существованием в игре против Дхаскара. Однажды ублюдок начнёт запоминать боль, которую она ему причиняла, однажды осознает, как связан холод нянек и дорогая матушка, однажды выстроит относительно неё независимое мнение, и, видят Святые, оно будет каким угодно, но не положительным. Эта тварь не станет повиноваться, если она продолжит ему мстить, если не перестанет кривиться при каждой встрече, если не научится контролировать ненависть, запирая её в дальнем углу сознания, а именно повиновение гадёныша ей требовалось больше всего для более широких шагов к… не победе, скорее возвышению. Кейн прекрасно это понимала, но не могла пересилить себя, как бы не старалась.              Она должна была отыгрывать мамочку, в сотню раз лучше папочки, души не чаявшего в этом куске дерьма, должна была настраивать ублюдка против Дхаскара, плакать перед люлькой почаще, называть Аркхирайда Майлакха своим спасителем, чтобы первым его воспоминанием о ней стала мольба о помощи, тёплая, наполненная любовью и обещанием награды. Должна была, но не могла. Ненависть в голове кричала громче голоса разума, громче жажды власти и отмщения, громче того жалкого, раздражающего шёпота, пытающегося убедить её в том, что младенец физически не мог быть ни в чём виноват, а все её эмоции относятся лишь к его папаше, что ни один ребёнок в мире не заслужил такой матери, как она, но Кейн лишь отмахивалась, не желая думать ни о чём подобном, напоминая и себе, и шёпоту, что никакая она этой твари не мать. Шёпот не смолкал, вещал о других её так называемых ошибках, и тогда она выпивала пару бутылок, колола стимулятор и погружалась под воду до тех пор, пока лёгкие не начинали рваться, а шёпот захлёбывался на несколько секунд раньше неё.              Кейн проигрывала самой себе, и всё из-за этого ублюдка.              Мерзкое, убогое, фальшиво беззащитное существо, укравшее у неё всё до последней безделушки, укравшее даже внимания Дхаскара Майлакха, дающее какие-никакие плюсы. Поганая тварь без мозгов и самосознания, способная лишь извиваться в деревянной люльке, пускать слюни, мычать и гадить, без слов, без эмоций на расплывшимся подобие лица, без передвижений, без развития. Сын Верховного? Может быть, но уж точно не её. Она бы ничего столь отвратительного не родила.              Иногда Кейн думала о том, чтобы сбежать. Сейчас у неё это скорее всего бы вышло, сейчас она могла доехать до Великого Храма в сопровождении одной лишь пары солдат и проторчать в молитвенной комнате в полном одиночестве хоть час, сейчас за ней никто толком и не следил, что логично, ведь свою единственную функцию она выполнила. У неё бы вышло сбежать, с помощью Гхамлейтт или может даже в одиночку, у неё бы получилось выбраться из Магкхаста, а затем пересечь пустошь, но…              Кейн не знала, хотела ли этого.              Если забыть про тварь, если запретить себе думать о твари, она, в сущности, жила не так уж и плохо, не так ужасно, чтобы обменивать это на иллюзию свободы в огромной клетке, построенной Богами. Что изменит побег? Хоть что-то от этого вообще изменится или она просто снова обманет себя, закутается в приятную галлюцинацию, в тёплую ложь? Какой смысл убегать из уже привычного дерьма в непредсказуемую мочу? И, в конце концов, не испортит ли она что-то этим побегом? Испортит, можно не сомневаться. Потеряет возможность наблюдать за Майлакхами изнутри, потеряет крохи власти, потеряет вино, стимулятор, без которого уже и жить не получалось, потеряет напоминание о своих ошибках и гипотетических достижениях. Потеряет всё, а не найдёт ничего, кроме очередного самообмана.              Потеряет Дхаскара Майлакха, если уж на то пошло. Ей вовсе не хотелось, чтобы муж строил свои козни где-то далеко, где-то там, где Кейн не сможет ничего контролировать, не рядом, не с ней, не в её поле зрения. Врагов куда приятнее держать под боком, даже если в действительности они держали под боком её.              Дворец Магкхаста был не таким уж и плохим после того, как она его распробовала, после того, как поняла, как всё здесь работало, как здесь танцевать. Кейн нравилось, что слуги её боялись и соответственно уважали, нравилось видеть раздражение на лицах господ, осознающих, что она всё ещё здесь, что она важна, что Верховный ценит её больше, чем их, нравилось количество ужасных людей, которых она имела полное право наказывать. Нравилось вино, нравилось сидеть рядом с мужем и смотреть на всех остальных свысока, нравилось тепло, источаемое его кожей даже через ткань... Очевидно, что всё это — абсолютно неправильно, что теперь она кто угодно, но не правильная жертва, что её мозг сломали, но какая разница? Кейн не желала сбегать, хотя могла.              Кейн хотела остаться, и чтобы все они пожалели, что она не сбежала.              Жаль, что до этого она едва ли доживёт, и не только потому что её казнят, когда ублюдку исполнится два года, — крайне недостоверное развитие событий, учитывая её старания по поддержанию отношений с Майлакхом, — не только потому что Старый Бог устроит Второе Падение, а потому что добиваться желаемого она может десятилетиями, если не веком.              Было и ещё кое-что, куда хуже, куда страшнее, кое-что, о чём она даже думать боялась, если жалкий шёпот не принуждал. Кейн нравилось это тягучее ничего, пустота без движений, заполненная бессмысленными пирами, сексом с папашей самого отвратительного макхи в мире и ненавистью, оказавшейся единственным чувством, позволявшем ей жить, позволявшем не утопать в одиночестве и равнодушии. Какая-то её часть, крохотная, невыносимо уставшая, отвергающая всякое движение, прежде приводящее лишь к боли, не желала перемен, не желала восстания, тайных встреч, побегов и масштабной мести. Пусть всё останется, как есть, пусть она будет великой госпожой Кордалейн Майлакх для всего мира, пусть продолжит творить мелкие гадости со служанками и тварью, а весь остальной мир пусть останется далеко-далеко.              Ей не было никакого дела до этого мира. Плевать на мир, где никто никогда не забудет о существовании Аркхирайда Майлакха, мир, в котором у неё не осталось никого и ничего по-настоящему важного, ценного и постоянного, мир за пределами Магкхаста, мир без Раила. Пусть его уничтожит кто-то другой, Боги или Дхаскар с подросшей тварью, пусть. Кейн слишком устала, чтобы это её волновало, а Кордалейн, переживающей по любому поводу, уже давно испарилась.              Ненавидеть впустую, без всякого результата, намного лучше, чем испытывать боль.              Ненависти, самой бесполезной и бессильной, достаточно чтобы существовать дальше, а если она попытается что-то сделать, если что-то изменит, то может лишиться последней эмоции, не сгоревшей белым пламенем, не ставшей фантомом, эхом, отдающимся где-то в затылке. Кейн не умела расстраиваться, не умела веселиться, без примеси злости, разучилась бояться по-настоящему, привыкла к скуке, и осталась наедине с ненавистью и болью, и последнее устраивало её меньше первого.              Какая-то её часть меньше всего хотела видеть голову Дхаскара Майлакха на пике, а его ублюдка под контролем, и желала пустить всё на самотёк. От вмешательств Кейн Кхаэрльмар случилось слишком много дерьма, чтобы она пошла на это снова, не имея твёрдой почвы под ногами. Пусть теперь ошибается и страдает кто-то другой, а она только посмеётся, почувствует себя вне этого мира, над миром, как Боги.              Кейн не знала, насколько крохотной была эта её часть, и способна ли она влиять на её действия, и оттого старательно избегала любых перемен, всякого риска, чтобы, когда кто-то пошлёт ей тайную записку, не отказаться от возобновления восстания, чтобы не предать саму себя, проиграв себе же. Она старалась не думать ни о чём, не размышлять о будущем, не мечтать о чём-то большем, чем спущенная шкура рабов из списка и мёртвый гадёныш, не загадывать даже на завтра. Так было проще, так было безопаснее, так у неё получалось не ненавидеть саму себя больше, чем Аркхирайда Майлакха.              Завтра будет завтра. Сегодня она испортила день Тарине, просто потому что могла, просто потому что разозлилась из-за девчонки чуть сильнее, просто потому что эта мелкая подлость представляла из себя пик её возможностей. Вчера она сидела на пиру и болтала с Акселем, хихикая, как малолетняя идиотка, когда сопляк называл всех подряд уродливыми и глупыми.              Неприятно признавать, но Акселир, кажется, стал её любимчиком, в отличии от липнущей к папаше высокомерной Рейссы, стал, наверное, в тот момент, когда смотрел на тварь в люльке вместе с ней, и назвал дядюшку уродливым.              «Ты абсолютно прав» — спокойно сказала Кейн с полгода назад, чем вызвала у мелкого засранца недоверчивую улыбку.              Если бы у неё был шанс, она бы предпочла родить Акселя. Тот, хотя бы, ничего у неё не крал, и вызывал лишь раздражение, а не ненависть, мешающую исполнять планы, слишком соблазнительную ненависть, позволявшую забить болт на все свои прошлые стремления, ненависть пылающую, но не согревавшую, а только обжигающую, как тварь.              Другая её часть, не такая жалкая, просто устала. Устала ненавидеть, устала опасаться перемен и достижений, устала чувствовать комфорт в клетке из мяса и золота, устала быть Кейн. Устала и замёрзла до невозможности. Устала так, что даже умирать не хотелось, потому что не хватало сил на столь серьёзную мысль, да и в целом на мысли сил не хватало. Она так устала, что не думала ни о чём, кроме сегодня-вчера-вот-бы-тварь-сдохла, кроме закончившегося вина и Дхаскара Майлакха, ожидающего её в собственных покоях, уже без портрета мёртвой мамаши.              Муж, погрузившись в счастье отцовства, почти от неё отстал, но Кейн это не устраивало. Она прекрасно понимала, что потеряв его больную привязанность, опустится ещё ниже по лестнице власти, обрисованной Дхорнакар, что если не перешагнёт через остатки отвращения к супружескому долгу, то позволит Аркхирайду Майлакху украсть у неё ещё и грёбанного Верховного, а доставлять гадёнышу такого удовольствия Кейн не собиралась. Тем более, что это даже не была чисто её инициатива — Дхаскар пригласил, она пришла. Да, могла отказаться, но тогда бы пришлось остаться совсем одной, в самом низу, в оковах невидимого льда.              Дхаскар мог отобрать у неё всё, что дал, мог в любую секунду, а своём нынешнем состоянии она бы не пережила этого вновь, не сумела бы опять продержаться в темнице или лишении всех благ, которые и так едва помогали. Всё, что могла Кейн, так это подыгрывать ему, пока не начнёт получаться автоматически, смеяться его шуткам, пока не станет по-настоящему смешно, раздвигать ноги, пока не выйдет забыться. Он играл с ней, он точно играл, намеренно вызывая конкуренцию с гадёнышом, а она пыталась играть с ним, но, почти наверняка, проигрывала.              Лучше Дхаскар Майлакх, чем ничего. Лучше ненависть, чем боль. Лучше вязкий, отвратительный, стабильный, относительный комфорт, чем резкая перемена, чем выход на незнакомую танцевальную площадку. Лучше испорченный день Тарины, чем малейший шанс на заботу в сторону ублюдка, которого эта Тарина благодаря ассоциации с ней теперь возненавидит до дрожи. Лучше мелочная власть, чем вообще никакой.              Наверное, она ошибалась в половине своих суждений, но сил на исправление ошибок не осталось, а новые черпать было неоткуда.              Кейн встала из остывшей воды, мысленно прокляв тварь ещё раз, просто по привычке. Помимо всего прочего, Аркхирайд Майлакх украл у неё, предварительно соскребя с её внутренностей при родах, последнее тепло, прежде позволявшее наслаждаться горячими ваннами.              Она бы сварила эту тварь в кипятке, ненароком уронив в кухонный чан.