Глава 2. В одиноком заточении

Поначалу в голове звенело и было трудно дышать, отчего Людвиг совершенно не сознавал, что с ним случилось и откуда ощущение, будто разрывает напополам. Когда к нему подбежали, он был без чувств, но, потревоженный касанием, ненадолго очнулся и вскрикнул от пронзительной боли в спине и груди. Вокруг происходила какая-то непривычная суета, уже никто не скакал на лошади, а обсуждали падение "бедного дитя". Неужели, это про него? Где-то рядом охала мать и драматично заламывала тощие руки, но звала при этом Генриха, который куда-то с перепугу сбежал. В кое веки отец не кинулся её успокаивать: с дрожащим от ужаса лицом он застыл столбом: Людвиг видел его снизу, лёжа на земле. На застывшего родителя кричал владелец конюшен и встряхивал за плечи. Ещё двое соседей, оказавшихся в этот час рядом, очень осторожно подняли и понесли к дому, подбадривая и утешая, а женщина, супруга одного из них, шла рядом и гладила по голове, шикнув на своего догонявшего малыша. Временами приходило беспамятство, а очнувшись, пострадавший мальчик испуганно осматривал конечности, которые были, вроде, на месте, но двигались плохо. Этот страх будет ещё долго сопровождать его пробуждения. Сперва его посетил их семейный лекарь, зачем-то проверил пульс на руке, а потом прописал против боли капли ланданума и полный покой — но таким трагичным голосом, что предвещал покой вечный. Но уже спустя несколько часов в дом явился некий учёный хирург, посланный пожилым господином, что жил неподалёку вдвоём с женой. Бегая по окрестностям, Людвиг с братом и приятелями всегда избегали последнего за стерегущий, пристальный взгляд, между собою называя шпионом в отставке. Сколько же шуточных историй они успели о нём придумать! Старик вечно вырастал перед сорванцами в неожиданных местах будто из-под земли, вот и сейчас непонятно как стал очевидцем скачек, которыми лично не увлекался. Приведенный им хирург считался понимающим в спинных травмах. Пульс на запястье его не заинтересовал, зато воодушевила чувствительность в конечностях. Он временно переложил мальчика на пол, и сошвырнул с кровати перину, оставив одно покрывало. Умные речи, которые этот доктор Хайнеман перекладывал на доступный для подростка язык, из-за общей дурноты и страха Людвигом всё равно воспринимались с трудом, но хоть немного напоминали, что голова в состоянии думать, несмотря на кружение. Оказалось, позвонков у него больше, чем зубов, причём каждый состоит из разных хрящей и отростков, а под ними прячется некий канал со священной влагой, без целости которого не выжить. И вопреки ощущению, что все тридцать два позвонка полностью переломаны вместе с этим самым каналом — нарушено-то всего ничего, полная ерунда. Просто пара "грудных" отростков смялись до лёгких трещин, да и то не полностью, а только спереди: и это, по мнению Хайнемана, воистину было счастьем. Только юношей, набравшись опыта и философских мыслей, Людвиг осознал исцеляющую мудрость, которая таилась за этим познавательным, жизнерадостным вердиктом. А в то время счастье не очень-то предвиделось. Спустя день по распоряжению доктора верх его заточили в особый корсет: кожаная основа окружала туловище, плотно прижимая к спине пластину из твёрдой кожи. Но это малопривлекательное ложе и оковы были единственным залогом благоприятного исхода. Уже забылась сложность преодоления тех первых шагов в годовалом возрасте, когда его, смеясь, ловила кормилица. С тех пор быстроногий и сильный, лихо бравший галоп и верховые прыжки здоровый мальчик никогда не знал пределов, которые не сможет преодолеть. Теперь же пределом были ровная ходьба и послушное туловище, а если повезёт: отсутствие горбатости. Даже Хайнеман не обещал ничего сверх, а посоветовал просто принять, что "быстроногий, сильный, здоровый" и "отличный наездник" — это, бесспорно, полезные качества, но без них тоже можно прожить. Отныне, просыпаясь и засыпая, Людвиг твердил себе две фразы хирурга про ерундовую травму и благоприятный исход. Судя по лёгкости монет, которые украдкой совал отец этому хирургу, гонорар был не очень-то заманчив для визитов. Но тот принимал вполне удовлетворенно, приходил снова и снова, объясняя, что желает блюсти пострадавшего с пользою для опыта (которого, кажется, вполне хватало). Самая добрая из трёх имевшихся служанок, пожилая Мартина, которая первые недели старалась не отходить от его постели, была уволена матерью под предлогом нерадивости и своенравия. Какую бы ошибку ни допустила эта женщина, однако для него она старалась вовремя исполнять все деяния, что велел хирург: разминала ему руки, ноги, живот, исправно омывала против пролежней, подавала пригодную пищу и даже приходила по ночам, шепча молитвы. После последнего прихода плачущей Мартины требования по кормлению, уходу и проветриванию вечно забывались. Оставшись без ценной помощницы, повариха и горничная были явно недовольны, получив к прежнему жалованью обилие всего лишнего. К лишнему как раз и относились "болезные вахты", как они их называли между собой, не слишком усердствуя. Жаловаться об этом хирургу было как-то недостойно, хотя тот сам иногда обращал внимание на запущенность. За весною пришло лето, когда кожа парилась от кожаной кольчуги, а с улицы доносилось веселье, более недоступное. Кажется, в доме считали, что проживет он недолго. Об этом прямо твердил тот факт, что домашние учителя, некогда восхвалявшие его пытливость и тягу к знаниям, теперь приглашались к одному Генриху. Когда брата не отгоняли под предлогом оставить больного в покое, тот навещал его. Обычно он приходил укладкой, пряча под курточкой тетрадь с домашним заданием и грифель. Как выяснилось, ему задали на лето наверстать недоученное. Генри устанавливал на жёсткую поверхность корсета сложенный вдвое картонный лист и садился рядом с просящим взором. Конечно, задачи и переводы были уже из пройденного год назад, но освежить изученное, заработав похвалу для нерадивого ученика, давало возможность разминать затёкшие пальцы и не сходить с ума от кромешного безделья. Когда учиться не принуждали, Генри тоже иногда приходил, дабы "развеселить" и похвастаться новым луком, седлом и первой шпагой. От этих "веселящих" напоминаний Людвигу казалось, что мир, столь интересный и разнообразный, навсегда закрыт за темными дверями и зашторенными окнами. Но он даже не мог рассердиться на бестактность, не лишив себя общения, поскольку других посетителей можно было не ждать. По словам брата, двух имевшихся приятелей к Людвигу упорно не допускали. Хитрец, конечно, догадывался про свою особую привилегию и вовсю ею пользовался. Что до самого Генри, тот и сам не понял, как так всё внезапно поменялось. Раньше ведь он обожал общаться со старшим братом. До него, такого сильного и умного, было не дотянуться, но завидовать не хотелось — ну, разве совсем немножко, если противные учителя в пример ставили. Ну да и пусть, зато как было здорово вместе бегать по окрестностям без боязни заблудиться, увиливать от лающих собак, учиться плавать, строить на берегу крепости и много чего ещё... А теперь этого ничего не будет. Конечно, компания другая нашлась, но уже не столь надёжная. Пытались на днях с Паулем на дерево влезть, пообдирались все об кору, да так и не одолели тот первый ствол, откуда Людвиг за руку втягивал. Как-то странно теперь выходит — с одной стороны, поменялись их роли: можно показать себя сильным, и благородно опекать, а с другой — находиться рядом как-то не по себе. Пауль утверждал, что брату следует помочь в его несчастье. Приятелю легко говорить — выпросил у родителей всяких книжек в лавке и попросил передать больному: вот и отделался. А Генри столько всего потерял! Ведь, по словам матушки, это неуклюжее падение всем испортило жизнь, принесло траты и хлопоты, да только напрасные. То есть, какое-то издевательство — и не погиб, и жить не сможет. Конечно, сколько ему жить — скорее всего, не матери знать, а господу Богу... Но, в любом случае, полноценным братом Людвиг Матиас уже не станет, что само по себе раздражало: взял и подвёл своего "малыша", неудачно упав с лошади. Людвиг не мог знать всех размышлений о своей персоне, что происходили где-то за дверями или вертелись в голове десятилетнего мальчика. Его более всего заботило то, чем заниматься "потом", и в какой кондиции. До злополучного падения он много распылялся, как шутил учитель-голландец, обучающий математике с физикой. Дескать, языки, точные науки, лепка и верховая езда — не поймёшь, к чему готовится. Отец твердил про кадетскую школу, чем путал в дальнейшем выборе ещё больше. Теперь путать стало нечем, и наступала пора определиться с призванием, которое даст ему хоть немного независимости. От добрых людей через Генри до него случайно добрались несколько книг, подобранных, видимо, по принципу обилия картинок — видимо, нарочно, чтобы поменьше вчитываться. И так ведь приходилось держать над собою и часто впотьмах, когда вовремя не зажигали свечи. Среди них была древняя история Греции и Рима, карты с географическими открытиями, и ещё немецкоязычный сборник учебных трактатов великого итальянского архитектора Палладио. Последние Людвиг вначале просто рассматривал — и как-то получалось, что боли в спине ощущались меньше, когда на страницах вырастали величественные дворцы, виллы, базилики и реконструированные римские храмы. Мастер шестнадцатого века подробно описывал тонкости материаловедения и ландшафта земли, приводил чертежи своих собственных строений от начала до конца, и примеры реконструкции древних. Судя по современной архитектуре, учебник эпохи Возрождения не терял своей ценности. И, право, что там хребет с его треснувшими отростками, когда человеку дано создавать столь прочное и красивое, на века! А ведь для того, чтобы овладеть ремеслом инженера и творца, не нужно быть быстроногим силачом. Поначалу достаточно просто подготовиться по отдельным предметам, и этим вполне можно заниматься в пределах комнаты, а потом думать дальше. Только вот как, ведь его освободили от учёбы на неопределенный срок... При чтении античной истории Людвигу особенно запал в голову рассказ про детей в древней Спарте, которых бросали в пропасть за дурное здоровье, как негодных для общества. Как-то напоминало... Но возможен ли такой подход в просвещенном веке? И кто исполнил роль жрецов, определивших его негодность? Это очень хотелось уточнить у отца, который раньше хотя бы вникал в его образование и развитие. Близки они не были, но, в отсутствии вечно недовольной матери и под сносное настроение, старший фон Гольцвальд способен был разговаривать. Сейчас же с ним никак не выходило оказаться наедине. Родитель иногда появлялся в чьём-то присутствии, пугливо смотрел в сторону кровати и пытался поскорее улизнуть, будто сын не хребет повредил, а заболел оспой. — Почему отец не приходит? Вы передали, что я его звал? — первое время спрашивал Людвиг у служанок. Решившись обратиться за содействием к своему хирургу, он получил долгожданный визит, и попытался донести свои соображения кратко, четко и существенно, как положено по правилам ораторства. — Я хочу сказать, папенька... мне очень тоскливо одному в спальне. Почему меня бросили обучать? Да, писать пером неудобно, но ведь есть доска с мелом? Тем более, все говорили, у меня способности хватать на слух... — Мой бедный мальчик... Мне искренне жаль, что ты столь тоскливо проводишь время. Но я попрошу Лотту по часу на день романы и Библию читать... — сочувственный взгляд растерянно бегал и постоянно устремлялся куда-то на дверь. Пока не поздно Людвиг ухватился за край мягкого домашнего камзола. — Я не старуха, чтоб романы слушать! И читаю сам себе то полезное, что мне достаётся. Но мне нужно перейти к механике и геометрии. Это действительно очень нужно, поверьте! А ещё принесите мне что-нибудь по истории искусства, штангенциркуль, длинную дощечку, свинцовые грифели и побольше бумаги. Я же скоро поправлюсь... так сказал доктор Хайнеман. Зачем же время терять? — Конечно, герр Хайнеман всегда обещает лучшее... Но он также сказал, что тебе навсегда запрещены всякие телесные нагрузки. Назидательный голос несколько пошатнул уверенность. А кто знает, какую там правду обсуждают взрослые и в каком виде доносят до его ушей? — Запрещены такие нагрузки, что нужны для армии. Но есть много достойных занятий, где нужны только руки и голова! Я не хочу быть бесполезным, как дети в Спарте... ну, кого в пропасть кидали. — Ты слишком пытливый для тяжко больного... Следует смиренно принимать испытание божье... Домашние туфли шаркнули по паркету, сместившись на шаг. — Мы ведь лютеране, так? — Да, детка, да. — "Человек рожден для труда, как птица для полета. Если бы назавтра обещали конец света, я посадил бы дерево". Это слова Мартина Лютера! Понимая, что спор не решается, Людвиг без запинки выдал нужные цитаты, хотя бы, чтоб донести до родителя, что мозгу трамва не повредила. И добавил собственного осмысления: — То есть, нужно трудиться на будущее, даже если завтра умрут все: я, вы, матушка и Генри, наши слуги, соседи, господа в магистрате, и даже монархи... — Ну всё, довольно умничать!!! — старший фон Гольцвальд рявкнул и подскочил, спеша к выходу. — Получишь, так и быть, что желаешь! Но что ты будешь со всем этим делать, ума не приложу. Учебник по физике и чертёжные принадлежности ему всё таки принесли дней через десять, правда, Людвигу пришлось снова просить содействия у медика, чтобы тот напомнил. Хайнеманн с завидным упорством посещал юного пациента, хотя приветливости ему не оказывали, а платили всё меньше. Дошло до того, что хозяин попросил его приходить в отсутствие жены, мол, бедняжка до того измучилась от лежачего больного, что постоянное присутствие лекарей весьма её нервирует. Людвиг и раньше отдавал себе отчёт, что мать по какой-то причине относится к нему холодно. И лет в десять вообще бросил добиваться обратного, раз даже подарки, сделанные своими руками, не могли её растопить. Читая и слушая про людские судьбы, он выхватывал случаи, когда женщины чурались своих детей, и воспринимал такое с облегчением. Даже называть "матушкой" не хотелось — только иногда, обращаясь прямо. Но сейчас в употреблении нелепого слова необходимости не было вообще. Фрайфрау фон Гольцвальд избегала к нему заходить. Лишь временами её худой силуэт появлялся на пороге, не предвещая ничего доброго. Однажды, полагая, что Людвиг спит, та, проходя мимо двери, назвала его мерзким. Отныне её презрительное шипение: "Abscheulich" мерещилось даже в молчании, от одного шелеста платья, или звука туфель в коридоре. По малолетству не воспринимая свой внешний вид до травмы, мальчик не мог оценить, насколько сильно изменился. Но, очевидно, его прежнее тело никогда не было столь хилым, с отёками и прозрачной кожей. Так прошло несколько тёплых месяцев. Людвиг постепенно слабел, а с наступлением осени узнал, что такое грудной застой. Дабы его кашель никому не создавал помех, спальню перенесли в более тесное и отдалённое помещение, выходившее своим единственным окном на хозяйственный двор, где звуковые помехи создавались уже извне, ввиде собачьего рычания и кудахтанья кур. Хирург пока не находил признаков опасного воспаления, тем не менее, молча хмурился от прослушивания лёгких. Виною застойных явлений была неподвижность груди и отсутствие свежего воздуха — почти постоянное, поскольку Хайнеман только себе доверял ненадолго расстёгивать корсет и проветривать во время визита. Это всё, что было в его силах. Лето, проведенное в четырех стенах, не способствовало закалке перед будущими холодами, а при царящем кругом равнодушии к прикованному к постели мальчику, застудить последнего ничего не стоило. Самолично решившись доложить в полицию о дурном отношении к больному сыну, доктор оказался там бесстыдно высмеян и ужасно переживал, что навредил ещё больше. Тем временем, его пациент уже и сам начал сомневаться, что доживёт до снятия корсета и подъёма с лавки.