Глава 4. О несбыточных мечтах

В порыве утешить унижаемого собственным отцом подростка, Николасу очень хотелось рассказать несравнимо больше сказочной легенды. Видение молодой женщины посещало неизменно, и вовсе не являлось столь забавным, сказочным действом, как выглядело из рассказа. Скорее, это было следствием его глубоких личных метаний, возникших задолго до того, как произошла встреча с Людвигом… По исполнении двадцати пяти лет, мятежной душе повесы и бродяги снова захотелось перемен и разнообразия в жизни. К тому времени прилично освоив немецкий, он устроился в Гданьске на торговое судно, дабы переправиться к северо-германским землям, ещё дальше от своей родной лифляндской деревушки. При отплытии из гавани, что на берегу Мотлавы, яркое солнце весело играло на прощание с очертаниями очаровательного и кипучего ганзейского порта, щедро подарившего несколько лет хорошего заработка, да и бурных амурных приключений, что уж скрывать. Приподнявшись по мачте, Николас легкомысленно засвистел и помахал рукой двум фахверковым домам, что попадали в поле зрения… Возможно, под этими острыми черепичными кровлями ещё вспоминают о нём, а то и люльку качают с кем-то на него похожим. Да мало ли ещё таких кровель, подальше от берега… Расставался он со всеми без особых обид, а если кому нечаянно потомство оставил, так не ведая. Беда настигла там, где всегда обходилось благополучно. Всего лишь кто-то неосторожно двинул доску с необточенными краями, та вонзилась ему в правую икру, а в разгаре кипевшей работы недосуг было промыть. Подвязать повреждённое место тряпицей и перетерпеть боль было несложно, даже когда стала пульсировать. Но день спустя с ночи потяжелела голова и все члены, затем начало мутить нестерпимо нутро и томить в костях. Ещё накануне полный сил молодой плотник свалился на палубе средь бела дня. — Чего этот здесь валяется? У нас на борту, между прочим, незамужняя баронесса — и плывёт аж до Гамбурга. Вроде бы, не пьян… Хоть бы не чумной… — над ним склонился один из старших офицеров в выходном мундире, брезгливо помахав перед собою душистым платком, отгоняя гнойный запах. — Да наняли его на местных верфях, господин лейтенант… Все говорили: толковый да работящий. Кто ж знал, что заразный? Прикажете сообщить капитану, дабы объявить карантин? — Этого ещё не хватало, наших пассажиров пугать… Оттащить его под гальюн, а ночью выбросьте за борт — вот и весь карантин. Непонятно, сколько несчастный провёл в беспамятстве, наступившем от грубого перекатывания пинками под рёбра. Но в какой-то миг перед мутным взором Николаса, прощавшегося с земным бытием на мокром, грязном полу, возникли светло-серые туфельки под белым кружевным подолом. — Что с вами? Вы живы? О, да ведь мы беседовали накануне! Узнаёте меня? «Кажись, та самая синеглазая барышня, которая позавчера поднялась на борт, и сразу кинулась всюду совать свой носик, обращаясь ко всем, от юнги до капитана с вопросами. Ну и забавно же было объяснять ей тонкости построения грот-мачты…» — вспомнил он смутно. К сожалению, помимо этого чудного творения вокруг него назойливо жужжали проклятые мухи: предвестники поганого, гнилого конца. «Что ж, Ники, подходящая агония для тебя, гуляки: умирать, глядя на женские ножки…» — на сих мыслях Николас опустил свою обессиленную кисть на обшитую гладким атласом туфельку и прикрыл тяжёлые веки — показалось, навсегда. Над барышней нависла тень всё того же штаб-офицера. — Моя любезная фрейлейн фон Шеллендорф… Я совершенно очарован вами, но вы излишне любознательны для морской пассажирки… Поймите, я лишь волнуюсь, что не смогу обеспечить вашу безопасность, когда вы заходите столь далеко от кают. — А я вот волнуюсь, что у вас на судне отсутствует лазарет для команды, господин лейтенант. Жестоко и немыслимо, держать больного в таком состоянии! — раздался девичий голос, и чела умирающего Николаса коснулась мягкая ладонь. — Боже мой, его нога пахнет кровью, а сам весь горит. Прикажите отнести его немедля в мои каюты, коль всей вашей команде разом отказало милосердие! — Лаура, деточка моя, вы сошли с ума! — вступил обеспокоенный женский голос. — Не лучше ли потребовать, чтобы несчастного поместили, где всё же пристало находиться больным? Он напустит нам заразу, а впридачу блох и нечистот, мы сами заболеем! — Ваша компаньонка говорит правду, фрейлейн… — пробормотал сконфуженный офицер, до сих пор надеявшихся приударить в дороге за прелестным, незамужним созданием, опередив прочих помощников капитана. — Успокойтесь, Тереза… Вы сопровождали меня в лечебницу, должны бы понимать, что с ним. — Фрау Тереза просто пока не разобралась, а вот вам стыдно должно быть так обращаться с вашими подчинёнными, господин лейтенант! Рана, полученная им в упорных трудах на судне, без надлежащей помощи воспалилась. Он совсем не заразен для окружающих! Вымытый слугами и уложенный на пахнущую чистотой постель, где молодая баронесса лично обработала его нарыв, Николас ощутил заметное облегчение и смог, наконец, разобраться, куда попал. Оказалось, ему выделена спальная комнатка при господской каюте, предназначенная для ночлега горничной, которой пришлось временно поселиться с уже известной ему зрелой компаньонкой. В самый критический день эти дамы охотно принимали участие в исцелении, но, по мере улучшения, не упускали случая шепнуть барышне, что молодой рабочий в её тесных корабельных покоях несколько залежался. В целом, Николас разделял их мнение. Необходимого для выживания милосердия он получил с лихвой. Его нарывающий порез на ноге после обильного промывания водкой и травами через день благополучно прорвался, и начал обретать самую простую, терпимую болезненность. Утруждать и создавать неудобства людям, пожалуй, не стоило… если бы госпожа была чуть менее обворожительна. Несколько часов её пребывания подле его постели сблизили их до милой, дружеской болтовни, что казалось совершенно невероятным. Обычно Николас был не слишком высокого мнения о внутреннем мире богатых девиц, будь они даже образованы в музыке и языках. Но в этих владениях стояли книги всевозможных наук, причём неведомых даже ему, хватавшему отовсюду разных сведений. Лаура фон Шеллендорф спросила о его происхождении и бытье, а он, немного стесняясь, спросил в ответ. И, оказалось, что оба давно осиротели и выросли в доме тётушек. — Родственников в Лифляндском крае много… Но мне уже двадцать пять, давно их не видел, а своим семейством не обзавёлся пока. — А мне в прошлом году тоже перевалило за двадцать. Все призывают присматриваться и флиртовать, чтобы выбрать себе жениха. Если бы я ещё понимала что-нибудь в этом флирте… Фрейлейн Лаура улыбнулась, чуть смущенно, и это лёгкое смущение так очаровательно изогнуло её верхнюю губу, что у Николаса, обретшего заново способности воспринимать женскую внешность, перехватило дыхание. «Бог ты мой, она во флирте не понимает… Да этой «непонимающей» не нужно прикладывать никаких усилий!» — Думаю, вам довольно лишь присматриваться… к тем, кто флиртует с вами. От них, видимо, отбою нет. — О нет, что вы! Молодые холостяки из общества меня считают девицей с причудами. Я могу пропустить городской бал ради посещения богадельни… или… что ещё чуднее: библиотеки. — А… простите. Что такого полезного на том балу? Ни разу не был. — спросил он грубовато, но ему ответили со всей серьёзностью: — Это действо сродни ярмарке на рыночной площади… Там показывают новые наряды и свой достаток, молодые люди знакомятся и оглашают помолвки, иные себе ищут покровительство, место службы, ведут деловые переговоры… — Понял… вам положено там появляться. И вы сигналите… то есть, пардон, даёте понять окружающим, что поступаете, как не положено… Значит, будете нарушать правила в супружестве. Или вообще не стремитесь к супружеству и материнству. Уже произнося последнее, Николас понял, что осмелел слишком и виновато вздохнул. — Простите меня, фрейлейн… Я невежа и наглец. Но только потому, что с вами безумно приятно вести беседу. — Вы не сказали ничего дурного: обо мне и вправду так думают. Хотя мне очень важно стать кому-то любимой! А детей хочу родить троих, четверых! — собеседница встряхнула тесно-русыми локонами. — Но понимаете, я бы хотела сперва немного развиться… И заметив его удивленный взгляд, быстро отведённый от аппетитно выступающего бюста, она уточнила: — Имеется ввиду «развитие головы»: поумнеть, узнать о мире, его устройстве… Нет, я не собираюсь требовать от общества большего, что доступно женскому полу. Но представьте, даже вынашивать и рожать детей нужно с правильным пониманием, чтобы крепкими росли! А уж воспитывать — так тем более! Мало произвести потомство на свет, и бросить на гувернеров и нянек — мне бы хотелось быть им полноценным, нежным другом, проводником в жизнь… Николас слушал заворожённо, при этом ощутил какую-то щемящую тревогу. Девушка, несмотря на своё очарование, открытость и просто потрясающую остропонятливость, казалась так уязвима перед миром, устройство которого хотела узнать, что её не хотелось выпускать из каюты. А, возможно, дело было не в тревоге, а в нежелании расставаться. Его похотливый мужской интерес впервые простерся на годы вперёд, и это простирание не вызывало протеста… «А как бы сильно я желал её через десять, пятнадцать лет, и какие бы у нас получились дети… Стой, приятель, уймись! Кто она, и кто ты?! Бродяга, случайно попавший в барские покои? Безнадёжная пропасть в сословиях, будь она проклята! Но почему же так тянет не просто кланяться, а обнять, обещая стать самым любящим и преданным… кем же?!» В порту Гамбурга путешественницу встречали бойко щебечущие, разодетые подружки, а также чопорная пожилая дама, шикающая наставления молодому спутнику, разодетому по всей моде. «Признайся же ей быстро в любви и сразу же удирай, куда глаза глядят, чтобы не высмеяли за дерзость!» — шептал Николасу голос пылающего сердца. — Позвольте, сударыня… Понимаю, мы уже попрощались. Но я хотел сказать вам! Корабел кинулся почти наперерез этому лощеному типу, который приближался весьма неспешно поцеловать ручку. Так и тянуло его сошвырнуть через ограждение в Эльбу, чтобы хоть там поспешил, барахтаясь в своём зауженном камзоле. — Если когда-нибудь я снова окажусь в этом городе… хотел бы справиться о вашей жизни. Вы ведь мою спасли. — выдавил он, теребя в руках шляпу, и переминаясь с больной ноги на здоровую. — О да, конечно! Мой особняк находится за главным собором. И вы можете снова обратиться за помощью. А пока что, молю вас в десятый раз: будьте осторожны в работе! И подарив на прощание сияющую улыбку, она повернулась к встречающим.       Не скоро выдалось ему оказаться в Гамбурге. А точнее, Николас всячески избегал этого города и своих непозволительных искушений. Он ничуть не чурался дам, которые баловали его ответным вниманием. А его добродушная манера выражать симпатию даже сменилась нагловатым напором — словно месть самому себе за одну бессмысленную и неосуществленную попытку честно открыться в чувствах. Но то ли мешала тяга к непостоянству, то ли никто не восхитил всерьёз, чтобы, наконец, потянуло к оседлости, только до брака ни одно увлечение не дошло. С такой же неусидчивостью мужчина менял и свои трудовые контракты, нигде не застревая на длительный срок. Связей в разных портах и мореходствах вполне хватало, чтобы быть востребованным и перебирать, как вздумается. Он смог со всей дерзостью отказаться от выгодного предложения богатого дельца послужить на судах в Атлантике, ибо не приемлел работорговлю. При этом около года почти бесплатно трудился на одной захиревшей верфи, испытывая сочувствие к безнадёжно прогорающему владельцу. Прошло лет двенадцать, и в его рыжеватых волосах проявилась первая седина, когда Николас решился проведать объект несбыточных мечтаний. Причин избежать непристойности на сей раз было ещё больше: ведь, наверняка, девушка давно закончила развивать свою прелестную голову, стала супругой и матерью. К встрече он готовился около трёх дней, тратя их на превращение себя из простецкого, корабельного работяги в зажиточного, с иголочки одетого и гладколицего буржуа, которому не стыдно явиться в дом в районе Альтштадт. Петрикирхе, прекрасное готическое строение, заставило его замедлиться в последних сомнениях, слушая колокола, но последний удар всё же подстегнул дойти до нужных ворот. Однако, в указанном особняке проживали совершенно другие люди. Прилично одетого мужчину, называвшегося старым знакомым баронессы фон Шеллендорф, лично приняла в гостиной сама хозяйка и, вздыхая, поведала ему печальнейший конец прежней владелицы… Прекрасная, добрая, такая пылкая в своей любознательности и неравнодушии Лаура, которую ему хотелось слушать часами, целовать следы, закрыть от всяческого зла, немедля нашла последнее в лице будущего супруга: полного ничтожества, который загубил её после родов, да уехал с новорожденным и новой женой в голштинский город Киль. Николас передвигался по малознакомому городу почти вслепую, наугад, кусая до крови костяшки своих кулаков. А едва отыскав уединение, заревел, как раненый зверь, вспоминая и представляя заново светлый образ. — Что бы дало знатной даме открытие, что любима затрапезным корабелом, и каким образом корабел мог вмешаться в супружество и роды знатной дамы? — пытал он снова и снова, но всё одно продолжал бичевать себя. Цель приезда в Голштинию сперва была размытой. Николас помнил каждое слово покойной о будущих детях. Ему захотелось посмотреть, как живётся первому и единственному из троих-четверых, которых та собиралась правильно растить и воспитывать. Однако, с попаданием в дом Иоахима фон Гольцвальда, ставшим отцом столь же никчемным, как и супругом, стало уже не до праздного любопытства. У старшего из двух малолетних фрайгеров не то, что не было друга и проводника в жизнь, а и сама жизнь была под вопросом. А Лауру фон Шеллендорф просто убрали из мира наследника по какой-то странной причине: возможно, просто недоступной пониманию скромного разночинца. Однако вовсе не в развенчании лжи семейства увидел возмущённый лифляндец свою насущную задачу. И даже не в том, чтоб разделить возмущение с мальчиком одиннадцати лет, которому от отца с мачехой пока никуда не деться, в силу возраста и малоподвижного состояния. Николас решил во что бы то ни стало оставаться рядом, в роли безобидного для хозяев слуги, с жалованьем или бесплатно. И пускай это звучало дико для такого невежды и ветреного холостяка, но вознамерился хоть в чём-то заменить свою спасительницу — несомненно ставшей ангелом, в этом наполненном грехами доме.