Глава 5. Как взрастить человека

Наступила весна и спустя почти через год после падения Людвиг сделал свои первые шаги по комнате, приподнявшись с кровати и дойдя до стены напротив, где его постраховывал верный друг Ники. Этому событию предшествовали различные упражнения на крепость ног и гибкость туловища, которым тот по несколько раз в день подвергал его по указанию хирурга. Несмотря на упорные тренировки, проводимые, в том числе, в тёплой воде, мышцы за время лежания стали вялыми, непослушными. Ввиду защемления нервных окончаний в области треснувших позвонков, каждый шаг и поворот давались мучительно. Чтобы добавить хребту опору, деятельный плотник изготовил по своему разумению деревянную столешницу на колесах, с которой можно было передвигаться по дому вместе с нужными вещами вроде книг, тетрадей, и неизменных принадлежностей для ваяния. Также был надстроен небольшой стол в спальне, где было отделено место для приёма пищи, и добавлены полки для хранения учебников, принадлежностей для черчения и запасов глины. Раньше лепка была всего лишь одним из увлечений, наряду со скачками, морскими купаниями и беготней по окрестностям. Когда Людвиг только начал изучать теорию строительства, он вынужденно ухватился за инженерную часть, которую можно было исполнять лёжа. Однако, понимал, что в строгости линий, цифр и физических законов ему в дальнейшем будет тесновато, ведь современные архитектурные стили требовали искусного украшения, созидаемого своими руками. И когда возможность подниматься и двигаться вне постели стала явью, искусство ваяния вернулось в его жизнь приятнейшей из наук. Благодаря готовности верного помощника пополнять необходимое сырье, мальчик в свободное от письменной учёбы время созидал всё подряд: скульптуры героев книг перемежались натурой в виде живности. Пара домашних кошек, на которых не распространялся хозяйский наказ обходить его комнату десятой дорогой, милостиво позировали, дремля на одном месте. Рядом с готовыми кошачьими фигурками гордо восседало безопасное изваяние сторожевой овчарки по кличке Бруно. Грозный пёс, охранявший от бродячих зверей скотный двор, оставался предан умершему три года назад пожилому сторожу, и больше не признавал никаких авторитетов. Лаял он редко — в основном рычал, являя всем мощные клыки, да и сам был мощным. А при желании, пожалуй, мог бы взмыть на окно. Однако Николасу удалось наладить с ним отношения — в его присутствии Бруно также выступал натурщиком, хоть и менял позы намного чаще, чем юный скульптор поспевал отточить правильно силуэт. Как с удовольствием отмечал хирург, тяга к ваянию оказалась столь же целительной, как и настойчивость пациента в старании двигаться, и regeneratio отвечало его лучшим прогнозам. А Людвиг и Николас радовались даже небольшому улучшению, особенно, если удавалось достичь раньше учёных прогнозов. Много месяцев, даже оставаясь на скромных правах слуги, лифляндский слуга всё с большим рвением исполнял долг перед своей несостоявшейся возлюбленной. Да если и возможно было убежденному холостяку вообразить некоего собственного сына — то теперь воображение предлагало именно этого мальчика: остроумного, пытливого и мужественного. Даже если бы внезапно открылось, что его матерью была какая-то другая женщина, то уже ничего бы не изменилось, однако он с удовольствием находил в юном Вигге черты Лауры, поражаясь, как её моральные устои каким-то чудом задавили влияние этого дряного семейства... При этом настойчиво передавал подрастающему фрайгеру свои личные принципы, а тот их с жадностью впитывал. Раньше, не имея рядом достойного примера для подражания, Людвиг всего лишь стремился не быть похожим на родителя, со своей трусоватой нерешительностью вечно вызывавшего досаду, и пытался копировать героев книг, которыми его когда-то исправно снабжал учитель словесности. В них можно было прочитать про выдуманных мужчин, которые не боятся ни врагов, ни трудностей, ни принятия решений, защищают слабых, а перед дамами преклоняются, а не заискивают. И вот, собирательный образ таких героев предстал перед ним, вполне живой и правдоподобный. Конечно, Ники отчаянно бесил своей бдительностью, когда Хайнеман поручал следить за здоровьем, при этом бесконечно помогал в занятиях, радовался первым шагам, прививал чувство юмора, что всюду выручит, рассказывал истории о чести и бесчестии, о равенстве людских душ, да ещё развлекал всяким интересным о чужеземных порядках и морских приключениях. Все преподанные в тех рассказах правила хотелось перенимать на будущее. Единственное, что в двенадцать лет оставалось Людвигу не совсем понятным — это романтические отношения. Порой Ники упоминал про свои увлечённости разными красотками, в пределах приличий для невинного малолетнего. Конечно, кое-что можно было усвоить. Неважно, как там сложится — а мужчина должен вести себя уважительно, ласково, никогда не поднимать руку и не оскорблять, как это пробовал проделать непутёвый братец Лотты с сестрой, когда навещал однажды, за что получил от Николаса выкрученное ухо. Однако, судя по смущённому обрыванию любовных историй, они, видать, не слишком удачно складывались. Когда Людвиг выслушал про двадцатое по счёту приключение, с обязательным указанием пункта на географической карте, он решил задать неловкий вопрос, который давно вертелся в голове: какая, собственно, должна быть дама, чтобы Ники захотелось на ней жениться? И неожиданно поверг романтического плотника в глубокую грусть. Тот поведал про одну чудесную, синеокую девушку с ангельским сердцем и потрясающим остропонятием, которой не посмел открыться, и она умерла. "А девушка была красивая?" — последовало уже привычное беспардонное уточнение, и здесь любопытный отрок был окончательно потрясен серьёзным лицом и ответом. Оказалось, что очень, однако Николас мог бы её любить, даже растеряй та внешность и молодость... Не зная, что ответить, Людвиг надолго задумался, но произносить соображения постеснялся. По его мальчишеском понимании и служанке Лотте ничего хорошего от его старшего друга не светило, хоть и защитил от братца, которому та всё равно продолжала угождать. Сердце её вовсе не было ангельским, и выдающимся остропонятием не блистала. При этом переборчивый кавалер вёл себя так, будто вот-вот поведёт её в кирху и поселится в одной комнате. По правде, его недоумение втайне разделял и сам Николас. С одной стороны, дама вполне годилась ему в невесты, и внешне вполне отвечала мужеским симпатиям. С другой: приносила определенную хозяйственную пользу для подопечного. — Ведь ты приготовишь грудной отвар для юного фрайгера? Мне очень нужно. — вкрадчиво говорил он, нежно беря млеющую служанку за талию в укромном месте и посылая протяжный, похотливый взгляд. Предположим, он — корыстный негодяй — но, простите, а какого беса от неё приходится выпрашивать каждую услугу, словно звезду с неба? Вот и получалось, что от этих одолжений веяло не внутренним теплом, а бабьей охотой: уступишь охотнице и — всё, попался, приятель! Вот если бы на месте этой миловидной немочки оказалась... да нет, пускай даже не матушка Вигге, а бывшая вполне для него доступной милая, кареглазая вдова из Гданьска, что впридачу к сынишке приютила подкидыша, то вынужденное проживание в одних стенах уже давно бы привело к совершенно бескорыстной свадьбе. Так и выходило, что амурные отношения со служанкой ненавязчиво тянулись, озадачивая их малолетнего свидетеля. А вскоре в преподаваемых мужчиной жизненных уроках появился ещё один.— Скажи, Ники... А почему ты из дома сбежал, который в ливской деревне? Плавать хотел подальше? — как-то спросил Людвиг, когда они сидели в комнате, занятые каждый своим делом. Сам он закрашивал очередную статуэтку, а плотник как раз вытачивал ему помост для ваяния во дворе. — Захотел я подальше, герр Людвиг, немного позже... Что-нибудь читали про войну русских со шведами? — Ну как же, Северная война. После Ништадтского мира ваши земли перешли от шведской короны русскому царю? — От вашей головы ничего не скроешь... А я не сразу узнал, под какие перемены загремел. Рассказали, корона теперь над нами другая — хотя море, рыба, деревья, небо остались на месте, только военные и купцы говорят на русском. И мне пытливость к новой грамоте на пользу пошла. Узнал через несколько лет по дружбе, что мы все, с нашей землёй, лодками и домами — станем крепостным имуществом некоего графа... — Как?! И тебя, грамотного человека, запросто рабом сделали? — Не успели мою душу добавить в опись... Я уже в шестнадцать свободу больше всего ценил. Как услышал, что стану имуществом, не стал проверять, что выйдет. Попрощался с тёткой и кузенами — и в Пернау махнул, где справили по-тихому аусвайс.. Вот с тех пор и блуждаю по кораблям и портам. — Правильно, что сбежал... Понимать бы ещё, что есть свобода... — усмехнулся мальчик, устанавливая новую мини-копию кошки к прочей коллекции, которая уже не помещалась на столе. Для этого ему пришлось с трудом приподняться, и медленно пройти несколько шагов без каталки. — Будьте любезны, фрайгер Вигге, подайте мне со стола гвозди, коль туда направились... — буднично попросил его собеседник, примеривая столешницу к подставке, сидя на полу. Возвращаясь к месту сидения, воспитанник с готовностью подал, заметно просияв от самодовольства. — Да хоть бы возможность самому вставать из кресла, и подавать что либо другим, пускай даже наглому слуге, которому лень подняться. Ведь вы об этом мечтали, не так ли? — Положим, свободу тела я почти вернул! А так, чтобы для свободы души? — А для души, мой фрайгер, нужно иметь независимость. Вот вы учитесь ваять красоту, но пока для себя. И клянчите у папеньки каждую дешёвую мелочь. А как станут у вас, именитого мастера, покупать, ничего просить не придется... — Угу. Пока что всю эту красоту мать грозится выбросить, если станет больше... постой! — глаза Людвига загорелись. — Я же ездил с няней в шесть лет на рынок и впервые там увидел нечто подобное! А что, если...? — Торговля на рынке — не дворянское дело. — мужчина с сомнением покачал головой. — Но будучи взрослым, я же буду как-то продавать? А что, если для рынка нанять торговца? Тебя, например, а? Ну, пожалуйста, Ники! — Ну, вообще будет жалко, если пропадёт. Можно попробовать... После первой успешной продажи Николас, как говорится, вошёл во вкус и начал советовать, где выгода больше. Сперва Людвиг ваял и раскрашивал всяких человечков, животных и птиц для малых детей, но его "торговец", опытный сердцеед, предложил расширить образы всякими амурами, цветами и сердцами, которые умудрялся втискивать втридорога гуляющим парочкам. — Возьмите на заметку, друг мой... Уважающий себя мужчина не посмеет выглядеть жалким перед женщиной. Оттого и не торгуются! А вы радуйтесь, что заработали на пользу и удовольствие. — поучал он, выкладывая перед купленные за выручку необходимые принадлежности, а под конец просил закрыть глаза и вручал какой-то гостинец, иногда съедобный, но в подарочном виде. Радости Людвига от непредсказуемой мелочи не было предела. Ведь в сознательном возрасте, кроме необходимых предметов одежды, которую перед этим ещё и приходилось примерять, ему раньше ничего не преподносили даже на Рождество, а день рождения скромно умалчивали, словно тайна какая. Мысль о том, что кто-то идёт по рыночным рядам и выбирает, чем необычным его порадовать, уже согревала. А упивание заработком было столь значительно, что и равнодушие домочадцев, не вникавших в обстановку его комнаты, обрело некоторые достоинства. Лишь бы никто не нарушил это почти счастливое бытие, омраченное лишь двумя недостатками, первым из которых являлась спина, а вторым — бесполезность мечтаний о том, что в один прекрасный день, волею Господа, его законным отцом окажется не фрайгер Иоахим фон Гольцвальд, а лифляндский корабел Николас.