Глава 7. Напрасные надежды

Дождливое голштинское лето в доме фон Гольцвальдов встретили в напряжённом ожидании. Супруги-хозяева с беспокойством выслеживали новости из торгового порта, где вот-вот ожидалось прибытие нагруженных товаром судов. А влюблённая в привлекательного, плечистого лифляндца служанка тоскливо затаилась в приближении дня, когда её "двадцать девять" окончательно превратятся в безнадёжные тридцать, хотя с чьей-то лёгкой руки, этот возраст ей давали уже пару лет. Ах, если бы Ники, наконец, отвлёкся от своих благотворительных забот и подумал о них двоих, тогда ни хозяйка, ни кто ещё, не посмели больше насмехаться про старые рыболовные сети! И кто придумал считать этот проклятый возраст? Ведь у неё почти нет морщин — разве только на лбу, и та спрятана под начёсом, а голубые глаза не растеряли блеск. Сил на работу по дому хватает, и можно даже родить целый выводок рыженьких, голубоглазых ребятишек, а не возиться в угоду Ники с этим увечным чужим отродьем, который даже родителям своим не нужен. И накануне рокового тридцатилетия притомившаяся женщина решилась на отчаянный шаг. Подготовив, как следует, свою комнатку, она подкараулила предмет сердечных вожделений во время работы на заднем дворе, и с влажнеющими глазами открылась в чувствах, которые не в силах держать в себе. И о чудо! Мужчина отозвался на приглашение разделить её личный праздник, и, кажется, оказался не против гораздо большего! А повариха согласилась на ночь глядя привести хозяйку, после чего законный брак станет неминуем. Только придётся куда-то припрятать десерты с господского ужина, если, конечно, богатырский мужской аппетит не сделает это раньше. Чутьём опытного мужчины Ники сразу оценил запах "личного праздника". И также заподозрил, чем окончатся такие праздники под боком у господ, которые упоминали ему Лотту чаще, чем старшего наследника. Конечно, было немного жаль, что свобода уйдёт не на лучший выбор... Но в конце-концов, почему бы и нет, раз всё равно привязан к этому дому надолго. Быть может, непривычно долгое воздержание сыграло роль, а может, пути к отступлению хотелось обрезать, коль решился, но прямо у порога состоялся поцелуй, после чего он повлёк молодую женщину на постель, аккуратно расстегивая корсаж и обнажая свой мускулистый торс... Когда потрясённая страстью Лотта гладила по широким плечам, его блуждающий через светлые ресницы похотливый взгляд уловил широкое блюдо с пирожными и ароматными, душистыми персиками. — Ого, милая! Ты меня готовилась обольстить, как прародительница Ева? — О да! — Лотта протянула ему ко рту розовый плод, жеманно хихикнув. — Благодарю, но позволь мне свою долю... утром с собой забрать. — Но... нет, это неудобно... — застеснялась заговорщица, которая желала получить от госпожи содействие, а не отвлекаться на мелкую бытовую склоку. — Лучше съешь всё, только никуда не носи... Понимаешь, я припасла, что сталось от хозяйского застолья... — Если от хозяйского, почему ты не приносила их юному фрайгеру? — нахмурился тот весьма неожиданно, приняв сидячую позу. — А ему не положено... — беспечно отмахнулась служанка, водя по рыжеватым волоскам на груди. Уж сейчас-то, когда Ники в её власти, можно не выжимать из себя хлопотное милосердие! Но возлюбленный кавалер внезапно отодвинулся и возразил обстоятельно, со всей серьёзностью. — Позволь, ты что говоришь? При тебе же доктор Хайнеманн сообщал господам, что ему фрукты очень нужны... Сладкое, разумеется, в меру — но для радости и одного пирожного... — О, мой бог, ты прямо нянька в штанах! Фрау показалось, что сын от лежания пухнет, и закармливать его негоже... Супруг с ней согласен. Как хозяева решили — так и будет! Мужчина подскочил с возмущением, не сдерживаясь в словах: — А что сын весь двенадцатый год прикованный пролежал, еле торсом двигает и перестал расти — им не показалось?! Пускай эта твоя... фрау... мощами гремит, коль супруг на такое согласен! А мальчик должен полноценное питание получать, и точка! — Ну хватит уже... Причём тут я, Ники? Делаю, как велели... И чего ты взвился, вообще? Угощай тайком, если надо — сам же надорвешься на руках таскать... — хихикнула та, снова пробуя приластить. Легкомысленно возбуждённая симпатия стремительно остывала, но, возможно, просто нужно попробовать откровенно воззвать к спрятанным тёплым чувствам — а ради чего, собственно, он явился в эти покои? Ведь что-то заставляет эту женщину проводить ладонью по его обнажённому торсу, хоть и неловко, но зато с нежностью... Или просто движет стремление устроить свою судьбу с любыми штанами? — Послушай, милая... — мягко вступил Ники, и для серьёзного разговора всё же отнял от груди ладонь, но спрятал в своей. — Моих сил на помощь хватит, и поддерживаю, как могу, но... я не могу дать материнской ласки, а ведь он ещё ребёнок, хоть и начитан по-взрослому! Знаешь, лет в одиннадцать меня тетушка по голове гладила, когда жар был, хотя ведь сам по глупости искупался в холод. Так я через несколько дней подскочил, а здесь: спина болит постоянно, да и прочего достаёт... А вместо сочувствия — упрёки за падение с лошади, когда взрослый папаша сам отправил на барьер. Я по-человечески тебя прошу, Лотта! Подходи к нему, хоть бы на ночь. Ведь это отнимет не так много, остальным занимаюсь я сам. — Видишь ли, Ники... Такое запрещено здесь... — собеседница повела белыми плечами в ответ на его наболевшее. — Была у нас Мартина, которая исполняла то, что ты хочешь... И её выгнали. Просто тебя терпят, потому что умелого мужчину тяжело заменить. А я боюсь... на мне ещё Олфи... братец без меня совсем пропадёт. — Запрещено, значит... Боишься. — мужчина откровенно зло усмехнулся, подскочив с ложа. — А как же ты фрукты кавалеру таскаешь и носишь хозяйское вино своему Олафу, а? Непутёвого пьяницу, тебе, почему-то, жалко, вопреки запрету, а больного ребёнка — нет? От досады напудренные щёки почти отвергнутой соблазнительницы некрасиво покрылись пятнами. — Не говори глупостей, Ники! Брат — моя родная семья. А если ты настолько обожаешь детей, я тебе нарожаю кровных и опекай их, сколько душе угодно! И ласку материнскую получат, не изволь беспокоиться. — О, главное — одна кровь и утроба, да? К твоему сведению, некоторые люди растят сирот — это, по твоему, тоже глупость? — Николас процедил, вконец разозленный, что поддался на эту пустую связь. — Причём здесь сироты?! Этот "ребёнок", а точнее: юный отрок, живёт в своей семье! Благородная каста, между прочим!Стоило бы ценить, что они дали тебе, безродному плотнику, работу, кров, и даже не расспросили, откуда прибыл. — Дорогая, я не презренный раб, что не смеет осуждать господина, в отличие от тебя. Толку с их благородности, если потомство не могут вырастить? Из любимца оранжерейный цветочек делают, а отверженного угробить хотят. И второго я им точно не позволю, с твоей помощью или без! — И ты решил отказаться от личного счастья ради чужого отпрыска, считаясь его прислугой? А ведь мальчишка тебя даже ровней не признаёт! Да у тебя гордости не больше, чем у того же раба! Николас вздохнул, приподнимаясь и натягивая на ходу рубаху. Гадливое ощущение, что рядом с ним — безнадёжно прирученная левретка своих господ, принуждало выскочить немедля. Но опытный ловелас попытался всё же избежать ссоры, чем, кажется, только обозлил сильнее. — Прости, что давал тебе напрасные надежды, Лотта. Но, видимо, не дано мне покончить с холостой жизнью... Причина не тебе, а в моих особенных ожиданиях... Я ищу избранницу, хоть немного схожую с моей единственной и безответной любовью, ныне покойной... — Чем же я не угодила? Нос длиннее? — Нос не причем! Меня покорила в ней потрясающая, просто геройская отзывчивость к посторонним людям... По правде, я совершенно не был её достоин. Наверное, я и от тебя не вправе чего-то требовать... — Убирайся немедля! — Ты привлекательна и ещё найдёшь себе супруга, с которым будет понимание... — начал изрекать Николас, уже выталкиваемый за дверь, на лету подхватывая брошенную следом безрукавную куртку.

***

Поздно вечером госпожа фон Гольцвальд проследовала в собственную спальню, никем не потревоженная, ибо в это время у постели незамужней Лотты сидела повариха Гертруда, её пожилая напарница по службе, и утешала, рассказывая о всех известных негодяях мужского пола, от знакомого лудильщика до дядюшки правящего герцога. Эта ночь была последней, когда едва ощутившая вкус денег дворянка уснула в надежде на скорое могущество. Наутро в дом прибыл курьер с письмом от их компаньона Брехта, сообщившим о потере ожидаемых венецианских судов. Судорожные поиски оного Брехта привели к ещё большему потрясению. Коммерсант скоропалительно отбыл в неизвестном направлении, прихватив с собою все вложенные в дела средства. Первые судорожные решения обанкротившихся супругов коснулись домашних учителей, что навещали младшего сына, а также Хайнемана. Предложение последнего посещать в долг на неопределенные сроки было отклонено. — Мне сюда больше не велено ходить, мой друг. Хотя по всем законам ортопедии мальчик должен быть под наблюдением не менее двух лет, а то и дольше. — сообщил доктор перед уходом Николасу, с которым отношения давно стали доверительными. Глянув с тревогой на своего пациента, замешивающего глину в ступке для своей лепнины, он поманил его выйти за ворота и записал грифелем адрес. — Вот, возьми... если будет нужен совет... А то, может, и самого привезёшь. — Как бы меня не постигла ваша участь... Фрайгер Вигге тогда останется в их полной власти. — вздохнул корабел. — Я давно хотел сказать вам, что искал один маловероятный, спасительный путь...— задумчиво произнёс Хайнеман. — Мои кулаки давно чешутся его использовать. — Разделяю ваше желание, но вы ошиблись. — махнул тот невозмутимо. — Имеется ввиду университет. Я там был на прошлой неделе, но разговор с опекунской комиссией меня не порадовал. Они не вправе забрать дворянского отрока без прошения о вступительных испытаниях, и, вдобавок, малоподвижного, лишь на основании рекомендаций домашних учителей, с которыми целый год не виделся. Тем более, при указанных обстоятельствах невозможно претендовать на казённый кошт. Проще сказать, обстоятельства разрешатся, только если с неба свалятся большие деньги... — Пока что, они кажется, улетели на небо... — мрачно подытожил Николас.