Глава 10. Проверка на отцовство

Добежав под покровом ночи в обход патрулей до рыбацкой стоянки, где накануне работал, Николас нашёл там надёжный приют. Он честно объяснил причину тайного побега. Зная предысторию, двое добрых приятелей не стали даже дослушивать оправдания в невиновности, а велели не мешкать. Ему помогли принять менее характерный вид с помощью одежды и глубокой шляпы, а на рассвете переправили в деревушку, что относилась уже к датскому Шлезвигу. Однако цели простирались гораздо выше, чем бездарно исчезнуть из Голштинии. Переведя там дух, и забатрачив небольшую сумму на еду и лошадь, беглец направился прямиком в крупный порт Эккернфёрде, уповая там застать необходимую персону. Несколько лет назад, кратковременно находясь в этом городе, он случайно обратил на себя внимание богатого купца и судовладельца Ларса Мадсена. Всего лишь ремонт мачты выполнял, для себя не особо трудный, однако срочность и качество работы были востребованы. Заказчик, несмотря на свое состояние и деловую хватку, был не из чванливых, и лично принёс благодарность, что прекрасно звенела тяжёлым мешочком. Извещенный лишь о предназначении вверенной грот-мачты, а именно: верно обеспечивать ветер на пути в Голландию, Николас почти преисполнился восхищенного почтения перед Мадсеном. В делах успешен, чужой труд уважает, притом весьма щедр: жертвует на лечебницы и покровительствует творцам. Когда господин Ларс на удачу предложил работу в датском форте Кристиансборг, что находился аж в африканском городе Аккра, он сходу не понял, что за интерес титану европейского торгового мореходства посылать какого-то плотника за тысячи миль. И здесь ему без всякого стеснения открыли страшную суть "треугольной" торговли, гораздо более жестокую, чем раздача земель вместе с живущими там людьми. Европейские суда шли к берегам Гвинейского залива за живыми людьми, которых увозили закованных через Атлантику для американских колоний, где продавали на плантации. Произведённые ими сахар, кофе, какао, индиго и табак наполняли опустевшие трюмы, накануне видевшие смерть и страдания, чтобы отправить на продажу в европейские лавки. Если от приглянувшегося мастера и ожидали отказа по каким-то причинам, но, пожалуй, не столь категоричного, как был озвучен... — Господин Мадсен. Однажды я отказался на вас работать. Вы можете меня осудить за мою наглость, разумеется. И даже спустить с лестницы. Поскольку я пришёл к вам... за помощью. Говорили, вам не чуждо меценатство... — вот так, без долгих приветствий, начал Николас их новую встречу, которой, слава господу, ничего не помешало. — Ого! Один отчаянный плотник поимел связи среди богемы? Иль сам начал творить? — рассмеялся из своего кресла коммерсант, чуть постаревший и располневший за несколько лет, но не растерявший видимого добродушия, в котором не отказал даже строптивому проходимцу, каковым теперь выглядел Николас. — Нет... Не начал. Есть отрок тринадцати лет, очень целеустремлён, остропонятен, имеет таланты к ваянию и зодчеству. Ему нужно оплатить учёбу в университете. — Ого, запросы однако! И куда же рвётся юная, пытливая душа: в Геттинген, Сорбонну? — Он проживает в Киле и дальние путешествия здоровье не позволяет пока... Хотя, учитывая некие политические споры с Голштинией, ваше право избрать иной университет. — Любые споры затихают при наличии денег. Был бы в этом интерес. И что там со здоровьем — не помрёт ли в учении? — Мадсен махнул рукой. — Это вопрос спасения жизни! — горячо воскликнул посетитель. — Людвиг сильно повредил позвоночник... но уже понемногу ходит, много занимается. Он такой мужественный мальчик, настоящий борец! Его надо забрать из дому, пока не угробили. Мачеха — опасная, коварная тварь. А родитель, если можно таковым назвать, ещё тот негодяй... Датчанин хмыкнул, махнув рукой остановиться. — Ладно, хватит! Обычно меня на помощь разжалобить — раз плюнуть. Но ведь отрок не сирота... зачем мне помогать отродью какого-то голштинского негодяя? Глядишь, и сам унаследовал. Нет... Николас сцепил зубы. О, эти предрассудки — им подвластны даже люди с цепким, холодным разумом! Что ж, пришла пора выдать безумное воображение за истину. Он вздохнул и склонившись к столу, начал доверительно объясняться, приглушая голос. — Сирота наполовину... И я же сказал, "родитель, если можно таковым назвать". Умоляю вас, никому ни слова... Если это откроется, Людвиг потеряет последнее благо: дворянский титул. — Хмм... Если я обещаю — слово держу. Говори уже! — Этот мальчик — моя родная кровь, от самой прекрасной и доброй девушки. О, не удивляйтесь! Мы познакомились по пути в Гамбург, морское путешествие стёрло преграды сословий. Но после ей пришлось выйти замуж... в дворянском обществе не принято рожать от простого плотника. И Николас добавил в ответ на пристальный взгляд, стараясь не отводить свой. — Понимаю, моя история выглядит выдумкой. Но вам подтвердит кто угодно из той команды. — Подтвердит, говоришь... Ты, конечно, парень не промах: вполне мог бы охмурить средь моря знатную девицу. Но мне без свидетелей легко проверить, ты ему родной, иль просто сочувствуешь... Знаешь, как? — тот пытливо всматривался в настойчивые голубые глаза. — Проверяйте, если угодно. — Я не приемлю называть живых людей шоколадом, и свою честь в этом не замараю... Помнишь? — Помню, господин Мадсен... — Через три дня я отсылаю судно в Аккру, чтобы возить оттуда груз в Америку. Тот самый живой шоколад... И, вообрази, служил в той команде человек: всё мастерил, от колодок до мачты. Думал, его ещё лет на десять хватит. Да вот беда, помер от тропической лихорадки... Даже не знаю теперь, что делать. В видимой задумчивости крупные кисти рук похлопывали по широким подлокотникам. — Глубоко в душе я запрячу сочувствие к несчастным невольникам. И буду служить вам со всей отдачей, сколько угодно. Только исполните мою просьбу! Николас опустился на колени. Всё его существо корежило от действа, которым будут заняты его руки на долгие годы... Стоило же убегать от закрепощения на родной земле, от которого, судя по давнему письму тётушки, никто не страдал особо, чтобы самому заточать живых людей в настоящие оковы! Но его гордыня и так слишком дорого обошлась — пришла пора платить, чем придётся. Давняя, залеченная рана слабо кольнула в сухожилии, подтвердив верность решения, что зрело с тех пор, как фон Гольцвальды своим глупейшим банкротством отняли у наследника последнюю надежду на будущее, достойное его способностей. — Я понимаю, что мой заработок не окупит расходов на обучение. Но, всё же, молю вас, как отец отца! Окажите благодеяние моему сыну! — Поднимись, я тебя не порабощал... — Мадсен поморщился и жестом вверх велел подняться. — Пояснишь моему человеку про своего мальчишку — всё устроим, слово даю... Сейчас у нас конец июня. Начало семестра, если не ошибаюсь, в августе. Так что, потерпеть ему придётся совсем немного! — Спасибо вам! Обветренное лицо просителя ещё больше покраснело в румянце от облегчения, хотя отчаяние всё ещё терзало. Легко сказать "потерпеть": несколько недель в этом зверинце, да ещё с простудой — целая вечность! А он — где-то в море, и защитить не может!! Хотя, есть ли разница, когда всё равно не можешь проникнуть в дом! — И вот тебе ещё одно одолжение, во имя будущей многолетней службы... Я ведь "глубоко в душе" такой же чистюля, как и ты, голубчик. А потому, потрачу на благородное дело прибыль от муранских зеркал... не оскверненную несчастьем рабов. Николас потрясённо посмотрел на благодетеля, улавливая принцип происхождения и пользования монет, о чём в глубочайшей тревоге о воспитаннике даже подумать не успел... А ведь и вправду: пускай же невинного мальчика минует на пути всяческая грязь и бесчестие, а уж он, взрослый мужчина, когда-нибудь себя очистит. — О... Да, благодарю вас... В таком случае... пускай он даже не узнает про наш уговор и чем я занят. Пускай верит, что моё воспитание было честным. — Дотерпи, сынок, только дотерпи... Всего полтора месяца... — шептал корабел послания в воздух, отчаливая от европейского берега на долгие годы.