Глава 11. Невидимый герой

Приехавший на рассвете полицейский с тремя солдатами прошествовали к сараю. Хозяин важно следовал за ними, неся ключи. — Кто посмел отворить ему дверь? Это ты, старая корова? — Иоахим вцепился в плечо Гертруды, застав повариху в сильнейшем волнении, перебиравшей крупу. — Герр фон Гольцвальд... Я бы в жизни такого не совершила! Да как можно выпускать злодея, поднявшего руку даже на вас, благодетельного хозяина! — А кто?! Подруга твоя до сих пор где-то шляется! Отвечай, кто? Жутко шамкая опухшим ртом, Иоахим продолжал выкручивать служанке локоть, и лихорадочно вертел головой вокруг, словно кухонная утварь могла быть также причастна. — Эта женщина вправду ничего не знает! Выпустил его я! — раздался чуть хриплый голос от двери. Людвиг появился на пороге, одной рукой опираясь на стену. — Извините за недоразумение, господин полицейместер! Я действительно вылез через окно и открыл сарай! Потому что Николас невиновен в убийстве! Пыхтевший от подъёма по узкой лестнице упитанный лейтенант важно развернулся всем своим корпусом и наклонился над дерзким отроком, перекрывая собою все подходы. — Если не ошибаюсь, вы — малолетний фрайгер Людвиг Матиас, который возомнил себя вправе вмешиваться в следствие и амнистировать преступников! И назидательно поднял палец вверх. — Знаете, какая особа такое право имеет? — Очевидно, Карл Ульрих Петер Голштейн-Готторпский, наш владетельный герцог. Но ведь я не успевал попросить их светлость вмешаться лично. Лучше уж временно возомнить себя почитаемой личностью, чем позволить повесить благородного человека вместо убийцы, господин лей... — Молчать, щенок! — прошепелявил сконфуженный Иоахим. — Полагаю, вы сами поясните своему сыну, что содействовать злодеям — есть поступок, недостойный гражданина и лютеранина. А вас лично благодарю за "удачу" в поимке злодея, от всего полицай-президиума. — процедил оторопевшему хозяину лейтенант, сам уже порядком подуставший от заискиваний этой бестолковой семейки, с которых в последнее время даже обеда полноценного не допросишься. И никто, кроме горничной, что объявилась немедля после отъезда полицейских, даже не подозревал, что особняк семьи фон Гольцвальд вполне мог бы принести полиции ту самую удачу, причём вполне правдивую, если бы этот напыщенный лодырь не отделался одним опросом зевак и направил людей по округе проверять подозрительные лица. Более того, настоящий убийца даже немного переждал там, куда меньше часа спустя заточили честного корабела. Обожаемый родственник Лотты, пьяница и тунеядец Олаф, уже месяц бесился от нехватки горячительного с закусками, которыми сестрица прежде исправно его снабжала, пока хозяева были при деньгах. Нечаянно подвернувшийся на пути Олафа пожилой аптекарь оказался упрямцем — наотрез отказался давать настойку в долг, да ещё и зарабатывать отослал. Последнего молодой человек не умел вовсе, а поскольку Лотта говорила, что с рабочими местами в городе туго и держалась за свою голытьбу шляхетную, охотно ссылался на отсутствие оных мест и подобные советы воспринимал враждебно. К старшей сестре и помчался разбойник, сотворив злодеяние: со следами крови на одежде и с котомкой нахватанных крепких настоек — а кто ещё прикроет да пожалеет? Вот и пришлось Лотте отпроситься у хозяев и на последние сбережения отвезти братца, переодетого в чистое, подальше от города. Пристроив родственника, она в разгар дознаний о пропаже пленника заявилась на пороге с обилием извинений за таинственное семейное дело. Однако фрау не стала её ругать, а прямо спросила у кухарки согласия разделить будущее полуторное жалованье на двоих. И Гертруда, охочая до лишних денег, вздохнула: — Прости, моя дорогая девочка, но ведь ты не родня мне, чтоб я тебя жалела в ущерб. Проводив разочарованного полицмейстера и предоставив супруге разбираться с увольнением служанки, старший фон Гольцвальд явился к Людвигу с плетьми в руках: — А не такой уж ты беспомощный инвалид, раз смог добраться до сарая... Так хватит им пылиться, не так ли? Он вяло поколыхал туго перевитыми ремнями. По большому счёту, заниматься рукоприкладством ему никогда не хотелось — именно по той дословной причине, что нужно прикладывать руки. Лень отступала только в крайних случаях: если сыновья где-то болтались, а в ссадинах возвращался Генри, да ещё бывало, что жаловались на них за проделки, и старший брал на себя вину. — А кто вам сказал, что я инвалид? — Кайся, мерзавец! Или выпорю так, чтоб мало не вышло! — За справедливый поступок? Даже не собираюсь! Огрызнувшись, Людвиг искривил рот, пытаясь скрыть смешок при виде опухшей физиономии и зияющей дыры вместо верхнего срединного зуба. Этот самый зуб всегда немного выдавался вперёд, и через него папаша назидательно цыкал. Ох, и крепко разошёлся Ники на беду свою... Наверное, об этом и хотел рассказать. Иоахим со злостью сплюнул кровь, ещё сочившуюся из разбитой десны. Мальчишка и раньше выводил из себя уверенными, складными речами (нахватанными из бесконечных книжек, при этом непосильными для него, взрослого), и открытым, прямым взглядом. Сегодня взгляд был какой-то затуманенный, но в нём появился высокомерный, отчаянный вызов, словно этот сопляк стремился показать своё превосходство. — Забыл, сколько мы заботились о тебе, неблагодарный гадёныш!? Вот же, угораздило породить! Ну, ничего, я из тебя выбью дурь... — Лучше б я вообще не родился, чем быть сыном клеветника! Понимая, что сейчас многократно превзошёл все свои дерзости, взятые с той поры, как научился выражать мысли, подросток не стал ожидать, пока его схватят за шиворот и перегнут через стул, причинив боль, теперь уж не сравнимую с ударом плетьми. Он предпочёл самостоятельно спустить штаны и медленно пригнуться к кровати. — Бейте же, ну! Стоять неудобно. Глянув на любезно повёрнутые к своей особе ягодицы, Иоахим рявкнул:— Ну так тебя здесь нет! Слышишь меня, урод? Пока не раскаешься, в упор не вижу! И силой, той самой, которая вечно бестолково таилась в длинных, гибких руках, но не имела выхода, хлестнул по столу рядом. Едва тронутый завтрак перед этим простоял около часа: от блуждающего по глотке воспаления Людвигу в рот ничего из предложенного не лезло, кроме слизанного с хлеба паштета и чая. Тарелка подскочила, и несъеденный жареный картофель со спаржей полетели на зачинщика беспорядка. — Дьявол, чтоб тебя!! И приличной еды не будет, раз брезгуешь! — добавил в ярости родитель и дальше бил в одно и то же место ещё раз пять. Распотрошив пару книг и перевернув глиняную кошачью фигурку, он удалился прочь, с остервенением захлопнув за собой дверь. Спустя час на окно стараниями нелюдимого кучера были крестом приколочены доски, словно в сарае ожидало свободы ещё пятеро обвиненных. Пытаясь доказать своё превосходство над своенравным отпрыском, Иоахим фон Гольцвальд уже не вникал ни в сомнительный выход через окно при затруднённых движениях, ни, тем более, в жестокость протяженной мести, судорожно собранной из множества наказаний. Он просто окончательно вычеркнул неудобного старшего сына из своей жизни. Если дерзкие выходки здорового, миловидного и статного мальчика, элегантно гарцующего на лошади и выражающего сыновье почтение, ещё можно было потерпеть ради блестящего будущего, то с разрушением образцовой картинки пришла обречённость: всё равно ведь не вырастет полноценным — так чего с ним церемониться, с таким обозленным? Стоит ли сомневаться, что сжалиться никто не просил! С того дня Людвиг, виновный во всех грехах, включая рухнувшую дружбу с полицейместером, окончательно стал изгоем. Никаких ангелов, что прислали однажды самого близкого человека, пока не предвиделось. Странно было вообще кого-то ждать в этом запустении, каким стала не только его комната, а весь дом, где даже гостей больше не принимали. За оставшейся поварихой зорко послеживала лично хозяйка, вплоть до пересчёта пирогов на противне и на поданном блюде, что предназначалось, конечно же, не Людвигу. Ему, в основном, доставалась водянистая рыбная похлёбка — именно то, что раньше терпеть не мог. Ею изощрённо заменяли всё прежнее количество еды. По словам однажды навестившего Генри, они стали слишком бедны, и скудно питается вся семья, а пособника убийцы баловать вообще не положено, пока не признает свою вину. Нельзя сказать, что Людвиг испытывал постоянный аппетит. Кашель, вроде бы, отошёл, однако почти каждый вечер на него накатывал озноб с последующей горячкой, а утро встречало холодным потом. Жаловаться враждебным взрослым претило так же, как и раскаяться в правильном поступке. Да и толку, если к нему всё равно не пригласят Хайнемана, который знает, как лечить застойные хвори, а не просто замерять пульс. О трудностях с самочувствием знала разве что Гертруда, подносившая трапезы и обслуживающая простые потребности, но предпочитала не раздражать хозяев неположенным беспокойством. Свою совесть в отношении подростка, что сдержал своё слово и признал вину, женщина успокаивала от случая к случаю: иногда готовила травяной отвар, и раз в неделю тайком приносила в кармане кусочки козьего сыра, выпрашиваемые у знакомой торговки. Однако, постоянная нехватка в питании всё чаще напоминала о себе. Уже хотя бы потому, что комната смотрела на кухню: ароматы шницеля, пирогов и прочих вкусностей нет-нет, а сообщали через стены о том, что капризный Генри слегка преувеличивает скудость семейных трапез. Недоступность предмета обоняния Людвига мучительно раздражала. В муторных снах неполученный кусок пресловутого шницеля растворялся на глазах, а неподвижность рук мешала схватить. И когда к мясным сновидениям начала добавляться слабость, мальчик смекнул, что его разведённая рыбная похлёбка — именно та скудная пища, доступная голодающим морякам, и по словам Ники, долго он на ней не протянет. Сосновая кора и побеги хранились в ящике под кроватью, как память о последнем рассказе корабела, и о прекрасном времени, когда они трудились плечом к плечу, каждый над своим. Цинга ли ему грозит, или что-то ещё, но Людвиг решил потреблять хоть что-то полезное, а заодно облегчать воспаление, что явно засело где-то. Вначале он объедал более мягкие части, ещё сохранившие смолу. В животе, конечно, случались обещанные рези, но уже не скажешь, из-за чего: то ли, причина в самой хвое, то ли, в неприятии похлёбки, при виде которой подташнивало. Леденцы — прощальное угощение Ники, почти исчерпались. Их было, конечно, намного меньше, чем одиноких, голодных дней, но каждый из мелких, блестящих кругляшей таил в себе уже не сладость, а надежду на лучшее. Когда остался один, последний, Людвиг завернул его в бумагу и запрятал в подкладку, чтобы не лишиться надежды полностью. Дни тянулись, превратившись в одну сплошную канитель: ночь, рассвет, день, закат и снова ночь едва замечались ввиду вечного сумрака, хотя на улице, очевидно, сияло очередное лето. Всю шестую неделю его часто клонило ко сну, а впридачу к спине тоскливо ныло где-то по бокам за грудиной и стесняло дыхание. Чтобы отвлечься и не терять остроту мысли, приходилось хотя бы заучивать слова по английским и французским лексиконам, или же повторять старое, поскольку материал для лепки, чистые тетради и бумага исчерпались, как и собственные силы.