Глава 12. Разыскивается школяр

Неожиданно подъехавший экипаж никак не зацепил внимание полусонного Людвига — видать, родственников посетил кто-то из знакомых, долго отсутствующих в городе. Лучше не думать о том, чем их там будут потчевать. Он безуспешно пытался подлезть под кровать за последней необъеденной веткой, но никак не получалось нагнуться. А между тем, в гостиной в это время происходила беседа, в которой неоднократно и настойчиво произносилось его имя. — О нет, фрайфрау фон Гольцвальд! Я не ищу Генриха Иоахима. Мне нужно видеть именно Людвига Матиаса. Проведите меня к нему. — Но к нему нельзя! Почему вы, все таки, не желаете экзаменовать нашего Генри? Конечно, ему только двенадцать, но... он очень способный! — Мы принимаем школяров с тринадцати лет. И мне нужен именно Людвиг Матиас фон Гольцвальд. Укажите его комнату и велите вашей прислуге собрать вещи. — Боюсь, герр Хеннингс, это беспокойство будет для больного калеки непосильным. И для нас это слишком внезапно... Мы должны ещё обсудить. Преподаватель, привыкший чутко улавливать болтовню студиозов, различил шипение между супругами. — Иоахим, сделай что-то, а не стой столбом! — Дорогая, не волнуйся... — Послушайте, профессор... Это какое-то недоразумение. Ежели у вас имеются меценаты, почему бы им не пожертвовать на подвижного, здорового ребёнка, что в состоянии посещать учёбу? — Я возмущён вашим недовольством, фрайгер фон Гольцвальд. Вы должны быть рады за любого из двоих сыновей. Тем более, подвижному, здоровому ребёнку будет легче найти другое призвание. А чтобы вы не заблуждались в ошибке, мне придётся подробно донести до вашего сведения условия мецената. Профессор Иоганн Хеннингс, высокий, дородный мужчина сорока пяти лет, выудил из широкого нагрудного кармана лист бумаги и зачитал основные пункты. "Жалованные средства для учёбы и стипендиального содержания Людвига Матиаса фон Гольцвальда принадлежат лично ему. В случае его преждевременной смерти передаются в фонд помощи талантливым скульпторам. Распорядителем средств до его совершеннолетия назначен попечительский совет университета Христиана Альберта. Также упомянутый школяр, а затем студент, имеет право запросить перевод в другое учебное заведение, а также на лечебные нужды, в случае угрозы для жизни..." — Вы меня не так поняли... Я лишь обеспокоен, что Людвиг не выдержит условий учёбы... — Иоахим, который теперь ужасно стеснялся открытого рта при посторонних, всячески изображал раздумья, потирая до сих пор болезненный подбородок. — Так вы, наконец, проведёте меня к нему или мне попросить гвардейцев у генерал-губернатора? — сблефовал настойчивый Хеннингс, подозревая, что получит запрошенных гвардейцев недели через три, и то, если убедит высшее начальство сделать запрос. А скорее всего, проректор пошлёт его за новым учеником повторно, с намёком быть менее интеллигентным. — Я приветствую вас! Меня зовут Генри Иоахим фон Гольцвальд. — воцарившееся тяжёлое молчание разрядил звонкий мальчишеский голос и вытянутый, тощий паренёк преградил Хеннингсу путь из прихожей. — А сей господин вовсе не похож на чёрта! — Отчего же я обязан быть чёртом? — хмыкнул гость. На него простодушно распахнулись светло-карие блюдца. — Ну вы же пришли за Людвигом, да? Резко отодвинув сына в сторону, Маргарета начала поспешно оправдываться: — Генрих ещё ребёнок, и любит всякие небылицы. У него такое богатое воображение! И, вообще, очень способный мальчик! — Почему небылицы? Вы же, матушка, сами недавно бормотали: мол, когда уже его чер... — Замолчи немедля! — матери пришлось развернуться и рявкнуть в личико с длинными, хлопающими ресницами и насмешливо-издевательской ухмылкой. — Вот! Посмотрите, сколько он сложного решает... Арифметика, геометрия! Профессору ткнули прямо в руки несколько подхваченных из детского кабинета тетрадей, и тот обречённо вздохнул. Он сам и его университетские сослуживцы, находясь в обществе, иногда подвергались атакам родителей, желавших определить своё чадо в престижное учение. Что ж, проще потратить на простодушного паренька отточенные опытом пять минут и дать обтекаемый совет, иначе эта буйно помешанная, которая, отчего-то ненавидит первенца (не иначе, подкидыша), так и будет мельтешить перед носом. Мужчина указал пареньку на вход в помещение, откуда взялись тетради, и отстранил мать, которая направилась за ними. — Но... Генрих привык, что я сижу с ним на занятиях! — Значит, пора отвыкать! Уверяю вас, госпожа, я не чёрт и не намерен пугать вашего сына. Вы же сами желаете, чтобы я опросил. — Ну что, молодой человек, приступим? Для начала, поясните, почему с вами матушка сидит на уроках? Вы, вправду, боитесь посторонних? — спросил Хеннингс, оставшись наедине и для надёжности навесив крючок. Генри помотал головой и с возмущением вытаращил глаза. — Что вы, нет, конечно! Понимаете, прежде мы вдвоём с братом занимались. Когда Вигге, то есть, Людвиг, покалечился, то не мог находиться в учебной комнате. А мне без него расслабиться совсем не дают! Я на свою голову попросил, чтобы заниматься в его спальне, учителя согласились. Только матушка решила, что мне просто одному страшно и теперь на всех уроках сидит в сторонке. Но какой от женщины в учении прок? Господа как-то терпели, а меня ужасно бесило! И как назло, хоть бы заболела раз! — Что ж, сочувствую. Но давайте посмотрим, чему вас обучили... Начнём с геометрии! Хеннингс надел очки, открывая толстую тетрадь с решениями. Во многих местах чернила покрывали грифель — что ж, бывает, когда ученик стремится быть аккуратным, но жалеет бумагу на черновик. Однако линии чертежей и буквы иногда расходились чересчур, будто в разных позах начертаны. Мать, что ли, и решения за него наводит? — Как звучит теорема Пифагора, напомните? — Сумма коротких сторон треугольника равняется длинной. — пробормотал опрашиваемый, скосив глаза на открытые страницы. — Простите, юноша... вы, кажется, забыли нечто. Сумма квадратов, не так ли? А дальше? — Да мне эта теорема вообще не нравится! — весело заявил Генри. — Ладно, почтенный Пифагор вам не угодил. А как вы использовали в этой задаче теорему косинусов? — Чью теорему? Коси... Простите, я не расслышал! — Если уж чью, то Франсуа Виета... Но как же вы решали? — Так это матушка думает, что я их решал. А я брату носил. Просто ему геометрия нравится, а мне — не очень. — Позвольте... Допустим, вам удается обманывать матушку. А как же учитель, ничего не замечает? — Ну, герр Вандерхиден, когда проверял, то просил передавать привет Людвигу. — хихикнул Генрих, и уставился во все глаза: — Но вы заберите меня тоже, пожалуйста! Я обычно смирный, никому не мешаю. Профессор, немного обалдевший от обезоруживающей прямоты, всё же решил договорить до конца. — Видите ли, юноша... В серьезной науке подлог с чужими решениями чреват позором большим. А смирно сидеть тоже не всегда полезно, если хочешь стать хорошим оратором. Ну хорошо, геометрию не все любят. По каким же наукам желаете образование получить? Медицина, право? — Я... я пока не знаю, господин профессор. Просто мне отец с матерью до смерти надоели и друзья пропали. — Куда же друзья пропали? — удивлённо спросил Хеннингс, предпочитая с первым доводом не спорить. Его самого эти господа за четверть часа утомили дальше некуда. — Раньше мы с братом дружили, а потом он выдумал брать высокую перекладину и сломал хребет. Без него далеко не погуляешь, неудобно заниматься с учителями, а из-за расходов на доктора мне перестали дарить хорошие подарки. Ещё есть Пауль и Дитрих. Но те сами не очень хотят общаться. Говорят, что боятся моих родителей, а сам я дурак и могу бросить в беде. А моя матушка говорит, что они сами решили меня бросить, из-за того, что мы обеднели. Генри вовсю исправлял недочёты в геометрии обстоятельным пояснением. Хеннингс чуть склонился и внимательно посмотрел мальчику в глаза. Любые внушения превращают несамостоятельную личность в лист промокашки... Уж чёрт с ней, недоученной геометрией и мышлением шестилетнего малыша: как за считанные минуты вытряхнуть из этой юной души гнилые чернила, которые, похоже, впитали и продолжают впитывать? — Теперь, детка, перейдем на ты, раз дело не про учебу. Хочешь, я объясню, как быть, чтоб друзья не пропали? А ты мне тоже окажешь небольшую услугу? — Пожалуйста, как!? — угловатое лицо просияло живым интересом. — Сперва разберёмся, почему так думают про тебя. Мальчики представили себя на месте твоего брата. Если бы их настигла беда, они бы тоже стали друзьями бывшими. — Хм-м... И что мне с этим делать? — А теперь ты представь себя на месте своего Людвига. Допустим, ты упал с лошади, лично ему дурного не делал и решал его задачи. За что ему с тобой ссориться? — Ну... я не то, чтобы ссорился... Просто обижен за вред! — Может, он и лихачил, но точно не хотел тебе навредить. Согласись, ему выпало гораздо хуже. Погулять ты ещё точно успеешь, а хребет новый не вырастет. — Я что ли, зря обиделся? Генри слегка растерялся, когда почтенный взрослый повторил за Паулем. В приятеля пришлось кинуть яблочным огрызком, чтоб голову не морочил. Сейчас же, от невозможности сделать что-то подобное, поучение пришлось обдумывать. — И вдобавок зря его бросил. Но ведь можно помириться! Итак. Сейчас ты мне пояснишь, как скорее найти твоего брата. А следом подойдёшь к нему сам, пожелай ему здоровья и успехов в учении. Постарайся донести о примирении тем отрокам, и тогда, возможно, они изменят свой вывод. И навестишь меня в университете, я могу дать другие советы и книги. Тебе следует побольше читать. Не нужно сразу мыслителей — довольно разных занимательных похождений. Договорились? — Хорошо, спасибо вам! Я постараюсь! — Генри поднял просветленное лицо и подробно пояснил: — Идите сейчас направо, ровно по коридору. Как увидите кухню, слева перед нею дубовая дверь. Только дёргайте со всей силы: а то отец сильно грохнул, но забыл, что чинить некому.