Глава 13. Ангел в обличье физика

Уже то, что кто-то из внешнего мира удостоил его внимания, заставили Людвига выйти из сонного забытья. Внушительный мужчина в пышном парике распахнул дверь и стремительно вошёл, оставляя за собою шлейф пудры. При виде худого подростка, что в полутьме пытался подняться на кровать, его лоб с поперечной морщиной нахмурился ещё больше. — Что с вами? — О, мой супруг пытался предупредить! Наш сын покалечен и порою... ведёт себя странно. Как видите, даже пришлось закрыть окно... И как вы собираетесь его учить!? Хеннингс медленно развернулся. Мамаша, тщетно пытавшаяся обогнуть в узком коридоре, продолжала испытывать выдержанные преподавательским опытом крепкие нервы. — Напоминаю вам, достопочтенная фрайфрау, я — профессор университета. Так называемый "ваш" сын... отныне подлежит университетской опеке. А резолюцию о здоровье учащегося мне представит мой сослуживец, профессор медицины. Полагаю, вам понятно? С некоторым трудом опустившись на одно колено, мужчина протянул свою ладонь с длинными пальцами. — Ну, наконец-то, молодой человек, мы можем познакомиться. Моё имя Иоганн Кристоф Хеннингс, я — архивариус и одновременно профессор физики. Вас рекомендовано принять в университет Кристиана Альберта, с проживанием в бурсе. Вы слышали про это заведение? — Кристиана... Альберта? У вас имеется бакалавриус общих искусств и четыре старших факультета. Людвиг поднялся, опираясь на предложенную руку, и был усажен в кресло. Уже одно предвкушение того, что его могут забрать из этой домашней тюрьмы, могло бы родить в нём тягу к знаниям, но поскольку эта тяга была всегда, он воспринял профессора, как необыкновенное чудо. Голова кружилась, то ли от предвкушения хорошего, то ли от слабости, а скорее — от всего сразу. — Совершенно верно! Спустя три года школяры определяются с дальнейшим выбором... остаться простыми учителями, либо учиться ещё несколько лет на магистра. — Но как же... я ничего не подавал. Вам угодно меня опросить? — По кратким сведениям, дошедшим до попечителей, вы прекрасно успевали как в точных науках, так и в словесности, увлекались творчеством... А доктор Хайнеман сообщает про хорошую память, разум и настойчивость. У нас нет причины оспаривать, но хотелось бы оценить будущее направление. Вы позволите осмотреть свой стол? Иногда учебное место говорит за своего обитателя. Несмотря на обилие надстроенных изобретательным плотником полок, они были всё равно переполнены чертежами, книгами, тетрадями и небольшими скульптурами. — Это ваши записи, позволите взглянуть? Закон упругих деформаций... так-так... А здесь что? — Хеннингс листал стопку самосшитых, изрисованных грифелем бумаг на переднем плане. — Ага.. Вы изучаете связь между провисшим канатом и устойчивой аркой купола. — Меня увлекла механика Роберта Гука в архитектуре. Его методы улучшают прочность. Но пока я только читал и делал простые опыты. Людвиг смущённо кусал пересушенные губы, ёжась под тяжёлым взглядом застывшей на пороге матери, которую не видел довольно давно. И только сейчас понял, что физически ощущает угрозу, а выражаясь откровенно: боится её, как трусливый кролик... несмотря на то, что обещал хранить мужество. Но и та смутилась под пристальным взглядом профессора: — Пардон, фрау... Попрошу уточнить. Что вы имели ввиду под странностями, которые мешают учёбе? — Это касается его дерзкого поведения! — Его поведение — отныне так же не ваша забота. Поверьте, наставники направят дерзость, куда положено. В этот момент из-за спины матери нерешительно высунулся младший брат. — Вы хотели бы поговорить с братом, Генрих? — приветливо поманил его Хеннингс. Тот постоял с минуту в задумчивости, то открывая, то закрывая рот. И всё же вступил, потупясь: — Вигге, знаешь, я... мне... — Оставим юных отроков наедине. — мужчина собрался отлучиться в коридор, и учтивым жестом пропустил даму вперёд. Но внезапно произошла перемена... Генри перехватил укоризненный материнский взгляд и вжал голову в плечи. — Мне интересно, как ты с плугом по университету будешь ходить? Засмеют ведь! — выдал он и немедля убежал, чем принёс всего одну единственную пользу: надоевшая профессору фрау тут же поспешила за ним. — Это ваше ваяние? — недовольно вздохнувший Иоганн выбрал гипсовую статуэтку и рассмотрел в руках. Затем осторожно сложил тетради и другие статуэтки на стол, чтобы забрать вместе с одеждой. — Собственно, с выбором почти понятно. Философский магистрариус, с риторикой древних, физикой, математикой — подходящее место, чтобы ваши увлечения пошли в дело... Ежели вы чувствуете в себе желание, разумеется. — О! Я чувствую, тысячу раз! Этот важный, с виду напыщенный господин, чью солидность никак не ущемила простая человечность, принёс с собою часть неизведанного мира, пахнувшего чернилами, свеженапечатанными книгами и новой, потрясающе интересной жизнью. Обещанный ангел всё же подоспел! Хотя мальчику, погруженному в физические законы природы, всё же хотелось верить в причастность Николаса. Сгоряча отдав свою повозку подоспевшему профессорскому слуге, лишь бы напоследок не веселить Генри, он осторожно ступал по тёмному коридору, с его заплесневелыми стенами, потерявших чистоту после одновременного изгнания сразу двух слуг. И с этой плесенью удивительно сливались лица домочадцев. Дорожку из гравия, ведущую от входных ступенек до профессорского экипажа, Людвиг преодолел, ощущая позвонками каждый камушек — но, как и в коридоре, старался не петлять, держать ровно заломленную спину, и не упасть от слабости. И успешно скрывшись от недоброжелателей в каретном салоне, опустился на лавку. Около дюжины штук печенья, частично с надломанными кусочками, желтели в настенном кармане прямо напротив... "Стянуть хотя бы одну, пока профессор снаружи поджидает повозку со вторым баулом, ничего не стоит". Людвиг подложил под себя ладони, чтобы удержаться от постыдного искушения: наверняка ведь, в бурсе найдётся еда вполне законная... Загрузив багаж на запятки, Хеннингс вернулся в карету и обнаружил подопечного сидящим на лавке, уставившись в одну точку, а щеки побледнели, кажется, чуть больше. Ещё бы, гордый маленький упрямец совершенно измучался без своей опоры, покидая "любящую" банду родственников... — Красиво прошёл, молодец! Тяжело пока без повозки? — с теплотой похвалил мужчина, когда карета тронулась с места. Принятое чинное обращение к учащемуся в данный момент было не к месту. До университетского порога, где, согласно неизбежным правилам, закончится детство, у них есть около часа, чтобы школяр напоследок побыл обычным мальчишкой тринадцати лет. Хотя здесь, кажется, и детства счастливого не досталось. — Тяжело, когда боишься упасть на потеху. Не на вашу, нет! — торопливо добавил Людвиг, подумав, что стоит отделить своего чудесного похитителя от шалопая Генри, из-за которого пришлось мучаться без повозки. — Противно, когда смеются с немочи. Была со мной история в детстве, полгода хромал. Угощайся. — словно угадав нестерпимую тягу, Иоганн протянул печенье. — Благодарю, господин профессор! — отрок с наслаждением вгрызся в сухое тесто. — Я взял повозку потому, что её сделал для меня очень хороший человек. Но я не стану её использовать. — Послушай, мальчик. Ты вполне можешь её использовать, если больно ходить. Просто придётся подниматься чуть пораньше, чтобы не опаздывать на лекции. У нас высокие лестницы, коридоры длинные, а требования дисциплины к будущим учёным очень строги, понимаешь? Но зато впридачу есть требования морали, они дают больше пользы, чем лишние минуты сна. Согласно им даже испорченные наглецы, случайно попавшие в наше учёное братство, ерунду не болтают. — Да... я понимаю. Можно ещё? — после жеста согласия Людвиг схватил второе печенье. — Бери, сколько хочешь, только жуй осторожно. В пути их начало трясти, и мужчина решил немного придержать юного спутника, что набросился на печенье, и при этом неловко покачивался на каждом ухабе. Общие представления о физиологии подсказали, что даже от природы худосочные подростки не должны иметь серую, прозрачную кожу с синеющими прожилками. — Я вот ужасно боюсь, когда люди давятся на ходу. А тебя совсем качает, того и гляди, в окно улетишь. Скажи мне, ты когда последний раз полноценно кушал? — Такого вкусного давно не ел. Людвигу хотелось бы сейчас поглотить всё, что ему дадут, а потом ещё и ещё. Жаль, что этот мерзкий шум в ушах, кружение головы и совершенно ватные ноги мешали всё сильнее, по мере того, как они продвигались по размытой дождями дороге. Если бы его не стали придерживать, уже бы давно свалился куда-нибудь на подушки или на пол. "Странно... всё теперь замечательно, и даже ровно пройти удалось... Что же со мной происходит? Внезапная болезнь? В такой радостный час — быть не может..." — Людвиг, я не про вкус печенья тебя пытаю. Ты явно очень голоден. А лучше быть сытым и крепким... Сейчас, погоди, пока не глотай. Сперва поищу чего-то запить. Потянувшись к портфелю за флягой, профессор временно отпустил спутника, который продолжал лихорадочно глотать всухомятку, уже не сдерживаясь. — В последние месяцы мы несколько обеднели... И я вправду ел неважно. Скажите, а если... если я не крепкий, то меня могут... — Людвиг запнулся, внезапно скованный страхом, от которого кровь сперва ударила в виски, а затем отхлынула вон. "Ваше утверждение было верно, фрау... Состояние школяра действительно не позволяет посещать занятия... Мы вынуждены отказать в обучении... Его не следует его слишком нагружать..." — снисходительно изречет какой-нибудь напыщенный проректор, и его, раздавленного и поверженного, повезут обратно. — Тебе помогут чувствовать себя крепким. Но и ты не пренебрегай самочувствием из гордости, а если что-то беспокоит — сразу сообщай наставнику. А то у нас школяры всякое чудят... Хорошо? — произносил успокоительно Хеннингс. Однако слух Людвига уже был нарушен гулким шумом, который заполнял всю голову. Подготовив открытую флягу, профессор снова обхватил согнутые плечи, только напоить, к сожалению, не успел. Жадное поедание сухого печенья вызвало удушающий кашель. Он крикнул кучеру немедля остановиться, и высадил мальчика на подножку, чтобы имел доступ к свежему воздуху. — О мой бог... Ничего, детка, бывает... просто подавился нечаянно. — окончательно забросив преподавательский этикет, приговаривал Иоганн, так придерживая содрогающееся тело, чтобы восстановить дыхательные способности. Затем подставил ко рту горлышко с водой, уже предельно осторожно добившись глотка. — Я клянусь, что стану хорошим учёным... только не возвращайте домой, ни за что! — прохрипел Людвиг, по возвращении опускаясь на лавку, с красным и вспотевшим лицом. Перед глазами всё окончательно поплыло. — Пока мы за тебя отвечаем — ноги твоей там не будет. Людвиг, что с тобой, детка? Ты меня слышишь? Эрих! А ну гони поскорее! Встревоженный мужчина устроил мальчика на лавке, окружив подушками и принялся обтирать смоченным платком, но к моменту подъезда к воротам францисканского монастыря, где располагался университет, его ждала полная паника от резко потеплевшей кожи. — Ники... Ники, я дождался... он пришёл... ангел... Обернул подопечного в плед и взяв на руки, Хеннингс поспешил к подъезду медицинского факультета и велел слуге свободными руками погромче дёргать звонок. — Вот вы и прибыли в свою alma mater, фон Гольцвальд. Ничего, начнёте пока с другого факультета. Главное — выйти отсюда с блеском. — Это наш новый школяр, который мечтает стать успешным магистром. Сделайте для этого всё возможное, дорогой Струве... и ещё немного чуда: как вы умеете! — попросил он доктора медицины, ворвавшись в лечебницу.