Глава 14. Ты счастливчик, Вигге...

Да исчезнет печаль,

Да исчезнут скорби наши,

Да исчезнет дьявол,

Все враги студентов

И смеющиеся над ними!

(Из гимна студентов Gaudeamus)

***

Когда Людвиг уже пошёл на поправку, его не стали пугать рассказами, как чудом удержали на этом свете, но можно было самостоятельно догадаться, в какой опасности он провёл первые две недели. Вокруг были чужие, незнакомые люди, и в горячечных пробуждениях становилось страшно, от того, что любой силуэт может оказаться отцом или матерью, а отъезд в университет — счастливым, предсмертным бредом. Однажды его привёл в ужас какой-то угловатый подросток, склонившийся над ним в полутьме: неужели сейчас снова прозвучит шутка про плуг? Из горла больного изошло испуганное хрипение, и подростка отозвали строгим голосом, называя Альфредом. Ужас временно отошёл вместе с юным незнакомцем. Придя в сознание, можно было с глубоким почтением узнавать личности безликих фигур, которые поили из ложки чем-то сладким, подносили к окну, когда начинал задыхаться, накладывали греющие повязки и переговаривались тревожно. Когда больной выныривал из бесчувствия, то улавливал отдельные реплики: — Почему это случилось?! При встрече мальчик показался мне болезненным, но резко плохо стало в карете... что я сделал не так?! Позволил без опоры пройти? Успокойтесь, дорогой Хеннингс... Лучше вас никто бы не сделал. Нервное потрясение, выход на свежий воздух, упадок сил — и запущенный плеврит сбросил коварную маску. — В лёгких тяжёлый застой... нам нужен мокрый кашель, иначе его не вытянуть! Держим сидя, по очереди... — Он не заморен голодом, притом малокровен и истощен... Удивительно, как цинга обошла: всё же возраст уязвимый, болезнь ослабила... Тут впору к счастливчикам причислять! — Говорили, что ему лишь ортопедия нужна... Мы даже толкового костоправа нашли... Какой там костоправ, какая ортопедия — хоть бы выжил! — Кого же мальчик зовёт в бреду? Какой-то Ники... И что за "папа"? Неужели нам придётся привести этого подонка? Нет, быть не может — на него бы вообще заявить в полицию... Один наш коллега уже пробовал, бесполезно... Так давайте сперва найдём того хирурга и расспросим, кто нужен... За ним уже отправили студента. Иногда они шептались на особой, медицинской, латыни, часто повторяя syntexis и peripleumonia. Наконец, чудесным образом отозвался Ники, правда, звучал другим знакомым голосом, похожим на доктора Хайнемана. Последнему пришлось разъяснить растерявшимся университетским медикам, что человек, очень важный для мальчика, им, к сожалению, недоступен, а "папой" дети в бреду называют только по заслугам и воле сердца, и уже поэтому господина фон Гольцвальда вряд ли стоит беспокоить. Когда кризис миновал и ушла горячка, Хайнеман признался, что решил для улучшения отыграть чужую роль. Но в том запутанном состоянии головы, Людвига вполне устроила такая смесь двух достойнейших людей в его жизни. Спустя несколько недель он всё ещё обильно кашлял и его подолгу прослушивали. Но то, что выздоровление близко, подтверждал хотя бы приход костоправа, который взялся разминать по особенной методике позвоночник, оставленный без внимания месяца три назад. А ещё давали шницели и прочие вкусности: и пускай для окружающих это считалось обычной, ежедневной едой, но от них невозможно было оторваться! И, наконец, наступил тот долгожданный перевод в общую комнату, подаривший общение с ровесником. — Ты новенький? — темноглазый, со светло-золотистой копной волос мальчишка, весь в ссадинах и повязках, подошёл к Людвигу, когда того разместили на новом месте и они остались вдвоём, без сиделки. — Меня зовут Себастьян, Себи. — Людвиг... Людвиг Матиас фон Гольцвальд. — "Людвиг Матиас фон Гольцвальд" ты будешь на лекциях. Давай лучше Вигге? — Давай! Они обменялись рукопожатием и Себастьян присел на краю кровати. — Ну что, признавайся, как сюда загремел. Почему ходишь с трудом и кашляешь? — Лошадь на барьере скинула. А недавно... лёгкие застудил. Перед прибытием на учёбу. — осторожно сообщил Людвиг. — Представляю, как надоело тебе валяться и кашлять! Между прочим, теперь целых два месяца нагонять. И тебе жутко повезёт, если раньше в этом хоть немного соображал. Там одна механика чего стоит! Отрок быстро завершил тему лёгочной болезни и уцепился за более интересное: — А какой ты брал барьер? — Дошёл до пятого фута. Хотя дело не в футах. Мой жеребец обычно хорошо слушался. Но в тот день ему что-то мешало, словно болело. Себи с уважением присвистнул. — Ого-о! Ну даёшь! Я только четыре брал. Но, вообще, главное, что голова цела и учиться можешь. И скоро будешь хорошо двигаться, раз так над тобой мудрят. Я тут подумал: тебе, наверное, ездить верхом будет страшновато поначалу. Предлагаю, когда разрешат, сперва прокатиться в одном седле... только теперь уже без барьеров, ну их к чёрту. — Благодарю тебя, Себи! Я подумаю. — озадачился Людвиг. Для человека, до сих пор с трудом ходившего без повозки, перспектива верховой езды была дивной и ни разу не упомянутой докторами, но привлекала... бесшабашной дерзостью! И он честно признался: — В июне мне пришлось оседлать овчарку. Как на круп залез — как-то страшновато стало, вспомнил, как вниз летел. Но вроде проехал. И теперь не пойму, этот страх остался или уже нет. — Хм-м... может, и вернуться. Всё таки, конь повыше будет, и там ещё стремена. А овчарка позволяет держать себя за пуделя? — Обычно нет — Бруно очень гордый. Но мне позарез надо было, и ему тоже. Договорились человека вызволить, который мне за отца. Ему пришлось далеко уехать. Но когда вырасту, я найду его. Людвиг с удовольствием рассказал о своём приключении, сперва описав личность Николаса, чтобы слушатель не успел усомниться в невиновности, но обходя болезненные подробности обо всех остальных. — Ну, Вигге, ты счастливчик, что такое выпало совершить! Да и с падением тебе повезло, поверь! Я тут перед поступлением в модной лавке ждал, пока матушка с сестрицей шляпы выберут. И мне одна девчонка рассказывала о приятеле своего кузена, у которого знакомый упал с лошади — так тот вообще полным овощем стал! — тараторил Себи. — после перелома хребта ничего соображает и вообще при смерти. Ты не слышал про такого? Это здесь, в Киле. — Н-нет... — А, может, Элиза и приврала чего. Девочки ещё те болтушки, особенно когда понравиться хотят. Сейчас бы, наверное, и смотреть на меня не стала — с такой рожей распухшей! — Ну, скоро заживёт и посмотрит! А что с тобой случилось? — Людвиг охотно перевёл тему, смутно догадываясь, о ком такая слава пошла. — Сейчас расскажу. У нас приняты испытания, для того, чтобы "лисёнку", то бишь нам, новеньким, "буршем" стать. — Вроде посвящения? — Ну да. Это как обряд принятия в университет, чтобы тебя приняли и уважали. И Себастьян принялся пояснять, почесывая поцарапанный нос. — Каждый вытягивает задание, наугад. Мне выпало пройти по выступу на стене вдоль наших покоев, до поворота и назад. Я прошёл вроде. Но решил прославиться, как самый смелый. И полез дальше, за колонну. А там, оказалось, камушек разломан. Я и слетел с этого камушка прямо в шиповник. Теперь заново проходить придётся — задание не выполнил. — Больно было? — А ты как думаешь! Колючками прочесало всего! — Тебе не влетело от наставников? — Влетело?! Нет, конечно, ты чего! — махнул рукой Себастьян. — Могут наказать за все прогрешения, кроме этого. Ведь сам Мартин Лютер одобрял. Писал, что студенты должны быть готовы к трудностям и испытаниям. — Ага, вот как... А я это понял так, чтобы просто учились, не взирая на трудности... А что другим выпало? — Одному досталось совсем безопасное: пряди на висках состричь... Хотя иногда и унизительное бывает. Например, муху съесть, или рот прополоскать... из отхожего места. Оба скривились. — Ещё могут обрезать ногти или тумаков наставить. И загадки дают коварные, а если отвечаешь неверно — тебя все щипают. — Да нет, уж лучше угодить в шиповник — по-геройски! А что, все соглашаются? — Вправду думаешь: "по-геройски"? — Себи довольно зарделся. — А то мне Фредди сказал, что я дурак, потому что не берегу свою бесценную жизнь, Богом дарованную. Это как раз про согласие: имеется у нас такой Фредди, Альфред... Сам-то испытание год назад прошёл. Вот ему, говорят, тумаков наставили, и не пикнул. Зато теперь с нашими "дедами" о правилах спорит, мол, опасные здоровью испытания бестолковы! Ясно дело, пока ничего не добился... А кто будет менять жребий, которому сотня лет? — Если жребию сотня лет, зачем тогда он спорит и дураком тебя называет? — Так ведь — будущий медик! Его кто занудой, а кто Гиппократом называет. А если по правде, он просто слово держит, что будет по науке людей спасать, поскольку матушку его шарлатаны до смерти залечили. Вот и вертится на подхвате в факультетской лечебнице, пристаёт к профессорам и всё записывает! Уж целый фолиант настрочил. Ой, погоди... А ты после младшего куда хочешь? — Мне на философский советуют. Вообще-то я изучаю архитектору и ваяние, а там надо природные законы постичь, историю... — Я тоже на философский пойду... но больше по математике и искусству мышления. — А что с теми, кто испытание не проходит? — спросил с подозрением Людвиг, обдумывая свой будущий жребий с возможным прохождением по карнизу. — Ну, уж как-то проходят... Одного только знаю, Микаэля. Выпало ему задание: паутину по всем стенам собрать в свой ночной горшок. Он, вообще-то, совсем не трусишка, только пауков боится до ужаса. Снял одного, и задрожал весь. Вот и вышло, ни то, ни сё. Поэтому ему доверять не хотят, пока не соберёт... За последующие дни пребывания на соседних койках мальчики сдружились ещё теснее и полностью отмолчаться про свою семью Людвигу не удалось. Новому другу хватило смекалки, чтобы восстановить связь с историей, услышанной от девочки. — Я тогда заподозрил, что это ты. Твоё лицо тогда чернее тучи стало. Но у тебя отныне дом здесь. А будут каникулы — поезжай ко мне в Эйтин. Ты, я заметил, носом от еды не вертишь, а у меня обожают таких гостей. Судя по рассказам, у Себастьяна в семье было всё иначе: его искренне любили, хотя редкий день проходил без шалости. Однако, оставаясь семейным баловнем, подобно Генри, он был очень пытлив ко всяческим наукам, на равных соперничал в споре, и смеялся над всем, чем угодно, что не касалось чужой беды. В свободное время, когда собеседника уводили на осмотры, прогревание лёгких или к костоправу, Себи не расстраивался от перспективы скуки: у него всегда наготове были книги, учебные тетради и этюдник для рисования. Уже одно только обилие разносторонних интересов, как и вечный вызов временному безделью, обещало взаимопонимание. Ибо в семье, когда Людвиг до перелома успешно брался за всё подряд, его считали выскочкой, "не от мира сего". На примере взрослого, состоявшегося мастера на все руки, он усвоил, что хорошо уметь и любить множество разнообразных деяний — это вовсе не странность, а востребованное человеческое достоинство. А теперь перед ним оказался его одногодка, что стремился к тому же. Секретов между двумя подростками за несколько дней почти не осталось. Разве что, Людвигу стыдно было признаться отчаянному Себи, который успел записать его в смельчаки, в своих неуловимых, чувствуемых нутром и кожей, страхах, которые невозможно было преодолеть, просто оседлав Бруно или доступную в будущем лошадь. Ожидания неподвижности, зла от ближних, четырех замкнутых стен, исчезновения пищи, собственной неполноценности, и ещё всякое, чему потерян счёт — казалось, они останутся с ним на целую вечность. Но если во всём остальном хранить мужество, как призывал на прощанье папа Ники, и воспринимать окружающее бытие с юмором и бесшабашной дерзостью, как Себастьян, то, пожалуй, к спрятанным страхам можно приспособиться...