Глава 15. Тривиум, квадривиум и тайные демоны

Университет Христиана Альбрехта, основанный в середине прошлого века, располагался на окраине, у самого городского рва. Бывшие монастырские владения вмещали в себя, помимо кирхи, управляющий ректорат, лекционные залы, общежитие, лечебницу, младший факультет искусств и четыре старших: теологии, права, медицины и философии. Со стороны кильских улиц территорию обрамлял большой сад, монашеские кельи служили для лабораторий и проведения семинаров. В них же квартировали ректорские служащие: синдики, казначеи, коллекторы для заведования доходами, надзиратели за школьным общежитием, квесторы и некоторые преподаватели. "Pax Optima Rerum" ("Мир — самое ценное благо") — так гласил латинский девиз университета на ветхом, готическом сооружении, что в прошлом служило для собраний францисканских монахов, а теперь собирало жаждущих знаний на утренние лекции. Школяры и студенты понимали девиз каждый по своему вкусу, но лишь немногие преследовали истинное умиротворение, пусть даже их черные мантии напоминали сутаны предшественников-монахов. Узкая кровать, шкафчик для имущества, создающий пространство до кровати Себастьяна — такими стали владения юного фрайгера в спальне общежития до получения первой учёной степени. Но если его обретённый друг, будучи из семьи зажиточного бюргера, пожалованного дворянством ввиду заслуг, немного сожалел о своей личной, уютной комнате, то Людвиг ради отсутствия обособленных четырех стен готов был любые бытовые неудобства терпеть. О титулах и сословиях особо не вспоминали. Дети городских бюргеров, пасторов, военных и дворян, которым удалось найти обеспечение для учёбы, становились почти равны перед суровыми, солдатскими требованиями к будущим богословам-теологам, служителям Фемиды, последователям Гиппократа и философам — знатокам точных и гуманитарных наук. Здесь действовала собственная иерархия: неотесанные новички, лисята, были самой нижней, бесправной кастой. И только попав после испытания в "бунши", члены сообщества начинали создавать себе репутацию, достигая разной степени влияния. Самые опытные и дерзкие получали право считаться "дедами", главными над прочими буншами и лисятами. Но встречались и те, кто просто пользовались всеобщим уважением, не метя в явные главари. Первой лекцией школяра фон Гольцвальда стала геометрия — наука, в которой был проверен заочно, через тетрадь лентяя Генри. И по иронии судьбы профессор Фридрих Косиус сходу призвал новичка рассказать о теореме косинусов, сделав торжественную паузу перед названием функции, хорошо зная, как именуем за глаза. Многочисленный сдавленный смех был ещё тем вызовом, ответчик чудом не забыл все теоремы вместе взятые, и лишь когда его звонкий голос уже раскатился эхом по большой аудитории, взял себя в руки. Первые три года бакалавриуса предполагали овладение семью свободными искусствами, в их древнем понимании: грамматика, риторика и логика, что назывались "тривиум", и арифметика, геометрия, музыка и астрономия — "квадривиум". Также, вне основной программы проводились уроки танцев, фехтования и верховой езды, но Людвига по очевидным причинам они не касались. Вместо них он посещал костоправа и занимался ваянием.Ему и без этих физических нагрузок приходилось приспосабливаться повсюду. Занятия длились с раннего утра весь день, и от постоянной сидячей позы хребет восстанавливался медленно, как бы с ним упорно не возился мастер. Но честолюбие, страсть к познанию, да и просто тяга к полноценной жизни, заставляли подростка превозмогать боли в спине и неудобства в движениях. В то же время, завладела им одна чудная привычка. Он черезчур усердно избавлялся от истощения — это замечали все, начиная от ровесников, заканчивая докторами; последние даже понимали причину, однако именно поэтому предпочитали проявлять терпимость. Конечно, во время лекций и семинаров Людвиг почти забывал про еду — всё же, не до голода в разгар учёбы, а главное, что соблазны отсутствуют. Зато получая доступ к трапезе, со всем пылом атаковал тарелки. Ему было совершенно невмоготу удержаться от любой пищи в поле зрения и нюха (за исключением рыбной похлёбки, пускай даже трижды наваристой). И если вдруг вечером не попросить добавки по скромности, или хуже того, более шустрый из-под носа уведёт, то ночью приходил кошмар. Уже по традиции, сновидение начиналось с исчезновения чего-то вкусного, из-за чего сводило нутро, и следом возникали постылые домашние стены с убийственно презрительными лицами отца, матери, брата. Он пытался рвануться и выкрикнуть: "Отдайте! Отдайте еду! Я ненавижу вас, ненавижу!" Но тут обнаруживал самое страшное: тело было сковано и не слушалось. Однажды Людвига всё же выдал прорвавшийся из лёгких кашель, крепко спящие в усталости соседи проснулись, перепугавшись его хриплого бормотания и метания в судорогах по койке, позвали дежурного надзирателя. Тот решил с утра созвать к виновнику беспокойства кого-то из медиков — проверить здоровье, и одновременно пастора — успокоить. — Значит, ужином тебя накормили и ничего не беспокоит, кроме больной спины. А в мыслях? Подумай, о чём ты переживал накануне? — доверительно подмигнул молодой ученик профессора, в свои двадцать с гаком ещё помнивший душевные терзания малолетних первокурсников. Но тут в беседу вмешался человек в сутане. — Сын мой, я спешу прочитать отрокам утреннюю молитву. Позвольте мне сперва позаботиться об этой юной душе. Ощупывание и прослушивание можно было с уважением потерпеть и даже открыться кое в чём тому, кто недавно помогал профессору Струве спасать ему жизнь, но странные вопросы преподобного привели в ступор. Людвиг почти сразу догадался, в какие разделы катехезиса угодил. Кажется, его пристально изучали на предмет демонов, и успокаивать вовсе не собирались. — Нет, Ваше Преподобие, мне неизвестны тайны и предсказания... На каких чужих языках говорить могу? Латынь, французский, немного русский, а греческий только начал учить. Какая ещё необычайная сила? Да мне кровать тяжело подвинуть, от всех телесных нагрузок освободили... К счастью, магистр-медик поспешил на подмогу, чтоб не стращали недавнего пациента. — Сожалею, Ваше Преподобие, что вас отвлекли от святой литургии. Я уверен, истоки ночного приступа — только нашего, медицинского поля! Грудь после недавней болезни чувствительна к духоте, от кашля сотряслись живот и спина. Слабой колики хватит, чтобы наснилось нечто плохое, связанное с питанием. А спина после тяжёлой травмы, судороги возможны. Во время сна все пороки случайно излились в такую нелепость. Что скажете, фон Гольцвальд? И Людвиг, всерьёз напугавшись подозрений в одержимости, немедля поддержал — разумеется, смолчав о том, что такое происходит не первый раз. — Кажется, так и было, Dominus magister. Лёжа кашлять тяжело — всё сразу дёргается. И что-то на меня вдруг нашло — приснилось, что еду забирают и ходить не могу. — Вот видите, Ваше Преподобие, никаких демонов. Просто неудачное совпадение. О, если б можно было объяснить самому себе, что за демоны им владеют, или как это называется! Очевидно, питания организму должно и без добавки хватать — остальным же хватает? Так почему голова упорно продолжает связывать какой-нибудь недополученный мясной пирог (между прочим, третий по счёту) с жутким страхом семейного насилия и обездвиженности, что на сегодня в прошлом? Впредь признаваться кому-то в этом странном цепном явлении сулило только неприятности. Один раз молодой магистр их отвёл, но кто знает, как тот поступит, да ещё профессор, и управляющие, когда всё повторится, и богословы станут понастойчивей? Они же здесь все друг с другом считаются... Возьмут, изгонят из него дьявола, и самого отсюда изгонят. Пускай уж себе дальше думают, что кошмар приснился от кашля и духоты, а так — у него просто аппетит непомерный. А он тем временем будет укрощать по возможности свой коварный, злопамятный желудок, чтоб не мешал голове ночью отдыхать, а днём — спокойно постигать науки.