Глава 16. Дикий лесной зверь

Спустя пару месяцев, когда зажививший повреждения Себастьян благополучно справился с акробатическим трюком, и даже Мориц собрал своих пауков, Людвиг остался в числе последних новичков — "лисят". Согласно древнему латинскому уставу для школяров, умильное прозвище лисёнка означало неотесанных диких лесных зверей, грязных, рогатых и клыкастых, которых необходимо преобразить в человеческое существо. Как друг и предупреждал, этот низкий статус влек за собою недоверие, хотя, вырвавшись в числе первых новичков "очиститься", прочие приметы просто не успел познать. Не особо церемонясь, их старший бурш, сынок богатого лавочника Уве Тухель, окриком гонял фрайгера с мелкими поручениями, либо велел помалкивать, когда в общей учебной комнате устраивали диспуты и обсуждали, как решать с конвентором бытовые проблемы. Правда, заверения Хеннингса о табу на притеснения по увечью, в основном, подтверждались. Испытывающего физические трудности отрока не высмеивали за походку, не вынуждали поднимать тяжёлое, не посылали слишком далеко, и порою сам вожак помогал "неотесанному" с подъемом по неудобным лестницам, привлекая кого-то из приятелей сделать произвольное седалище из сцепленных рук. Собственно, Людвигу всячески давали понять, что охотно поддержат и посочувствуют, как всякой живой твари, но пока не воспринимают личностью.И, что обидно, первое влекло за собой второе — в просьбе устроить, наконец, испытания, ему отказывали с неизменной репликой: — Тебе, лисёнок, пока не положено, оклемайся как следует. Но однажды у Тухеля выдался на редкость неудачный день. Накануне он потерпел неудачу в философском диспуте, да ещё и преподаватель политической истории придрался к его трактату, высмеяв публично, со всей язвительностью и сарказмом. Как ни изображали два его близких приятеля деликатное сочувствие, а злость от двух унизительных семинаров подряд не уходила. В мрачном настроении отобедав и проходя по лестнице на вечерние семинары, юнец был злой, как чёрт, и кинулся к бесправному новичку, словно за бальзамом. — А не страшно доверять нам, лесной дикарь? Вдруг уроним? — посмеялся Уво на середине подъёма, впрочем, не имея ничего такого даже в помыслах. Действительно, для него "неочищенный" пока не являлся полноправным гражданином, однако всё же имел право на безопасность. Да и, вообще, отцу, дяде и брату нужен в будущем магистр права, доверенный юрисконсульт — а не младшенький отброс, в которого вложили средства, а получили преступника. — Да вы сами, видно, трусите перед наставниками, что выругают за причинённый мне телесный вред! Иначе давно бы назначили испытания. — Ха-ха-ха-ха! Да он точно дикий! — хором рассмеялись Уво и двое сопровождавших подхватили. — Ну вот выпадет тебе прыжок с высоты, прогулку по стене, или через строй школяров за тумаками пройти — что делать станешь? Напомнить, как твой приятель в лечебницу загремел? Такой себе геройский цирковой номер канатоходца! А ты, фон Гольцвальд, если по немощи отклонишь, будешь мне и моим друзьям век обувь чистить. Не поглядим, что ты фон. Так чего, не жалко потерять дворянскую честь? Уве ухмыльнулся при виде серьёзного взгляда исподлобья. — Я, кажется, попросил назначить испытание, а не смеяться над моим другом. И честь я собираюсь заиметь, а не потерять. — Ну ладно, будет тебе завтра испытание! Собираемся после ужина. Только не вздумай задержаться в трапезной, а то мы знаем твою страсть к добавкам... Опустив подопечного на пол, парни с гоготом напутствовали: — Ну давай, иди учись, малышня! Узнав перед уроками о предстоящем, Себастьян продолжал негодующе объяснять расчёт вероятности опасного задания уже во время латыни. Математический спор пришлось продолжать уже за дверями, а затем обоих препроводили к учителю езды и фехтования, а по совместительству — исполнителю наказаний. — Кто первый болтовню затеял, сознавайтесь, негодники? — Это я болтал на уроке, герр Ляйен, и его отвлекал. — Но затеял болтовню я, герр Ляйен. У меня возникло одно важное дело... — Неправда, он всё рассказал в перерыве! Это я начал спорить! — Значит, разделю на двоих! — отрезал учитель и достал розги. — Извините, герр Ляйен... Во-первых, в нарушении дисциплины виноват я, и вообще... — сохраняя учтивый тон, возразил Себастьян. Его папенька, уважаемый городской ратман и казначей магистрата Вальтер Кёлер, иногда проявлял к нему вынужденно строгость — но там отвечать приходилось за себя одному, а тут из лучших побуждений подставил, да и мало ли, как воздействует порка на больную спину... — Себи, перестань... — Это ты перестань! Так вот, ему физические нагрузки ваянием заменили, пока полностью не долечат хребет! Как по мне, конечно, розги приятней, чем... мазурка, но всё таки... Вообще-то, в мыслях Себи также присутствовали дегаже и ангаже, но с данным собеседником их не стоило упоминать. — Болтовня на лекции — есть злостное нарушение. Но скульптура и мазурка — есть искусства, ими не наказывают — понятно? А теперь повторяем за мной... "Ach du liebe Rut, Mach du mich gut, fromm, Dass ich nicht zum Henker komm!" Первое наказание прошло как-то подозрительно терпимо для обоих "дебютантов", и подростки даже наивно уверились, что причина в делении на двоих, пока не разделили "дорогую розгу" заново, спустя время. А под вечер Себи тихо отлучился в лечебницу, где всегда можно было найти пятнадцатилетнего второкурсника Альфреда Райха, в будущем медика, а в настоящем: безнадёжного борца за безопасность.