Глава 17. Разум и традиции

Долговязый, чуть нескладный и бледнолицый Альфред, был старше новичков всего на курс, и запросто позволял себя называть сокращённо Фредди. Но даже его ровесники втайне к нему относились почтительней, чем ко взрослому вожаку Уво Тухелю. Сам Фредди никогда не преследовал цели выбиться в главари университетского сообщества, однако другая, скоропалительно возникшая, но очень твёрдая цель внезапно сделала его таковым. Рождённый в семье морского офицера и видя отца между навигациями, мальчик с малолетства слышал, что пойдет по родительским стопам, ибо "так заведено", хотя толком не знал, кем ему хочется служить на палубе, во всяком случае, капитаном себя точно не представлял. Если сейчас вспоминать то время, то получается, что ему вообще туда не хотелось. Оказалось, что лейтенанту Райху больше подходило противостоять морской стихии и по приезде радовать семью собой и подарками из далёких портов, чем браться за домашние трудности. Случайно обнаружив после очередного отсутствия небольшие сезонные недомогания у супруги, что раньше пропускал, он начал приводить каких-то шарлатанов, которые за месяц превратили в целом бодрую женщину в ныне покойную. Разумеется, в промежутке попалось и пара честных, толковых лекарей, но в том и дело, что они не брались обещать пациентке и её доверчивому супругу скорые чудеса, а их сложные, обязывающие к терпению, рекомендации с каждым днём теряли смысл. "Уж лучше было папаше и в ту осень сплавать куда-то в тёплые страны, да застрять там подольше — зато мама осталась бы жива" — так теперь с раздражением думал Фредди. Глубоко раскаиваясь о том, что устроил в порыве заботы, родитель даже не стал настаивать на морском училище, а покорно исполнил волю хмурого, неприступного, резко повзрослевшего сына, который презрительно заявил, что мореходство ненавидит, и возжелал ни много, ни мало — стать учёным доктором. После Фредди успешно сдал вступительную беседу и был принят на учебу, где с первых же дней начал вести собственные наблюдения за практикой опытного наставника. В отдельных вопросах он считался свежеиспечённым, незрелым выскочкой, ведь медицинский факультет в основном предназначался для детей медиков, которые готовились к этому заранее, а практические знания перенимали по наследству, переспрашивая со всеми удобствами. Фридрих Кристиан Струве относился к ученикам внимательно, однако вечно же не будешь бегать за советом! Так и зародилась знаменитая на весь курс тетрадь, куда записывались объяснения отдельных случаев, с ходом болезни и методами вспоможения. Школяры знали, что Райх всегда готов их туда занести, перед тем как перепоручит более опытному человеку, но предпочитали жаловаться сперва ему, чтоб отвёл куда надо и сам пояснил. К концу первого года страницы растрепались, и пришлось сшивать заново, но уже распределяя недуги по схожим признакам. От отца Фредди почти отстранился, хотя и наставник-профессор, и родственники, опекавшие младшую сестру, велели смягчиться и перенести свою обиду на обманщиков, истинных врагов медицинской науки. Но пока что школяр был слишком погружён в учёбу и свои исследования, чтобы в этом разобраться как следует. Да и офицер начал уходить в плавания гораздо на дольше. Прощались и здоровались они как-то неловко и скомканно. В своей непреклонной, презрительной обиде у подростка зародилось сомнение совсем недавно, когда профессор физики Хеннингс привёз в лечебницу ровесника, почти умирающего. Подслушанный шёпот взрослых о неком высокородном подонке, равнодушно доведший сына до тяжёлого состояния, отозвались шальной мыслью о схожести. Но обдумав сравнение головой, а не чувствами, Фредди вдруг устыдился: уж кто-кто, а лейтенант Райх не был подонком по отношению к близким. Отчётливо вспомнилось, как он ласково относился к маме, а его самого когда-то подбрасывал на руках и весело щекотал отросшей бородой... Да и средства на его обучение, кажется, не так уж легко достались: что-то продавать пришлось, да у сослуживцев занимать... Только пока не понятно, что ему с этим сравнительным выводом делать, особенно учитывая, что отец сейчас на берегу и близится Рождество, когда придётся то ли съездить домой, как примерному отпрыску, то ли опять сослаться на занятость, как было на первом курсе. Однако, пока что, перед Фредди Райхом стояло дело более насущное. Эти упёртые болваны уж год не желали понять, что никакие пресловутые традиции не стоят здоровья человека. — Послушай, Уве... Как ты знаешь, я часто бываю у доктора Струве, в лечебнице. Кажется, он будет не очень рад, если вы новенького угробите. — сухощавый Фредди немедля обратился к восемнадцатилетнему здоровяку. — Опять за своё? Слушай, малыш, мы с прочими буншами не инквизиторы, чтоб заставлять инвалида тянуть этот жребий. Но не станем изменять убеждениям наших предков, только потому, что у кого-то дворянская гордость распирает! — процедил тот и снисходительно хмыкнул. — Хотя с тобой всё ясно: доктора подсылают, чтоб меньше возиться с такими, как Себи-канатоходец. — Доктора подсылают, ну да... Пока что ты сам меня туда посылал, в июне. Помнишь, Уве, как ты после незрелых яблок застрял в туалетной и очень стеснялся тащиться со своими штанами в лечебницу? Чего-то я не звался малышом, когда сунулся дубовую кору для тебя раздобыть, а потом ещё и... — Вредный ты Гиппократишка... Но выручил меня тогда, признаю. — густо покраснел Уве. — Поясняю ещё раз. Мы ему не дадим покалечиться или убиться. Если даже не свезет с выбором, останется невредим, просто буншем вряд ли станет. — Будет он вас спрашивать, как же! Я тут одну историю подслушал... хотя вряд ли тебе интересно знать про неочищенных. — Фредди небрежно рассматривал свою кисть, натёртую в лаборатории. — Давай, говори. — Вообщем, когда физик этого паренька при смерти притащил, Струве говорил с ним, и ещё с одним хирургом, что спину ему дома лечил. Этот фон Гольцвальд ещё тот упрямец. Если живой из-за плеврита, но потащился по двору до кареты без своей повозки — а знаешь, из-за чего? — Перед физиком красовался, небось? — Угу, если бы! Из-за шуток меньшего брата, которого Хеннингс описал так: "для своих лет недостаточно развит в науках и нравственно-духовном сознании". А если кратко на латыни... — "Imbecillus"! — коротко хмыкнул Уво. — Так вот, прямо при Хеннингсе, этот "Imbecillus" пошутил над его повозкой, а в результате новичок из гордости чуть дух не испустил! Но там родители ещё хуже: заперли в комнате, кормили непонятно чем, и лёгочное воспаление запустили. — Вот же, демоны... М-да, вот же чёрт. Я всего не знал... Уве сконфуженно почесал рыжую, кучерявую шевелюру, но быстро отставил растерянность. — Ладно, мы не будем сильно унижать, папиной торговлей клянусь. Но вот здесь ты не поспоришь: гробить себя намеренно — тоже глупость. А как говорил Цицерон: Каждый может ошибаться, но только глупец упорствует в своей ошибке. Вон, циркач — раны залечил и заново прошёл, не выделываясь. А они с фон Гольцвальдом из одного теста, неспроста подружились. — Угу, сравнил! Одно дело — не перестараться, а другое — отказаться с позором. Этот уж точно по карнизу махнет. А ты обязуешься не трогать, а провоцируешь. Как там, в твоих Leges duodecim tabularum о провокаторах не указано? — А чем мне здесь поможет древний Рим? В уложении 15 века для школяров говорится о жёсткой церемонии очищения. Согласно ему, в одна тысяча шестьсот шестьдесят пятом году, при основании нашего университета, и составлен жребий. Это традиции предков, любой новичок обязан им подчиняться и уважать! Тут уж судьба решает, вытянешь посильное, или нет. — А вот он возьмёт и уважит! И чудесные старания наших докторов пойдут прахом из-за убеждений каких-то предков! Ты сам кого почитаешь больше: современного профессора, который от поноса тебя избавил, или некоего старинного студента? Ведь тот, может, действительным ушёл, потому что придумывал школяров на тот свет посылать? Альфред взял "деда" за крепкое плечо. — Я же не предлагаю отменить уложение целиком. Но мы, всё таки, учёные, не солдаты. Просто уберите несколько, и лучше навсегда. Однако под конец беседы Тухель вспомнил про своё высокое положение и напустил важный вид. — Ну всё, отстань уже! Мне ещё полночи трактат переписывать. Возможно, я подумаю... или посоветуюсь с кем-то, позначительней школяра-второкурсника.