Глава 18. Ночь с призраками

Под вечер следующего дня школяры собрались в укромном углу за трапезной, предвкушая привычную для их общества забаву, хотя Себастьян, Фредди, и ещё несколько подростков, испытывали тревогу. Зажмурившись, Людвиг вытянул желтоватую, в разводах, карточку с текстом. "Ночь с призраками" — гласил тест. Задание оказалось физически не тяжёлым, но морально всё таки считающееся жутковатым. Ему предстояло провести ночь в домишке на заболоченном краю сада, где когда-то жил один монах-алхимик. По преданию, учёный выбежал в панике от взрыва в печи и провалился в топь, но сам дом успели потушить, пламя уничтожило только лабораторию. Когда здесь открыли университет, прогоревшему дому явно применения не нашлось. Пользуясь давним суеверием, "бывалые" обязательно стращали младших, что призрак покойного алхимика встаёт из трясины в виде блуждающих, мелких печей, эти мистические огни поражают волю непрошеных посетителей и заманивают на болото. Также утверждалось, что в первые годы это жилище всё таки занимали отдельные смельчаки, но быстро сбегали в ужасе. Правда, некоторые исследователи физических законов знавали гипотезу о возгорании природного газа в болотистом месте. Но поскольку научная гипотеза была слишком неубедительна и скучна по сравнению с мистической историей, а большинство школяров с физикой по своему призванию даже не сталкивались, легенда успешно продолжала служить для запугивания новичков. Людвига проводили в гости к призраку ближе к десяти часам и хорошенько разожгли для обогрева обычную, не лабораторную, печь. Двери запирать не стали — если вдруг испытуемый струсит, то выйдет отсюда боковой тропой, что виднеется из окон спальни. На следующий день, кроме церковной службы, занятий не было, и за ним собирались прийти ближе к утру. Он получил с собою кувшин молока, буханку свежего хлеба с сыром, и чей-то трактат по учению Аристотеля про индуктивно-дедуктивный вывод, чтобы, как выразился уклончиво Тухель: "не томился от скуки". Как ни странно, а временное одиночество после нескольких месяцев непрерывного пребывания среди людей уже не вызывало неприятных чувств. Людвиг даже размечтался о том, как став взрослым, построит себе собственный дом: просторный, светлый, с большими окнами, где сможет быть единоличным хозяином, принимающим только лучших людей. Перекусив и полистав совершенно пространные рассуждения, начисто лишенные примеров, мальчик подбросил дров и уселся прямо перед окном, за которым уже полностью стемнело и вдалеке затрепетали ожидаемые огоньки. Непосредственно обещанных призраков Людвиг ожидал, как опытного спектакля, но раз уж его сюда притащили, как подопытную мышь, которой положено содрогаться, то не показывал вида, что ему скорее любопытно, чем страшно. А дело всё в том, что запомнилась ему одна книга XVI века, найденная однажды в детстве на чердаке, под названием "Книга призраков", где швейцарский протестант-реформатор Людвиг Лафатер исследовал появления привидений. Надо сказать, сама книга была не менее загадочна, чем призраки: твёрдая обложка гремела и скрывала в себе какой-то клад. Но, к сожалению, они были вдвоём с Генри, который решил, что самостоятельно вскрыть не выйдет и позвал отца. А тот с содержимым разобрался тайком и предъявил какую-то дешёвую ерунду, которую, якобы, туда ещё их дед-выдумшик засунул. Саму книжку Людвиг обратно выпросил, что полегчала явно сильнее, чем перья и заколки: на удивление, не потускневшие за двадцать лет. Остальные книги в этих запылившихся связках тоже оказались дельными — всё о мире и природе вещей, но других тайников не обнаружилось. По поводу огоньков на болоте у его соименника Лафатера имелись вполне себе научные пояснения — горение газа. Но главное, что утверждал учёный богослов: умершие точно не являются во всяких балахонах, печах или в прочем странном виде, и советовал, если такое встретишь, покаяться Господу в своих грехах и следом обязательно помолиться — на всякий случай, если вдруг причина не в природе, а в дьяволе. Страшиться внешних дьяволов, имея, по предположению пастора, внутри собственных, вроде не полагалось, но из почтения перед автором полезной книги мальчик всё таки решил последовать совету. Вот же, собственно, и первый грех: соблазн перед едой, который рад бы отогнать, да хлопотно. Попросив божьего прощения, Людвиг отложил на часок оставшуюся половину хлеба с сыром — всё равно ведь никто не отберёт. Далее последовало искреннее покаяние из-за Тухеля: злился он на него частенько за попранную гордость, а ведь тот просто следовал правилам, под которые и сам, небось, когда-то попал. Сегодня так вообще, вёл себя вполне дружелюбно, даже предложил провожающим подождать, пока не прогреется комната и оставил свой запасной меховой плащ. Но вот в третьем грехе — отсутствии добрых чувств к родственникам, ему не хотелось ни каяться, ни исправиться. Совсем недавно, сразу после выздоровления, Людвигу сообщили, что его желает навестить отец. Непонятно, кто сильнее бы удивил: рискующий виселицей беглый корабел, или законный родитель, который даже внятного напутствия не произнёс. Но последний точно не порадовал. Уточнив у сторожа, кто именно находится у ворот, школяр отказался от встречи, сославшись на приближение семинара, куда ещё следовало доковылять. Ненавязчивая попытка была предпринята Иоахимом фон Гольцвальдом ещё раз и визиты прекратились. Согласно переданной напоследок записке, сыну велели не позорить семью, хорошо учиться, а к Рождеству позволялось явиться домой с докладом — и вот последнего делать не хотелось точно. Чем пятнать Христов праздник унизительным докладом, лучше уж посетить все положенные богослужения в университетском соборе, и вспоминать, как год назад Ники преподнёс ему первый в жизни дар волхвов — новую готовальню и сладости. Советоваться с пастором о родственниках как-то не тянуло: тот после своего допроса после ночи кошмаров вообще не вызывал доверия. А даже если бы вызывал — что может сказать любой носитель божьего слова? Возлюби, сын мой, даже врагов. Но ведь по приказу возлюбить не получается... Когда всем велят молиться за родителей, Людвиг мысленно посылает помощь в благих делах Николасу, уповая, что тот живой, хирургу Хайнеману, профессорам, другу Себи и даже вспоминает служанку Мартину, заботливо опекавшую в самое страшное время после падения — притом старательно изгоняет противоположные мысли об отце и матери. "Ладно уже, хватит мне дурных мыслей, ведь и так дьявола отгоняю!" — подбодрил себя отрок и с вызовом поглядел в окно, то ли на дьявола, то ли, всё таки, на горящий газ. Зрелище было весьма интересное, и Людвиг даже пожалел, что оставил в спальне свои новенькие очки, носимые на шейном шнурке — увы, занятия в лежачей позе и в полутьме уже сказались на зоркости, и в аудитории это сразу проявилось. Осторожно ступая, он прошёл со свечой в соседнюю лабораторию взглянуть на таинственное наследие: а вдруг там подзорная труба найдётся? Уцелевшая при взрыве часть комнаты почти пустовала, видно, оттуда всё же изъяли посуду и ценные компоненты для научно-образовательных целей. Любознательный школяр внимательно принюхивался в прогоревшие колбы с сухими остатками каких-то веществ, средняя печь-виновница зияла чёрным отверстием, в котором стоял покрытый сажей чугунный горшок. Труба таки завалялась там, но от слоя копоти помутнела и подсобить в близорукости не могла. "Эх, бедняга... чем маяться двадцатым по счёту источником золота, иль выдумывать эликсиры и камни бессмертия, лучше бы чудо-средство для обновления хребта изобрёл" — визитёр почтил по-деловому память почившего алхимика и приступил к вечерней молитве, что была сейчас не только правилом отхода ко сну, а завершала прерванный ритуал. "Да свершится воля Господня, Отца и Сына и Святого Духа, Аминь. Благодарю Тебя, Отец мой небесный, чрез Иисуса Христа, возлюбленного Сына Твоего, что Ты милостиво уберёг меня в день этот, и прошу Тебя, прости мне грехи мои и прегрешения мои и сохрани меня в эту ночь Твоей благодатью... Да пребудет ангел Твой Святой со мною, чтобы не овладел мною злой враг рода человеческого. Аминь. "Кажется, этот вывод дедуктивен: умозаключения от гипотезы к отдельным фактам." — подытожил Людвиг, засыпая под меховым плащом, а разбужен был уже под утро. — Ну что, Вигге, он явился к тебе? — растормошила его под утро ввалившаяся компания, весьма удивившись сонной безмятежности. — Кто? — Призрак алхимика, кто ещё? Мы ведь издалека видели: печи покойницкие горели! Не так уж слабо твоё зрение, чтоб такое не разглядеть. — А зачем я покойному алхимику? Из меня золота не сделаешь. Уво добродушно усмехнулся и протянул для пожатия руку, жест подхватили его приятели и уже за компанию к ним присоединились сопереживающие ровесники. Скреплённое многоэтажное рукопожатие означало безоговорочное принятие в студенческое братство. Уже под вечер наступившего дня новоиспеченный бунш поманил своего друга отлучиться из библиотеки, где все готовились к семинарам. — Себи, слушай... Только клянись, никому ни слова, следующим лисятам — уж точно. Вообщем, нас тут явно водят за нос этими печами...