Глава 19. Дорога в большую жизнь

Киль, 1759 год

Почти 7 лет пролетело с того дня, как школяр Вигге был окончательно принят университетскими собратьями. А сейчас двадцатилетний студент Людвиг фон Гольцвальд — невысокий, полноватый, темноволосый юноша с правильным, точёным лицом, украшенным румянцем, глубокими синими глазами и светлой улыбкой, стоял посередине кафедры в главном лекционном зале Кильского университета и ответствовал перед академической комиссией на учёное звание магистра искусств. Защита предполагала публичный диспут по изученным на философском факультете предметам: философии, математике, логике, физике, морали, теологии, восточным языкам, немецкому красноречию, археологии, истории политики, искусства и религии, французской и греческой филологии — о, чем они только не занимались! Требовательные профессора с удовольствием убеждались в успешном освоении всего списка, хотя все понимали, что большинство дисциплин необходимы студенту фон Гольцвальду в качестве опоры для основного призвания. История с иностранной филологией нужны были для познания традиционных национальных стилей и художественных образов, освоение структуры человеческого тела вообще затащило на медицинский: слушать лекции по анатомии. И лишь природные науки им восстребовались в полной мере: ради изучения физических закономерностей, технологии крепления стен и кровли, свойств материалов. Начиная с семнадцати лет, юноша учился и работал подмастерьем в городских гильдиях. Его первой полноценной работой стала летняя реконструкция корпуса для философского факультета. Прежний, непримечательный, вход, оставшийся с монастырских времён, украсили пилястры и полукруглый фронтон с надписью "Commune Artium vinculum". А внутри самого фронтона студент-философ изваял Афину Палладу, богиню мудрости, с мечом, шлемом, над которой подвисала цепочка — символ единства наук, сплетённых гармонично друг с другом. Менее значительные скульптуры и бюсты изображали как литературных персонажей, так и обычное бытие — например, юного школяра, листающего книгу, или же медика с чашей. Завершенные и просохшие изделия перебирались с хозяйственного двора в разные коридоры и залы. Университетское окружение Людвига, с отрочества называемого Вигге, делилось на три когорты: нескольких близких друзей, обилие добрых приятелей, ну и тех, кто попался ему на острый язык и впоследствии обходил стороной, утверждая, что язык длиннее его самого. Последние подозревали юного фон Гольцвальда в угодливом стремлении стать всеобщим любимчиком, а всё потому, что он обожал помогать другим: отстаивал их права перед старшими "дедами", подолгу навещал при недуге, морально поддерживал, когда случалось несчастье с близкими. На самом деле, спроси Людвига, нужна ли ему поголовная симпатия, он бы ответил, что вполне удовлетворён дружеской поддержкой одного Себастьяна, да и то лишь там, куда считал допустимым посвящать. А исходная причина отзывчивости была связана с верой в высшие силы. Раз уж Господь или его ангелы, посылали ему, подростку, в семье не нужному и для общества не слишком ценному, неравнодушных людей в самые решающие моменты, почему бы не платить небесам долг? Осознал Вигге свою миссию весною первого года на простом случае, где, вообщем-то, от него много не требовалось, а товарищам неприятности грозили большие. Себи с двумя приятелями тайком отлучились в город за сладостями и влезли там в драку с уличными мальчишками, дразнившими их монахами. Пришлось вовсю отвлекать строгого сторожа античными мифами, дабы тот не заметил пробиравшихся нарушителей, всех в грязи и с синяками, в легендарный домик алхимика, где те потом отмылись и получили принесенную тайком от конвентора запасную одежду. Собственно, тогда же они сблизились с Фредди, то есть, Альфредом Райхом, который достал мальчикам мазь для грима и скорого заживления. К тому времени Фредди уже извинился перед родителем и, сбросив с души неприязнь, стал более открытым. Со временем он стал для многих ровесников лечащим врачом, развив на собирании случаев и дружеских советах высокое мастерство. На маловменяемого пациента фон Гольцвальда у начинающего медика была заведена отдельная тетрадка, пестрившая рисунками позвонков, мышц и хрящей, объяснениями недомоганий в спине, сезонной хрипоты и укачивания. Хотя, надо сказать, пока его не пытались стращать, Людвиг всё же не отказывал пытливому ровеснику в священных интересах науки отслеживать на своём хребте некую хитрую динамику. А его собственной динамикой стало возвращение к верховой езде. Проводя в гостях у Себи часть летней вакации, он, пятнадцатилетний третьекурсник, решился на этот шаг. Первые проезды были вместе с другом или его родными: сперва в одном седле, затем медленно ведомым под узцы; а подниматься и спускаться приходилось с поддержкой и с помостом. Но уже на следующее лето победа над едва не убившим мероприятием была одержана окончательно. Шестнадцатилетний юноша попрочнее установил одну ногу в стремя, другую с некоторым затруднением подтянул, перекинул через седло и, слегка пригнувшись вперёд, натянул поводья. Перед ним расстилалась широкая, выложенная гравием тропа с зелёной травой по бокам — пускай без рискованного барьера, а медленной рысцой до ворот и далее, по тихой эйтинской улице. О, это подзабытое ощущение власти над расстоянием, когда можешь преодолеть его на четырёх высоких, мерно цокающих ногах! И вот, ровно спустя четыре года произошёл ещё один победный миг. Неделей позже диспута, в том же зале, ректор надел на молодого магистра синюю мантию, что указывала на философский факультет, и вручил дипломный папирусный свиток. Dominus Magister Artium! — под сопровождение духовых прозвучал торжественно его новый статус, отныне слегка затмевающий дворянское звание и открывающий дорогу во взрослую, самостоятельную жизнь. На церемонии произведения в магистры присутствовали всё те же профессора, а ещё лично приглашенные Людвигом со стороны: хирург Хайнеман — его первый спаситель, цеховой старшина гильдии и двое мастеров, да обилие студенческих собратьев. Правда, вновь назначенный председатель опекунской комиссии без спроса додумался пригласить на торжество родственников, объяснив своё самовольное деяние возрастом молодого человека — до полного совершеннолетия оставался год. Виновник торжества считал это деяние лицемерной казёнщиной, ибо с семейством они не общались уже семь лет. На вступление в некое несуществующее наследство в двадцать один он также не рассчитывал, поскольку обеспечивал работой в гильдии и свои нужды, и другим одалживая. Однако, к его большому облегчению, незаслуженно делить с ним успех из фон Гольцвальдов никто не явился: то ли почта затерялась, то ли сами не захотели. Сожалеть оставалось только об отсутствии двух личностей, которым точно полагалось находиться в этом зале. Судьба первого была неизвестна, а о втором было неизвестно ничего: ни судьбы, ни имени. Все эти годы, превращаясь из отрока в юношу, Людвиг не оставлял надежды быть вызванным однажды к въездным воротам навстречу папе Ники, или, хотя бы, получить от него весточку через хирурга. Да и сам пытался его искать, посылал письма в разные мореходства, а отец Альфреда расспрашивал про Николаса Калнини, корабельного мастера, вдоль европейского побережья, от Балтийского моря до Средиземного. Ведь служба на судах и верфях, куда очевидней всего было тогда исчезнуть от голштинской полиции, была самой очевидной зацепкой. Но год от года крепли мрачные подозрения: если даже поиски не охватили целиком весь мир, отчего сам Ники, признав на прощание сыном, не подал о себе весточки? И порой Людвиг с тоскливой болью смотрел на изношенную, но бессменную готовальню. Ещё одну загадку представлял таинственный благодетель, что изредка посылал в ректорат курьера выяснить про житие подопечного. При этом, поблагодарить человека, что пожертвовал приличную сумму на спасительное обучение, Людвигу хотелось не меньше, чем выяснить печальную судьбу Николаса, возможно, с ним связанного. К сожалению, упомянутые курьеры дарителя были торопливы до неуловимости. Их трижды пытались задержать в канцелярии, чтобы предъявить им юного фон Гольцвальда, вполне способного самостоятельно рассказать о себе, но всё безуспешно. В разгар своего бурного чествования в полюбившимся им городском трактире, Людвиг признался однокашникам, что расслабился после диспута лишь под конец торжества. — Знаете, братцы, что меня взбесило? Кроме вас и наших профессоров лицезреть мой успех имели право люди, без которых я лежал бы давно в могиле. А благодаря этому любителю приличий их места едва не заняли те, кто едва до могилы не заморил! Несправедливо! — пылко воскликнул он в завершение. — Что ж, справедливость вновь оказалась на твоей стороне, Вигге: в зале не было, ни тех, ни других. — флегматично успокоил его обаятельный Себастьян Кёлер, только предвкушавший свой магистерский диспут, как увлекательный праздник, где ожидаемо блеснёт развитым кругозором в философских науках, красноречием и ораторским мастерством. А новоиспеченный магистр медицины Альфред, вытянутый, худощавый шатен с неправильным, но умным, живым лицом, развёл руками. — К сожалению, твой Ники совершенно неуловим, раз даже мой папа не нашёл. Да и меценат ему под стать попался... — Э нет, господа, вы мецената с мастеровым не равняйте, при всём уважении. У деловых людей, кроме бренного тела, бумаги есть. — временно отстранившись от праздничной трапезы, поспешил возразить их бывший "дед": крепкий здоровяк Уво Тухель, что ныне уже служил помощником судьи по коммерческим делам. — Угу, бумага имелась, о трёх листах. Говорят, поверенный дарителя явился в университет, вручил им денег мешок, объяснил про меня и предъявил подписать две копии документов, уже подписанные дарителем. Думаешь, я не пытался этого поверенного найти? Ещё как пытался! Только он, похоже, представился фальшивой фамилией! — Ну и забудь о нём. Зато даритель поставил подпись, а печатник изготовил бумагу, а у каждого печатника имеется особый ролл, и даже во льне бывают отличия. Вот слушайте, недавно мы искали одного типа. Заключил контракт и с деньгами пропал: ну, дело обычное, а прокурор заявил, что безнадёжное. Но один въедливый, противный юрист, хорошо вам известный, перерыл кучу других подмётных бумажек, сравнивая подписи. И поймали голубя! Так то — мелкий, вертлявый плут, а здесь — благодетель на полторы тысячи талеров! Вообщем, давай-ка наведаемся к архивариусу на днях...