Глава 20. Вы много для него значите

Эккернфёрде, Шлезвиг (Датское Королевство)

Судовладелец Мадсен любезно принял выпускника и всмотрелся с пристальным прищуром в его лицо, будто что-то пытался определить. — Я давно мечтал поблагодарить вас, господин Мадсен. Этим богатым даром вы не только обеспечили моё будущее, а спасли жизнь. — Да уж, увлекался я благими делами. Вот только не терплю юные таланты к поклонам обязывать. Лишь проверял иногда, не ошибся ли... — Я не успевал добежать до ваших курьеров. Но хочу верить, что оправдал оказанное доверие. Вот мой диплом магистра искусств. Опыт в архитектурном призвании насчитывает личное участие в пятнадцати завершенных проектах и около двадцати готовых скульптур, одну из которых я привёз вам в подарок. И если я смогу чем-то вам отплатить, кроме этой безделушки... — Как вообще до моей особы докопались? — Очень грамотный молодой юрист по дружбе разобрался, где и кем составлен контракт. — Так и знал, с учёными невозможно хранить тайны: все бумажки обнюхают! — коммерсант рассмеялся. — Признаться, не ждал. Но коль уж выбились в толковые зодчие — набросайте реконструкцию моей мореходной канцелярии. Вот, чтоб видели от самой пристани, через три квартала! Если честно, Мадсен до появления визитёра не предполагал, что проект пятилетней давности нуждается в перестройке. Но раз молодой человек мечтает поблагодарить — так пускай утешится тем, что ему по силам. — Буду счастлив оказать вам услугу, господин Мадсен! — лицо выпускника просияло. Одно важное дело чести, кажется, почти исполнено, и можно попытаться разрешить другое. Но, чтобы дурная весть не мешала успешной работе, на которую времени в поездке было не так уж много, стоило отложить дальнейшие расспросы до завершения. И молодой архитектор увлечённо кинулся переделывать прежние эскизы из архива благодетеля. Вручив через несколько дней пакет чертежей, Людвиг обратился к датчанину с обдуманным вопросом, скрывая замирание сердца. — Господин Мадсен, я прошу вас об откровении. Семь лет назад я был никому не известным кильским мальчиком, заточенным в домашних стенах. Мало кто мог вам сообщить обо мне, я расспросил возможных. Неопрошенным остался один: корабельный плотник, его зва... зовут Николас Калнини... Получив короткий, утвердительный кивок, юноша вдохнул побольше воздуха. — Скажите мне... что с ним случилось? Я всё время так ждал от него известий, по мореходствам спрашивал... Гораздо меньше, чем к благодарственному визиту, Мадсен был готов к дальнейшим выпытываниям, поскольку привык держать даже самые идиотские уговоры. Но до чего же упрямец бессердечный: ведь ни разу, ни разу не передал хоть пару строчек для своего паренька, сколько ни предлагали! "Не тревожьте мальчика, пускай себе живёт спокойно и о падшем изувере не беспокоится", тьфу! Мало того, что исправно выяснять для него про житие мальчика — ещё та морока была, так теперь ещё выкручивайся за его принципы, глядя прямо в эти пылкие очи. Есть ли, вообще, между ними сходство, в дворянском платье, да с повреждённым телосложением не поймёшь, но переживает юноша, как за близкого, хоть и не посвящён в грешные тайны загулявших родителей... — мысленно отметил судовладелец и неохотно промолвил: — Пока ничего дурного. Николас Калнини жив... и работает на меня. Далеко, в Атлантике. От сообщения хлынула кровь к щекам, возликовавший Людвиг едва не кинулся обнимать этого тучного, пожилого дельца: — Ох! Слава богу! Как же я счастлив!! Но стоило осмыслить счастливую мысль вещественно, и тут же зародились сомнения. Насколько же осведомлён этот деятельный потомок викингов о своих людях в дальних морях, если Ники семь лет безвестен даже для него? Да и тон какой-то неуверенный... — Но... позвольте, не стары ли ваши сведения? Как давно вы слышали о нём? — Молодой человек, если я старый относительно вас, это не причина пользоваться устаревшими новостями. Мне люди круглый год доставляют почту. — надменно проворчал Мадсен и потасовал красноватой рукой гору писем, выудив одно из них. И Людвиг узнал размашистые каракули, судя по всему, на шведском, языке своего происхождения: ливонец неплохо владел всякой грамматикой, но не слишком вникал в чистописание. — Вот, пришло недавно, в июле. Спрашивал о вас, как обычно. Вы очень много для него значите... В полном изумлении уставившись в протянутый лист, Людвиг уже не различал мелькающих слов, пусть бы даже их в точности перевели на немецкий. — Как обычно?! Ах да, курьеры ведь узнавали... и вы отвечали, всё это время... Но как же я? Где его письма для меня? Их... не было? — Зная вашу занятость и слабое здоровье, он не желал беспокоить. Раздражённый связующим обещанием Мадсен положил руку на совершенно поникшее плечо и мягко повторил ещё раз: — Понимаю, вас терзает обида. Но, всё же, я уверяю: вы, действительно, значите для него очень много... даже больше, чем можете себе сознавать. Отмахнувшись от бесполезных увещеваний, молодой человек сглотнул подступивший к горлу комок и ощутил, как похолодело сердце, словно годами согревающий огонёк отлетал. Что же, обижаться он не вправе: родные-то и живым существом не считали, а тут спасли, позаботились — как о том лисёнке, диком звере лесном. Разве способен лисёнок скучать, волноваться, ждать кого-то, в общей почте конверты жадно высматривать? Нет у него человеческих чувств, не развиты. — Как раз через неделю я буду отсылать почту. Можете ему написать. — Написать... Что ж, господин Мадсен, я не смею просить сделать это за меня снова. Получив необходимые приборы, Людвиг присел за бюро и составил следующий текст. Уважаемый господин Калнини. Господин Ларс Мадсен избавил меня от многолетней тревоги за вашу судьбу. Беру на себя смелость ответно избавить господина Мадсена от завершительного доклада и лично сообщить о себе. Здоровье моё совершенно поправилось, недавно успешно получил магистерскую степень. Это было бы невозможно без вашего огромного неоценимого вклада, как воспитателя и попечителя. Сознаюсь, что на сегодняшний день мнил себя кем-то выше опекаемого в прошлом воспитанника — ввиду незрелости рассудка, но всем детским заблуждениям когда-то суждено развеяться. Остаюсь глубоко признателен за поддержку в трудное время и продолжаю молиться о вашем благополучии.

Магистр искусств Людвиг Матиас фон Гольцвальд.

Вернувшись из Шлезвига словно осиротевшим, молодой человек никому из своего окружения не сообщил о найденном Николасе: а чего детской наивностью позориться, после того, как семь лет рассказывал сказки? Да и не стало у них условий для ежедневного тесного общения. Он окончательно переселился из университета на частную квартиру, подыскал себе слугу и всецело ушёл в работу. В гильдии зодчества и ваяния его ожидало несколько проектов: трудоемкий особняк "рококо", с обилием внутри анфилад и украшенным причудливыми завитками фронтоном, и ещё частный пансион в эллинском классицизме. Сперва так и тянуло нагло плюнуть на все желания заказчиков и подготовить оба дома в стиле мрачнейшей готики. Но вынужденная работа над жизнерадостными образами всё же начала растапливать леденящую боль разочарования. Окончательно Людвиг вернулся к привычному деятельному бытию, когда принял должность адъюнкта и стал вести семинары по физике под началом профессора Иоганна Хеннингса. Шестнадцатилетние бакалавры, хоть и не слишком отличались внешне от молодого учителя, даже возвышались над ним порой, однако, с удовольствием вникали в натуральные опыты из дерева, камней, пружин и бечевы, по которым тот сам когда-то осваивал ньютоновские математические начала. Однако же, являлся он тогда просто временным подопечным, как нынче для него эти отроки, просто родню хотел поменять, вот и выдумал себе лишнего — сам виноват. Для юноши, разрывающегося между университетом и практикой, степень магистра могла бы стать завершающим шагом. Но все, кто, так или иначе, знал Людвига, подозревали, что ему захочется взлететь выше, поскольку пределом достижений для выпускника факультета философии являлась степень доктора. И действительно, он вскорости подал при ходатайстве ректората запрос в Прусскую академию механики и искусств, чтобы углубить образование по отдельным наукам для будущей диссертации. Вообще-то, ходатайство пришлось выпрашивать: его бы с радостью благословили даже в далёкий Париж, в Королевскую академию живописи и скульпуры, но только не в столицу соседней Пруссии — с угрозой новой осады из-за длительной войны с русскими и австрийцами. Но если уж выбирать было между несколькими заведениями Европы, то всего подходящей для достижения цели выглядела строительная механика, на родном языке и без лишнего транжирства на дорогу. А такие мелочи, как война и осада, целеустремленного магистра не особо смущали.