Глава 21. Долг неизведанный, неоплаченный

Уже описанному лицу нашего героя, в обрамлении густых, волнистых темнорусых прядей и с миловидными чертами, которые не портили даже часто надеваемые очки, мог бы позавидовать любой сердцеед. В противовес лицу, фигура Людвига после отроческих испытаний пестрила пороками. Перелом наградил сутулой осанкой, где-то застрявшим ростом, недостатком гибкости, общей физической слабостью и перекосом в плечах — впрочем, здесь костоправ сделал всё, что положено, иначе могло быть гораздо хуже. А к появлению устойчивых излишков на торсе уже привели кошмарные сновидения — хоть и отошли они со временем, однако привычку переедать, особенно на ночь, организм уже принял. И лишь тяга к прогулкам не позволяла расплыться до округлого толстяка. Сам же обладатель подпорченной фигуры испытывал по этому поводу противоречивые чувства. С одной стороны, он ненавидел большие зеркала, с другой — даже радовался. Непривлекательность с последствиями увечья создавала преграду против близких романтических отношений с женским полом в настоящем и будущем. Если уж произведшая на свет особа называла мерзким, пока переносил тяжёлое испытание, то каких "подарков" можно ожидать от других? Лишь только в воображении, занимаясь скульптурными образами героинь из разных сюжетов, или читая о них, Людвиг представлял себя могучим силачом, успешно защищал слабых, сражался за свою честь и любовь прекрасных дам, которые были прекрасны уж тем, что не могли причинить разочарование, подлость, обиду, связав близостью, или, всего ужасней, семьёй. Время, когда этот вывод был сделан, юноша уже и не помнил — возможно, в один из редких в том возрасте выходов в город хорошеньких ровесниц повстречал, а те с сочувствием инвалидом назвали. А, может, немного позже, когда настала пора ухаживать за противоположным полом, и пришлось задуматься о своих возможностях. Во всяком случае, когда походка уже исправилась, и однокашники, что принимали погостить на каникулах, сообщали о знакомых барышнях, нашедших его "интересным молодым человеком", он уже не обольщался и предложения помочь сблизиться всерьёз не воспринимал. При этом, сами друзья не сомневались, что фон Гольцвальд — умный, талантливый, порядочный, вполне достоин девичьего интереса, пускай не от всех подряд. Допустим, травма кое-где оставила след — а кто из них, телесно здоровых, достиг внешнего совершенства в этой вечной учёбе? И как может оставаться монахом юноша, который давно вращается в творческих кругах, да ещё ваяет там обнажённых дев? Да никак не может, ибо из города часто приходит поздно, взволнованным и на вопросы отшучивается — просто не хочет обсуждать свои амурные связи и нечего к нему приставать. Уже в пору службы Людвига адъюнктом, проректор, возглавлявший факультет философии, пригласил старших выпускников на званый ужин, который устраивал его сын со своей молодой женой в недавно построенном особняке. Подобные приглашения в свет и раньше случались, только молодой человек от них отлынивал, избегая встречи со своими родственниками. Однако в этот раз его подстегнуло личное участие в этом проекте французского барокко, одном из первых учебных поручений в архитектурной гильдии. Фамилия семнадцатилетнего помощника-подмастерья следовала по документам за двумя ведущими мастерами, и вознаграждение соответствовало скромному вкладу, но, всё таки, на конечный результат посмотреть хотелось. Все четверо были торопливо представлены дворецким, как студенты. Уже произведенный магистр не стал по мелочи пререкаться со слугой перед спутниками, которые отличались от него по званию лишь временно — защита Себастьяна ожидалась через две недели, а двое других также не собирались застревать в "действительных". Все юноши, даже включая разговорчивого Себи: темноглазого красавца, каким-то чудом прекрасно сложенного при своих оседлых, кабинетных увлечёниях, вели себя поначалу скованно, сидя вряд на одной длинной лавке, словно воробьи. Внимание Людвига привлекла стройная брюнетка в розовом платье с глубоким декольте и пышным кружевом на подоле и суженых рукавах, что восседала поблизости. Лицо её: белокожее, с выразительными, но резковатыми чертами, и сочно покрашенными устами, привлекало не больше, чем лица остальных дам, зато очертания головы, шеи, перетекающей в высокую грудь, напомнили мраморный бюст, который недавно изготовил знакомый мастер... "Могла ли она позировать Леонарду? Вроде как, он немного вхож в светское общество". — думал молодой человек, полагая, что пристальный взгляд через рамки со стёклами не очень заметен. — Герр студент, вы сейчас съедите меня всеми четырьмя глазами... — хохотнула брюнетка и презрительно фыркнула. — Почему бы вам не порассматривать кого-то себе под стать — вон, ту, например! — и она указала на даму вдалеке, слишком упитанную и приземистую для выбранного пышного фасона. Людвиг, сконфуженный, отвернулся. Когда гостей пригласили к столу, прибыл сам проректор и хозяин представил гостей из университета поименно и призвал публику торжественно поздравить одного из соавторов их дома с успешным получением учёного звания. Под конец ужина язвительная барышня переместилась и заняла место прямо напротив фон Гольцвальда. Кажется, она поморщилась, глядя на поедание кремовых пирожных и фруктов, поданных на десерт, и жеманно закрыла глаза веером. — Вы всё же можете попробовать ко мне посвататься. И, возможно, вам не откажут. — Что-о?! Услышав томные, протяжные реплики, Людвиг слегка опешил и поспешил закончить с трапезой, ибо от таких реплик и подавиться недолго. Кажется, вытянуть непредсказуемые светские беседы тяжелее, чем философские баталии и магистерский диспут... — Мне показалось, я вам не слишком приятен, фрейлейн. Неужели вас совсем не волнует, кто просит вашей руки? — хмыкнул он, вытерев губы и опуская свёрнутую салфетку на стол. — Вы, очевидно, слишком далеки от светских правил, магистр фон Гольцвальд. Какая разница, приятны вы мне или нет? Вы показались приятны моим родителям и, если что, я готова благосклонно принять их волю. В тот момент, когда его синие глаза, на тот момент лишённые прикрытия, насмешливо сверкнули, а мягко очерченные губы растянулись в обаятельной ухмылке, фрейлейн запоздало оценила, что созерцатель вполне пригож, а дурная фигура как-то стерпится, если принимать у себя раз в полгода, как маменька. И добавила с обольстительной улыбкой.— Кто знает, возможно, их воля совпадёт с моей... — А мою волю вы узнать не думали? — О, я прекрасно умею читать мужские взгляды! В придачу, вы честолюбивы и, наверняка, мечтаете о красивой супруге... — Я прошу извинить, фрейлейн, за мой обманчивый взгляд ваятеля: дело в том, что вы напомнили один знакомый бюст. Но даже если бы меня под дулом принуждали на вас жениться, я бы лучше предпочёл быть застреленным. Девица обиженно вспыхнула, процедила нечто уничижительное и немедля выпорхнула из-за стола. Когда они забрали у дворецкого плащи и вышли на улицу, Себи кашлянул и нарушил угрюмое молчание. — Таковы обычаи, Вигге. Женщина может сказать нам любую гадость, а хамом считается мужчина, который её осадит. Но лучше вовремя нахамить, чем холодной дуре на крючок попасться. Людвиг отмахнулся: — Себи, она всего-то напомнила о том, что очевидно любой, даже умной. Жаль, что ещё нельзя написать на лбу про невозможность брака, чтобы просто проходили мимо. — Не понял: что очевидно? Девица восприняла нас, как скучных протирателей штанов, и по этой причине лишённых телесной плоти. Потом ты уставился на неё, и, судя по реплике, она придралась к телосложению и очкам. Так пускай же до морщин ко всем придирается. Хватает милашек без ерунды в голове, и если поискать, их гораздо больше. Но зачем же так категорично отрицать брак? — Я должен ещё кого-то искать? Себи, у меня докторская диссертация на носу. Мне что, делать больше нечего? Себастьян похлопал его по плечу и задумчиво растрепал свои блестящие, русые локоны с золотистым отливом: голове думалось гораздо свободнее без напудренного светского куафюра. — Ладно, не буянь — сами найдутся. Я даже помню пару милых особ, смотревших на тебя с заметной симпатией. Но если ты вздумал ставить карьеру выше семейного счастья, расскажу тебе про одно исследование... Провёл его один английский рыцарь Мэтью Хейл. Называется: "Первоначальное происхождение человечества, рассмотренное в свете природы". Сей пытливый рыцарь утверждал, что посредством действенной воли и намерения человек произошёл от некоего примитивного существа к разумному и действующему, и каждое следующее поколение развитей предыдущих. А это значит, что умники, вроде меня и тебя, просто обязаны, ради дальнейшего развития человечества, передавать свой разум своим потомкам, действенной волей и намерением! Понял? Уже договаривая, Себи заподозрил, что проспорит. Вообще-то, в учебных диспутах юноша мастерски вынимал из рукава всякие учения в качестве блестящих аргументов, и даже этот остряк с ним тягался с трудом, ибо зодчество и скульптура просто не оставляли времени копаться в мелких трактатах. Но, сейчас, в пресловутом личном, Себи угораздило забрести не совсем туда и друг его размажет в два счёта, причём на свою же упрямую голову... Людвиг остановился возле залива, что разделял части города, вдыхая свежую смесь пресной болотистой тины и пробивающегося издалека морского бриза. Ему подумалось про запрошенную поездку в Берлин: сухопутный город, омываемый одной лишь рекой. Ну да и пусть сухопутный: с этими бесконечными водными просторами расстаться легко, тоскливей будет без дружеских споров. — Послушай, Себи. Я не знаю, как там развилось человечество. Но мои родители читали одни газеты и катехезис, полагали, что Вест-Индия столица Индии и впридачу безграмотно отдали всё семейное состояние какому-то мошеннику. Спроси меня, как я мальчиком пристрастился к наукам и лепке, и ничего торжественного не услышишь — просто наивно хотел быть лучшим, чтоб меньше унижали. Единственное, что сам не пойму: как уродился у них столь живучим? Только, всё равно, чёрта с два я бы выжил и понял, как нужно правильно жить, если б не явился Николас. Он тогда много помогал и воспитывал. А теперь... кто же я сам, по-твоему? — Непрошибаемый упрямец с языком длинным... — Себи с досадой швырнул камушек в воду. — Если точнее, начинающий лектор, наставник. И я доволен этим не меньше архитектурной практики. Людвиг швырнул следом, пустив круги наполовину ближе. — Подлинной женской симпатии мне достичь не дано, как и твоего броска. Так зачем носиться за непонятными девицами, искать любви, унижаться, сносить лицемерие, когда десятки неродных подопечных могу воспитать? — Ох, Вигге, тебя убеждать — легче вместе с камушком утопиться... Хорошо, я отстану, с потомками и даже любовью, пока не защитишь доктора. В конце-концов, для плотской стороны вопроса у тебя есть натурщицы. — Хватит уже выдумывать! Натурщицы мне нужны только, чтобы ваять. Ответчик густо покраснел, вспоминая, в какие щекотливые состояния повергали его раздетые барышни, приглашаемые в скульптурную гильдию... Их лица во время сеанса подчёркнуто хранили усталость и скуку. Но ему от напряжённого созерцания обнажённого тела, особенно с совершенными пропорциями, часто становилось не по себе, и тогда застывший женский взгляд оживлялся ироничной усмешкой. — Погоди, что значит "только"... Не понял, ты... Но ведь я считал... Прочитав по отведённому взгляду ответ, Себастьян возмущённо округлил глаза. — Тебе уже двадцать лет, Вигге!! То бишь, Dominus Magister artium, Людвиг фрайгер фон Гольцвальд... Сколько ты собираешься "только ваять" — пока не постареешь? — Чёрт подери, Себи! Я помню, сколько мне лет! А насчёт плотской стороны — я слушал курс анатомии. Если моя переломанная спина представляет хоть какую преграду — я не желаю позориться. Допытался, доволен?! Dominus Magister artium... Молодой человек схватил раздражённого Людвига под руку. — Нет, вообрази, я не доволен, что мой друг теряет молодость, боясь позора! Вспомни, как впервые верхом поехал, рискуя доломать себе спину! И ведь ездишь теперь! А между нами... хм-м... это почти тоже самое. Себи на миг осмотрелся, чтоб разобраться, насколько они далеко от того приметного места, где сам обрёл мужской опыт в неполные восемнадцать. Вообще-то, влюбчивый и обаятельный юноша всем однокашникам нагнал туману, чтоб думали о взаимной плотской любви с некой прекрасной девой, вольной от предрассудков, а, на самом-то деле, возмужал за деньги с опытной жрицей по решению папеньки. Эйтинский чиновник нагрянул по службе в Киль, а проректор ему посетовал, что весьма способный студент стал излишне отвлекаться на сонеты и отлучки в город. Вот и решил родитель приструнить по своему разумению бесцельные щенячьи гонки за всякими юбками из порядочных, чему сын, в принципе, благодарен остался. — Куда мне ещё идти? — Увидишь. И нечего строить из себя великого знатока анатомии — ты её для скульптуры по верхам изучал. Пройдя недолго в молчании, юноши остановились возле дома с затейливой, кокетливой вывеской, предлагающей приятный отдых и банные омовения. — Вот здесь найдется хорошенькая и внимательная кобылка. С той разницей, что тебе придётся объезжать как-нибудь одному, с меня — расходы. А если между нами — я начинал так же... — со вздохом Себи открыл карты. Открыл бы, может, и раньше, да только самый близкий друг был единственный, кто про сами увлечения выслушивал охотно, а о плотском никогда не расспрашивал. Ох, знал бы тогда, с чего взялась тактичность... — Если собрался оплатить некой даме опыты с моей кривобокой тушей, хоть не называй её кобылкой... — пробурчал недовольный Людвиг, уже догадавшись, куда его завели. Обычно дерзкие затеи Себастьяна принимались им, если не безусловно, то добродушно, уж точно. — Вот же, щепетильный зануда... Смею заметить, моя грубоватая метафора поприличней твоей самокритики. Идём. Себастьян оставил "новобранца" в прихожей, а сам пошёл к мадам просить поделикатней девицу и далее пояснял той с глазу на глаз, какие особенности нужно учесть. Но когда минут через десять устроитель жизненно важного события спустился вниз, уже никого не обнаружил. Выскочив на улицу, молодой человек досадливо оглянулся по сторонам. Несостоявшийся "новобранец", хоть и бывал частенько неуклюжим, в случае надобности приятно удивлял стремительной ходьбой, и сейчас, кажется, превзошёл всё для себя возможное. — Помни, Dominus, должок за тобой. Вот разберусь со своей защитой, и придётся тебе исполнять с процентами. — подмигнул Себи, встретив на следующий день беглого адъюнкта после семинара. Однако, судьба немедля избавила Людвига от исполнения деликатного долга на неопределенный срок. В тот же день на почту университета пришло положительное решение из Берлина относительно его дальнейшего обучения на ближайшие год-полтора. Всего пару месяцев на срочное завершение начатых в гильдии проектов оставалось до путешествия. Какие уж тут проценты, когда всё бытие отныне посвящено законам натуральной философии в зодчестве и ваянии!