Глава 22. Упадок снаружи и тьма внутри

За день до отбытия в прусскую столицу, закончив со всеми делами и сложив багаж, Людвиг верхом проехался до противоположной университету окраины, чтобы напоследок посмотреть на свой бывший дом. Ещё три месяца назад, ему, студенту, запрещалось ездить верхом по окраинам в одиночку. Но даже перестав быть зависимым от наставников, молодой магистр по привычке уважительно соблюдал запрет, когда получалось. Вот и сейчас, его слуга Михаель вместо полезного труда над обедом следовал чуть поодаль. Извещать о визите и заходить внутрь с пресловутым докладом по-прежнему не хотелось. Просто перед отъездом из города задумал проверить: ушла ли боль отверженности за эти годы. "Кирпичный, двухэтажный, в голландском классическом стиле, приукрашен итальянским барокко... Светлая отделка окон и пилястры на парадных дверях давно ремонта просят". — взглядом мастера оценил он со стороны следы благосостояния прадеда на закате прошлого века. Людвиг спешился у забора напротив бокового крыла, где можно было заметить сарай, место заточения Ники, и чуть дальше — окно его заточения, с которого, на удивление, таки удосужились снять доски. Темнеющий оконный прямоугольник, обрамлённый рамой, отпугивал, словно зловещая дыра в бездну. "Притупилась, но не ушла" — сделал юноша неутешительный вывод и, уже обратно тронув поводья, с грустью отметил отсутствие грозного лая. Бруно, единственный, кого приятно было бы здесь увидеть, вряд ли мог, по его убеждению, стать долгожителем на столь паршивой службе. Жаль, не хватало сил попрощаться с ним, уходя... Правда, предположение было верно лишь частично: кобель овчарки, действительно, не стал долгожителем. Как и всякая душа собаки, душа Бруно тоже нуждалась в вожаке, просто проводив своего первого и главного в зловещем деревянном ящике, пёс не слишком торопился доверять кому-то ещё. Двуногих вокруг много водилось, но хотелось подчиняться такому, чтоб не только совал еду, а был сильным, подчинял своим рукам разные вещи и чтобы страхом не вонял. Но всё как-то не было поблизости годных. Кормят за свою охрану — уживёмся как-то. И вот, подвернулся было отличный тип, пропахший смолой, деревьями и железками... Только, похоже, в этом доме всех пристойных двуногих принято куда-то прятать — не в ящик, так за дверь. А сам Бруно опять это безобразие допустил — осрамился, как ручная болонка. Притом, мелкий друг "смоляного" оказался кое-на-что способен. Вообще, если присмотреться, принюхаться — так и с грязью возится по делу, и страхом не слишком дохнул, когда на спину влезал, чтобы вместе вызволять "смоляного". Однако, сразу после этого 'мелкого" тоже заперли. Вот там уже лодыжку прокусить удалось: лошаднику, что окно закрывал. Да только вызволить не вышло и жить стало невмоготу: вместо положенной тёплой миски оставшиеся невразумительные существа швыряли издалека, что попало. Конечно, пока от "мелкого" бедой веяло, нужно было терпеть, а то вдруг послужить выйдет? Но когда и тот испарился, чутьё подсказало, что раз отсюда все приличные двуногие исчезают куда-то — значит, пора бежать. Вырванная с крюком цепь, конечно, изрядно мешала искать постоянное убежище, но после долгой, терпеливой беготни ему таки приглянулся высокий и большой человек за изгородью. Прочую проверку на схожесть с "первым" и "смоляным", вроде, тоже прошёл: бесстрашно поманил в свои таинственные владения, где укрощал огнём всё подряд, и мигом освободил от тяжёлых оков, прицепив на шею что-то сносное. Так и начал Бруно свою новую службу в доме зажиточного кузнеца, где последующие пять лет исправно охранял ораву детей с хозяйством, а дух испустил в полной благости, наблюдая, как найденный вожак трудится возле горячего горна. Читатель вряд ли сомневается, что чутьё Бруно не подвело — впредь в особняке фон Гольцвальдов подходящей для его высоких запросов фигуры не завелось. И с каждым годом обстановка становилась всё хуже. Неотвратимо надвигающейся потери заложенного из-за мошенника дома как-то удалось избежать. В конце 1753 года в Бремене скоропостижно скончалась родная сестра Иоахима, не оставившая ни прямых наследников, ни завещания. Правда, женщина прижила какую-то приютскую девку, которая собиралась чего-то требовать, но тут озверевший от бесконечной экономии Иоахим всех удивил, на местах сговорился с шустрым законником по наследным делам, расплатившись прибылью. А загадка предприимчивости пряталась в одной книжке на чердаке, где был свалены ненужные вещи от двух, ныне покойных, родственников. Что первая жена всяким хламом жилище и голову забивала, что собственный папаша его: по словам покойной матушки, от заумной головы и на дуэли погиб. Как-то давно сыновьям название приглянулось: "Книга призраков" (угораздило ведь благопристойную барышню такое читать), и они обнаружили, что под твёрдой обложкой нечто грохочет. Доверчивым мальчишкам шести и семи лет, притащившим этот учёный бред, можно было и дешёвую дребедень подсунуть, а Людвигу — так вообще необходимо. Только взрослую супругу-то дешёвкой не обманешь. Пришлось предъявить ей оттуда несколько побрякушек, а вот остальное: Лаурин портрет, колье и несколько брошей Иоахим припрятал... в каком-то стихийном протесте. Уж больно беспардонно лезла тогда Маргарета в его альковные дела, насмехалась. Дескать, обычно мужчины бегают налево за удовольствием, а ты, мой дражайший, за кошельком. Что ж, по результату не поспоришь — однако толика мужского удовольствия в этом побеге всё же была, принадлежала только ему, и никому больше. Оказалось, не зря припрятал: по вине этой дурёхи кошелька-то всего лишились. И вот, пожалуйста: и колье послужило на выгоду: сперва тихо заложил, а потом также тихо выкупил. Деньги-то у них протекают, как через сито, а припрятанные драгоценности — вечны. Однако, не вечной оказалась семейная благость. Выпестованный любимец Генрих, родительская надежда и будущая опора, на чьё домашнее обучение было потрачена уйма средств, приобрёл к юности привлекательную, утонченную внешность и ладную стать, но в придачу заимел совершенно скверную репутацию злоязычника, бездельника и хулигана. С таким багажом на приличной чиновничьей службе никто не ждал, а вот по поводу службы военной велись бесконечные споры. Мать всячески препятствовала устройству сына в любой полк. Её протест достиг апогея, когда Генрих сам попытался, верой и правдой, найти свободную вакансию в герцогской гвардии. Она разыскала начальство и попросила беречь её нервно возбудимого мальчика от всяких стычек, ибо фехтовать обучили недостаточно. Не так, чтобы участие в дуэлях являлось необходимым условием службы — скорее, наоборот, но в месте изнеженному просителю было отказано, и никакая протекция уже не помогла. Маргарета с уверенностью заявляла, что для сыночка найдётся призвание менее хлопотное, а то и невеста со связями и богатым приданым. А Иоахим всё сильней раздражался и всё чаще заглядывал в свой секретный тайничок с крамольными мыслями. Говорили ему, от Марго счастья в жизни не будет. И как напророчили: втравила его в бедность, а с бедностью и женскую прелесть вконец утратила. Да ещё с потомством беда — одно разочарование и никакого почтения. Собственный после увечья негодящим стал и даже дома не показывается: ну да что с калеки взять? Но даже общий, младшенький, бесполезным истязателем вырос, гордиться тоже особо нечем. А что, если с той, первой судьба сложилась бы лучше? Ведь Лаура и пригожей была, или так с молодого портрета кажется... И сейчас, пока "негодящий" оценивал свои чувства при виде знакомых окон, за ними происходила очередная семейная сцена, которые за последнее время участились. Накануне молодой фрайгер Генрих так "возбуждённо" погулял с какой-то весёлой компанией, что всё закончилось дракой с ночной стражей. Вызволить его, уже успевшего угомонится в полицейской управе, стоило больших уговоров и материнских истерик... — Скажу вам так, фрайгер фон Гольцвальд... — вздохнул шериф полиции. — Отпускаем без судебного следствия в последний раз. Слишком засиделся ваш сынок на домашнем образовании. Его выходки сможет исправить лишь военная служба, и желательно там, куда ещё не дошли вести о предыдущих подвигах. Да, при владельном герцоге, в России. Парень у вас для капрала — хоть куда, как образумится, ещё и карьера пойдет, глядишь... — Служить под началом самого Карла Петера? Что я слышу! Вы предлагаете мне уехать за море, куда матушка не доберётся проверить мою постельку? — Генрих высокомерно изогнул красивые, тонкие брови, услышав от отца торжественный призыв готовиться к службе. Вообще-то, полгода назад перспектива отъезда в другую страну бесконечно бы обрадовала юношу, но с некоторых пор вызывала затруднения. Существовала одна особа, с которой не очень-то хотелось прощаться — разумеется, это не папаша, которого Генрих почти в открытую презирал, и уж точно не мать, которую ненавидел до глубины души и считал личным врагом. — До отъезда в полк я бы хотел получить свою долю наследства — раньше, чем стану совершеннолетним... поскольку... поскольку собираюсь жениться! — О дорогой... с полком ещё нужно обсудить... Но женитьба... как! Из какой она семьи? Фрайгеры или выше? Мы знаем её? Бледные щёки сорокатрехлетней фрайфрау слегка порозовели от главной новости, от которой даже унизительный ультиматум прошёл незамеченным. В её глазах сын выглядел завидным женихом, и никак иначе. — Я мечтаю покинуть вас, матушка — это больше не обсуждается. А невеста моя не совсем из вашего круга... Разве что папенька мог бы видеть. — хитро ухмыльнулся юноша. — Ты, разумеется, понимаешь, что девушку не дворянского рода может оправдать лишь высокий достаток... и хорошее воспитание. — назидательно произнёс Иоахим. Хотя, в отличие от супруги, не слишком тешил себя надеждой: ну кому там понадобился их молодой скандалист, разве что дурнушка приданым откупится... — А её вообще не нужно оправдывать. Она самая превосходная шлюха из всех, кого я знал! — хохотнул Генрих, довольный произведенным впечатлением. Мать покрылась пятнами и в полуобмороке осела в кресло, а отец сперва потерял дар речи, но тут же начал трясти насмешника за плечи. — Кто?! Ты... Как... как ты смеешь!! — Я всё равно поступлю по-своему! И не вздумайте за мной ходить по пятам! Продолжая смеяться, Генрих выскочил из дому и поскакал в центр города, с ветерком обогнав степенно едущего брата — просто не заметил его, думая лишь о своём. Да и чего уж там, Вигге-Людвиг давно был вычеркнут из его мира, как и родители. Можно лишь с болезненной неохотой вспоминать те времена, когда это казалось значимой потерей...