Глава 23. Генри, удушенный любовью

Семь лет тому назад Генри с унынием смотрел через мокрое стекло в учебной комнате на мерцающий вдалеке черный мотылёк кареты, в которой профессор увозил брата Вигге куда-то в мир, полный живых, интересных людей. Мать немедля обняла его ласково, прося не огорчаться — ведь они в этих университетах ничего не понимают в способных мальчиках... А внутри него закипала досада: какой он способный мальчик, если послушно матери угодил, а себе напортил? Да и мать, похоже, издевается: нет у него никаких умственных способностей, не развились! И профессору, и учителям домашним он говорил прямо, что не станет следовать примеру Людвига — не хочет и не умеет. А теперь и подавно развить не выйдет: учителя к нему больше ходить не могут, матери глубоко наплевать, сын учится или нет. Отцу так вообще на всё наплевать. Хоть бы выпорол разок, что ли — все мальчики обсуждают порку, а ему и сказать нечего. Но раньше казалось, можно и не слишком развитым жить, слушать тех, кто считается умнее. Только нет, похоже, не всегда. Он ведь открыл рот, чтобы пожелать Вигге удачи, выздоровления — так советовал профессор, с которым так понравилось говорить: так доходчиво ему объяснял, где ошибся и как друзей вернуть. Так объяснял, что, казалось, даже своим блестящим разумом поделился. Подросток даже от себя успел придумать, что не просто пожелает, а извинится — вроде бы, есть за что. А потом попросит навещать иногда: заодно к профессору за советом заходить будет и приятелям тем самым докажет, что они с братом помирились. Но... перехватил он этот пристальный, выжидающий материн взгляд и ляпнул нечто обидное, по привычке. Они ведь каждый день внушали, что Вигге не положено радовать и вкусно кормить: всех обрёк на хлопоты, потом злодея освободил и прощения просить не желает. И, вообще, какой-то злющий стал: Генри накануне предложил ему втихаря пирожки носить, если извинится только за своё лихачество хлопотное, а тот в стену хмуро уставился, велел пирожком удавиться и дверь за собой закрыть. А стоило ли слушаться родителей, вообще? Ну ведь точно не лучшие люди. Ругаются без конца из-за потерянных денег, отец прямо говорит матери, что дура она, а та в ответ называет ничтожеством. А ещё заставляют вместе молиться — вот же занудное враньё: зачем вещать о своей любви к ближнему, если ближнего желаете чертям отдать? Хотел уж было отделаться: так и сказал им, что раз не выходит быть хорошим христианином, то нечего Господа в дураках держать — посмеялись. И вот, чтоб не смеялись с него, Генри их нарочно опозорил перед профессором. Да вообще, надо было им наперекор пирожок наказанному отнести: тем более, оказалось, что в личных неприятностях вины того нет. Опротивели они ужасно — уехал бы сам с радостью, если б только дали возможность! Вместо этого, в угоду ничтожеству и дуре, Генри потерял столько умных людей сразу. Брат посмотрел сквозь, будто на стеклянного. Профессор, проходя мимо, смерил строгим взглядом и велел не являться, пока не поумнеет. Сказать приятелям больше нечего. Досада клокотала внутри, готовая выплеснуться наружу. Разумеется, они там ничего не понимают. Только его уже никто не ждёт на кафедре, чтобы выслушать, дать книгу или совет. Ну и Вигге... пускай хлопотный, огрызался, освободил злодея и гулять больше не может. Зато способен умно изъясняться, а не без толку обнимать. Дитрих и Пауль бросили, кажется, раньше, чем случилась бедность, а теперь им и вдвоём неплохо. Завтра снова пробегут мимо дома, а за ним не зайдут. Генри остался совершенно один, с этим одобрением и объятиями, и отвращение переполнило до распирающей тошноты. Он резко дёрнулся из-под рук и... взаправду стошнил недавно съеденный слишком сытный обед прямо на материны кружева. После этого он вырывался всегда, но уже не задумывался так надолго, чтобы до срама. Сразу же на следующий день, от осознания беспросветной скуки, Генри решил опробовать последний совет профессора: побольше читать. Но вот беда, с рекомендуемой детской литературой в доме было сложно, да и взрослая пылилась на чердаке. Отец однажды сказал кому-то из учителей немецкого или французского, что и так им платит — вот пускай сами дают детям всё, что необходимо по словесности. Те приносили сперва всякие сказки, потом те самые занимательные похождения, про путешественников и рыцарей. До заумных размышлений у Генри не дошло. Застопорилось всё на истории про некоего Робинзона, что попал на дикий остров. Сходу расплакался тогда и заявил месье, что брат его уродился с гениальным мозгом, а он — обычный мальчик, да ещё и младше на десять месяцев. Ну не дано ему вникнуть в рассуждения какого-то английского работорговца о своём бытии. Построил себе домик из корабельных обломков — молодец, чего тут рассуждать. Но въедливый, ехидный месье возразил, что учить их начал одновременно с Дитрихом фон Герцем, тот младше ещё на полгода и не стесняется спрашивать, если что непонятно. А потом притащил мудрёный философский трактат, чтобы Вигге своё понимание изложил. Вроде как, опытные учителя так проверяют учеников на врождённую гениальность. И надо же, в кое-веки не справился этот умник! Как пояснил учитель: он тоже мальчик с обычным мозгом, просто способности развивает весьма усердно, что есть надёжнее гениальности. Тем не менее, в дело вмешались родители и пресловутые десять месяцев пришлось всем учесть. Однако даже через год после брата читать и писать сочинения Генри всё равно ленился: списывал из его старых тетрадей по несколько отрывков, лишь бы отделаться. Разве мог тот легкомысленный лодырь, вечно готовый завопить или пустить слезу, притом склонный к общению, представить, что несколько лет спустя возжелает запираться за дверью с чтением — ради развлечения, обретения собственного ума, да и, чего уж там, повода, чтоб никто не трогал! Поскольку рассуждения о морали и бытии сперва представляли сложность, двенадцатилетнему отроку пришлось начать с чувственных, любовных историй. Оказалось, что Манон Леско и кавалер де Грие, и многочисленные яркие героини мадам де Лафайет — свободно мыслящие личности, порой смело нарушающие запреты, неплохо заполняют пустоту в голове. И уж точно развлекают поприятнее матушки, всерьёз предлагавшей сидеть при ней компаньонкой и зачитывать происшествия из газет, пока она сорочки латает. Толковые пояснения всяких предрассудков из когда-то найденной "Книги призраков" отучила от боязни засыпать в темноте. Потом он попытался вникнуть в научно-философскую поэму "Опыт о человеке" и по-своему переделал старое сочинение, которое однажды списал готовым. Очередная заброшенная находка в виде ежедневника своего прародителя, также носившего имя Генриха фон Гольцвальда, стала ему бумажным приятелем. Никогда не виденный дед, будучи юным, вёл интересные, вольнодумные наблюдения об окружающем бытии и выражал желание служить в прусской армии. Эх, знал бы, что погибнет молодым, его сын вырастет ничтожеством, а одноименный внук станет бестолковой, зависимой игрушкой! — сокрушался читатель. Спустя два года вернувшиеся с неохотой репетиторы ожидали найти безнадёжно запущенного четырнадцатилетнего ученика, ещё более отсталого, чем был. По математике ожидали не зря — он никак не продвинулся и забыл даже то, что знал. Зато в географии оказался успешен: подолгу карты рассматривал. Но главный прорыв случился в словесности. Речь отрока стала грамотной, витиеватой и остроумной... При этом, его остроумие поражало какой-то яростной, болезненной злостью, не имеющей выхода. Он был злой на всех: на мать, душившую бестолковой заботой, на отца, который оставался ко всему безразличен, но время от времени требовал необычайных успехов, на благополучных приятелей, так и не пожелавших сближения. А с некоторых пор с особенной злостью поминал бежавшего Людвига. Три года подряд Генри бесполезно ожидал его хотя бы на каникулы, чтобы, наконец, объясниться и рассказать о себе, ведь его-то не пускали никуда гулять одного. Вскоре после третьего лета, уже став юношей, независимым в передвижениях, он отправился в университет. Что, если Вигге по-прежнему не может ходить без своего плуга, поэтому домой тяжело добраться? Пускай уж узнает, что братец его поумнел, возмужал и готов общаться без глупостей. Шестнадцатилетний Генрих проник в университетские владения, но незнакомца остановил привратник и попросил вышедшего из библиотеки студента, чтобы тот как-то связал фон Гольцвальда с посетителем. В этот момент некий юноша стремительно проходил через двор во главе компании однокашников и что-то весело им рассказывал, жестикулируя. — И тебе нужен фон Гольцвальд? Ну так беги за этой звездой философского факультета! Как раз тащит пояснять про свои искусства. — белобрысый парень указал в сторону компании скрученной в трубочку тетрадью, словно генеральским жезлом. — Где он? Какую звезду? — Да который невысокий, посередине. Ты ведь на Афину пришёл поглазеть? — Я, вообще-то... поговорить хотел. Наедине. Одетого в скромный бежевый камзол Генриха смерили оценивающим взглядом. — С ним из гильдии зодчих вчера уж поговорили — на латынь опоздал. А через час — немецкое красноречие. Вы, городские, считаете, что если студент на каникулах сотворил шедевр, так он круглый год готов к разговорам? Не-не, пора нашему маэстро нанимать импрессарио... Поблагодарив строгого студента, гость сделал вид, что раздумывает, но тут же тихо исчез в воротах. Визит оставил только две приятности: его самого сходу приняли за солидного ценителя искусства, а ещё, со своими шестью футами и статной фигурой он таки превзошёл этого недомерка раскормленного... ай да забавная неожиданность для родителей будет, они ж ведь так на изяществе помешаны! Но вот как теперь с ним говорить, пока непонятно... С тех пор Людвиг так и не отозвался и досада о потерянном перекрылась обидой. Он, Генри, значит, один томился в гадюшнике, сожалел об их ссоре — а этот звёздун просто из жизни выкинул его и забыл! Вздорный, злопамятный, тщеславный выскочка! Надо сказать, с недавно сожженным матерью письмом из университета девятнадцатилетний Генрих провернул двойную игру. Сам тоже успел ознакомился, только в камин швырнуть не решился. Хотя очень хотелось: папаша ему и так ставил в пример сыновей своих знакомых, ещё не хватало, чтобы братца-инвалида поставил. Но подразнить её презабавно вышло... — Собрались от супруга спрятать новость? А что ж так... утешился бы магистром. Генрих поцокал языком, выйдя из-за портьеры к камину, заставив мать испуганно отскочить, и махнул рукой. — Да ладно, жгите уже. Просто заплатите за меня карточный долг — и я отцу не скажу. Но меня гложет любопытство... Отчего ж вы сами не желаете погордиться успехами своего старшенького? — Хорошо, дорогой, хорошо... Сколько? — Всего десять талеров. Но вы не ответили на вопрос, матушка. Людвиг всегда был плох — ещё до того, как убился на лошади и помог слуге убежать. В чём же разница между нами? — Хмм... Поскольку ты уже достаточно взрослый, милый, придётся сказать. Когда родился Людвиг Матиас, мы с фрайгером фон Гольцвальдом были в несколько дурных отношениях. Мне вспоминать об этом невыносимо. Маргарета нервно отдирала от пальцев прилипшую сургучную печать Христиана Альбрехта. Она легко обернула на свою пользу вероломство мужа, точно предугадала с короткой памятью этих гамбургских клуш. Но не предусмотрела того, что её драгоценное дитя станет задавать столь враждебные вопросы. О, как же хорошо было жить без этого приблуда, не видя и не слыша! — А к моему рождению, выходит, всё наладили? Как интересно! — молодой человек непринуждённо облокотился своим вытянутым, стройным телом о секретер. Эх, показать бы маменьке, что скрывает супруг, отношения времён первенца вернулись бы точно! Обнаружился недавно в днище кабинетного стола укромный тайник, где папаша хранил какие-то побрякушки помимо основного. А началось с того, что Генри, придя просить очередных денег, заметил под расчётной книгой бархатную плоскую коробку и задал очередной неудобный вопрос. О том, что сын уже не тот маленький, простодушный дурачок, однажды бездарно отдавший целый клад в книжной обложке, отец явно не подумал, как прозевал его взросление в принципе. По выданной отцом версии, коробка досталась после умершей тётушки и будет продана ради подарка матери на праздник. Молодой человек, разумеется, "охотно поверил" и обещал сохранить секрет, а потом, будучи один дома, разыскал тайник и открыл булавкой, как вычитал в одном романе. Ценности там тоже нашлись, конечно. Только в самой коробке оказался женский портрет, который вряд ли можно легко продать. Кроме того, сестрин молодой лик тайком от супруги не держат. Но даже если держат — тётка всю жизнь знать братца своего не хотела, а тот называл её пустоцветом, уродиной... А чтоб такую кралю назвать уродиной, нужно убиться головой и причинным местом сразу. Её черты кого-то в памяти навевали, но среди кильских знакомых юноша не мог найти подходящую даму. Скорее всего, это некое увлечение холостых времён в Гамбурге. — так он предположил, и решил предоставить отцу спокойно предаваться воспоминаниям юности в унылые сорок с лишним, а себе отметил на крайний случай местечко, где можно хорошенько разжиться... — О, ты — дитя любви, мой мальчик. И очень тяжело достался мне, с удушением. — ответила тогда мать на язвительный вопрос, чем вызвала у сына очередной всплеск злой досады. — Потрясён и трепещу...— молодой человек похлопал в ладоши и рассмеялся матери в лицо. — Это всё ваши трудности — не мои! Почему я за них страдаю? Вы меня лишили кадетской школы, словно увечного — разве я так плохо сидел в седле? Потом выгнали фехтовальщика за небольшую царапину — единственные обожаемые уроки! В гвардии вообще выставили конченым идиотом!! — О, сынок, мне так жаль... — Маргарета скорбно поджала губы, как и всегда, когда слышала от своего дорогого мальчика неблагодарные слова. Что ж, пускай обижается, капризничает — что эти капризы по сравнению с беспокойством за единственную жизнь, которая для неё что-то стоит! Генри уже подобрал со стола деньги и выходил, он добавил ещё реплику: — Дитя любви?! Удушение? Да вы меня кругом задушили!