Глава 24. Ведьма со швейными ножницами

Фраза о женитьбе вылетела у Генриха необдуманно, по шалости, чтобы взбесить родителей. По правде, он до сих пор как-то не думал, чтоб сочетаться браком. Как и не представлял, как отобрать свою Ирми навсегда у хозяина, отправиться с ней в далёкую Россию и представить сослуживцам, будучи бесправным капралом. Но уж теперь придётся подумать. Обдуваемый в пути осенним моросящим ветром, молодой человек осознал, что просто выплеснул дерзкий порыв последних четырёх месяцев — да и в шалости не было ничего смешного, на самом деле. Женские тела он пользовал уже больше двух лет — чувственные романы быстро подтолкнули к собственным плотским ощущениям. Но в этой Ирмине было то, чего ему с детства никогда не хватало: умиротворение и спокойствие. — Вы можете быть спокойны... Я никогда не понесу. — даже это, вроде бы, не слишком приятное для женской особы, она произнесла в их первую встречу без дрожи в голосе. Поначалу молодому повесе было глубоко плевать — с каких это пор бабьи последствия являются заботой разовых потребителей? Вроде, ему и сейчас плевать, но как-то иначе: раз не способен толковое воспитание дать, так чего заводить приплод? Чтобы дать жизнь очередным дурам, ничтожествам и дебоширам? Только вот начинаешь невольно думать, что там творили с незрелой, малолетней сиротой, перевезенной первым сутенёром из родного Киля в какой-то порт, а вернувшейся оттуда потисканной всей мужской половиной человечества. А ещё думается о том, что падшая шлюха когда-то была обычной, невинной девчонкой, чей отец, мелкий ремесленник, по навету попал в тюрьму, а мать сгубила чахотка. Вроде, и радоваться надо, что её двадцать один были намного паршивей, чем его девятнадцать — а не выходит. Вот никогда бы не подумал, что способен сожалеть о чьих-то злоключениях, кроме собственных. Зацепила его Ирми этой лёгкостью принятия всех напастей своих, как будто знала, что ему взвинченной и мрачной женщины по горло хватает. И ещё понимала его... так, как никто не понимал. Кажется, если б доступна была ему все дни напролёт, то не пришлось бы выплескивать злой кураж с кем попало и как попало. Только хозяин её, тварь, учуяв особое пристрастие заказчика, ещё больше цену взвинтил. Карточные долги, на самом деле, существовали для отвода родительских глаз. Везло ему в картах последнее время, для чего-то уступала ему фортуна годный расклад — и все выигрыши, и взятые в доме деньги, уходили туда, где было по-настоящему хорошо. Иногда Генрих стремился выкупать свою пассию на целые сутки, чтобы той хватало сил на все его потребности: моральные и телесные. После скандала с родителями его особенно потянуло к Ирми, и он едва успел перехватить свою маленькую голубоглазую блондиночку у какого-то здоровяка боцмана, что перемнёт её, как букашку. Сам-то, конечно, тоже не образец аккуратности — не в его молодые годы в желаниях себя стеснять, но ему-то хоть стройность позволяет не вывести женщину из здорового состояния. Ночь прошла как обычно — он прекрасно расслабился — при этом его фея ещё и выспалась. Впереди у них был почти целый день и видеть Ирмину, беспечно, без спешки потягивающей перед окном свой гибкий стан, представляло особое наслаждение... Но внезапно её беспечность, как ветром сдуло. Рассматривая между портьерами улицу, Ирмина неожиданно резко отшатнулась.— О боже!!! — Ты чего, малышка? — немедля взметнувшись с кровати в одной сорочке, разнеженный любовник провел по ложбинке на тонкой женской шейке, которую владелица зачем-то обхватила спереди. — Вон та дама, на улице... Я узнала её! Она... убила ребёнка! Юноша снисходительно ухмыльнулся, разглядев собственную мамашу. История с гвардией повторяется — интересно, сколько она заведений наугад обойдет? Хотя с неё станется, может и в каждый флигель сунуться... всех кругом распугает, а этот стервец ещё больше цену загнёт. — Не бойся. Просто она слегка похожа на ведьму. Но гляди, у неё даже косы нет! Засмеявшись, он обвил свою подругу за талию. Пускай уж милая расскажет, что за детоубийцу узрела в чопорной престарелой дворянке, а он заблуждение развенчает. Но до чего приятно, когда можешь сам её успокоить, в кое-то веки... Но Ирми дрожала под мужскими ладонями всё ощутимей. — Ей ножниц хватило... Я ведь говорила вам, фрайгер Генрих, что выросла в Киле. В двенадцать лет добрые люди устроили в школу верховой езды, убираться в конюшнях. Владелец давал еду и кров, а с лошадками и чёрная работа приятна. И однажды я дремала за перегородкой, в сене... Конюх привёл взрослых с детьми, и два мальчика стали смотреть своих жеребцов и ставить сёдла. У дамы голова кружилась, конюха послали... чай приготовить, вода не поможет, мол. Потом, вроде, сами вышли за ним — затихли. Вдруг свежеоседанный, Аполлон, заржал: резко так, жалобно. Когда я высунулась, то увидела... Рассказчица передернулась, и поглощённая изложением ужасных событий, не заметила, как руки на её животе сильно напряглись, потом задрожали. — Я увидела рядом с его стойлом эту... не знаю, как назвать. Она пробормотала, вроде "сдохни, отродье постылое", отскочила, а в руках сверкнуло... вроде, мелкие ножницы для шитья. Видно, в сухожилие ткнула. Потом уж конюх, наконец, принёс ей чай и наспех вывел уже проверенных лошадей. Я не решилась окликнуть, пока она рядом... понадеялась, что всё же заметят: Апполон всегда был спокойный конь. Но спустя минуты раздался треск, шум, крики. Я услышала, что мальчик на Апполоне шею сломал. И от страха сбежала в порт, где меня... забрали. "О боже, я обронила в конюшне свою сумку для рукоделия! Дорогая, от тебя одна суета сегодня: сидела б лучше дома со своим шитьём... Я сама не ожидала, что настолько чувствительна к солнцу. Идите уж, ставить барьеры, я потом приду... Вигге, и дался тебе тот пятый барьер... а вдруг свалишься? Ну, хватит меня пугать, надоел... А мне надоели твои дурацкие поучения! Эй, заткнулись, оба! Куда ещё этот конюх запропастился, пускай уж коней отпустит!" — Что... это всё... значит? Генрих отпустил объятия и кулаком резко смял портьерную ткань. Воспоминания уже пробудились в памяти, хотя сопоставить их окончательно не получалось. Но сокрушительная истина стремительно обрушивалась на голову заодно с карнизом. Он ловко принял конструкцию на руки... и, кажется, принял истину. А дрожащая Ирми даже не заметила ни его потрясения, ни аварии с карнизом. Она сама ушла в тот тяжелейший для себя день и смотрела прямо перед собой. — Это значит... подстроена гибель малолетнего. Детоубийство — самое ужасное злодейство в преступном мире... — Замолчи! Замолчи немедля!! Как это?! Как же? Он метнулся к черпаку и облился водой, чтобы прийти в себя, но получалось слабо. Его прямые русые пряди тонкими сосульками затмевали обзор перед глазами, их очень хотелось зажмурить и завизжать на весь город. — Прости, малышка, я... нагрубил нечаянно. Знаешь ли, это... это... мой старший брат сел на Аполлона. Попросил проверить — не разрешили. Его... его... хотела убить... наша мать. — Вы что говорите такое! Ваш брат в университет поступил... И какая же мать... Генри начал с расстановкой говорить, обращаясь к самому себе. — Сломал не шею, только позвоночник. Оправился как-то. Я особо не говорил о нём... чего говорить про типа, которого не видел семь лет? — О боже... фрайгер Генрих... — Ирмина обмерла и перекрестилась. — Может, я обозналась? — Нет, не обозналась. Мы спорили с утра... Вигге поучал, что я сижу в седле слишком прямо, не по правилам. Я подразнил, что ему правила не помогут взять желанные пять футов. И сперва решил, что... всё из-за меня! Спешился и плакал за деревом... а мать кинулась меня утешать. Сейчас безумием кажется: старший без сознания на земле... а младшего утешают! Но мне твердили, что он сам, из вредности, поставил высокую планку и сам во всём виноват... виноват... виноват!! Сорвавшись на последнем повторе, Генри стремительно вытер полотенцем лицо от проступивших слёз и запустил его, скомканное, в сторону. — А мне проще было принять, и я... вёл себя, словно... не знаю, как назвать... — Как скотина. Генрих через стекающие с мокрых волос капли в отчаянии посмотрел на Ирмину. — Мягко сказано... Впрочем, исправлять уже поздно. И я пойду, пожалуй... Он потянулся за вещами и нервно засмеялся, заикаясь. — Ха-ха-ха! Ф-фрайгер из такой честной, такой приличной семьи, что стыдится в п-притоне! — Нашли кого стыдиться — меня? День оплачен. А вашей гриве ещё долго сохнуть. Она отобрала камзол, успокоительно положила руку на его предплечье и добавила тихо. — Преступление совершила ваша мать, а одна трусливая девчонка не остановила. Но за дурное отношение извиниться никогда не поздно, если человек жив. — Извиниться? Думаешь, если мне стало стыдно за себя, малолетнего, я теперь его знать хочу? — вдруг взвился Генри. — Этакий страдалец чистенький, сам сбежал, а мне, значит, марайся в этом дерьме! Но тут молодой человек испуганно осёкся, поднеся кисть ко рту. — Хотя, так выходит, мы оба с ним... сыновья убийцы. Ирмина медленно помотала головой. — Невозможно убить своё дитя... я так думаю. Если он и брат вам, то от другой матери... — Другой, говоришь... хмм... дурные отношения... — Генри хлопнул себя по лбу. — Точно, тайник!! Там портрет и женские цацки... не бедные. Теперь понятно, кого напомнила та милашка! Я-то всё дам знакомых перебрал — вот же, идиот! Однажды брат полез проверить метрику... подумал, что не родной. И огорчился. Знал бы ещё, что продан был, откупились... — Законной жене вряд ли хотелось растить бастарда. Но это не оправдывает попытки убийства. Взвинченный юноша щёлкал сцепленными воедино пальцами. — Да ты, прямо, доктор права, Ирми!! Нет, не оправдывает! Но, всё же, я... я, возможно, послужил мотивом... завёл тот спор о высоте прыжка. — он зажмурился в ужасе, обдумывая нелепость. — Господи, да она сумасшедшая! Убивать пасынка, чтобы сын родной не проспорил... сделала из меня стервятника... чёрт, я сам, кажется, спятил. Заметно нервничая, выведенная из привычного спокойствия, Ирмина прошлась по комнате, обхватив свои руки. Она даже не заметила, как обратилась на равных. — Чем извиниться, так легче найти грехи, которые исправить нельзя. Что было ещё, какие события? Ну же, напрягай память! Молодой человек передёрнул плечами, напряжённо вспоминая. — События... ну, было там накануне... Людвига собирались вскоре отдать в кадетскую школу — его бы приняли туда за бесплатно, с лёгкостью, с которой его конь взлетал на барьер. Да, ему удавалось многое, но учителя прочили идти в науку... И они за неделю до скачек начали отца уговаривать: ещё два года на дому подучиться, а потом... ну, вроде, куда попал. Сказали, что повода гордиться учёным сыном будет больше, чем обычным воякой, только в университете платить придётся самим. Дарственный иль казённый кошт вряд ли возможен, если мальчик — не сирота обездоленный. Я тогда своего брата лучшим другом считал... и очень хотел, чтоб ещё немного со мной побыл. Это ничтожество, как всегда, колебаться начал, но ма... — юноша запнулся и поморщился: — Фрау фон Гольцвальд ему завопила, что расходы будут непосильны. Закончил он совсем безжизненным голосом, уставившись на белую стену. — А потом... впервые пожелала ехать с нами на скачки. Постылое отродье! Теперь я всё понял, кажется, до конца. — Что ты... будешь делать? Ирми стала напротив и положила на голову ладонь. — Возможно, Петербург — всё же, неплохой выход. — В резиденции нашего герцога? Ха-ха! Ты ещё предложи деревню под Килем... Да эта тварь достанет меня даже в Сибири. Нет! Вдруг молодой человек воспрял, оживился лицом. — Пускай записывают, куда хотят, а я буду мстить, жестоко! Только надо подготовиться поумнее... Хватит уж дурака валять. Она пристально посмотрела на него и нахмурилась. — Ты задумал отомстить матери за несчастье брата? Прости, но... может, лучше помочь Людвигу разобраться с мачехой по закону? Впрочем, я ни черта не смыслю в вашей дворянской чести... да и станут ли слушать в суде какую-то грязную потаскуху... Генри притянул за талию молодую женщину к себе, загадочно улыбаясь. — Милая, да я вообще ни в какой чести не смыслю! Вот за это и отомщу: ей, да папаше. И заодно — за твоё возмездие. — Но, позволь... а жертва покушения как же? Хоть намекни ему, чтоб мачеху матерью не считал! — Жертва... да, конечно. Мне очень жаль того мальчика, моего старшего брата — наконец-то, мне стало жаль его. Но ведь несчастными остались мы с тобой, а не Людвиг. У него-то всё сложилось прекрасно! Поэтому — пускай сам разбирается.