Глава 25. В горячих объятиях Берлина

Когда молодой кильский дворянин, снаряжённый багажом возложенных на себя надежд, сентябрьским днём 1759 года пересёк Ораниенбургские ворота, он на долгие месяцы обратился в восторженного провинциала, после мелкого княжества познающего настоящую столицу. Intelligenz-Stadt или Афины на Шпрее — так называли в ту пору Берлин. Всего несколько десятилетий потребовалось Фридриху I Вильгельму и его преемнику Фридриху II, чтобы возвести здесь прекраснейшие дворцы, основать две Академии и театры, поднять до новых высот просвещение, науку и искусство. Город гостеприимно притягивал к себе жителей всех сословий и вероисповеданий, его наполняли военные, чиновники, придворные и купцы, немцы, евреи и французские гугеноты, а также люди всевозможных созидающих призваний: архитекторы, печатники, ремесленники, литераторы и артисты. При королевском дворе Сан-Суси приглашенные философы помогали реформировать государство на принципах Просвещения, сам король Фридрих и приглашенный им композитор Карл Эмануэл Бах создавали концерты для флейты и клавесина. А в это же самое время вся Пруссия во главе с королём играла главную партию в изнурительной схватке с тремя государствами: Россией, Австро-Венгрией и Францией. И, к большому огорчению большинства берлинцев, просвященный правитель был неравнодушен не только к собиранию ценностей и знаменитых деятелей культуры в своих дворцах, а также и к накоплению германских земель, отчего эта война казалась вечной. Столичная знать и купцы с воодушевлением принимали покровительство Фридриха мирным искусствам, правилам свободы слова и религиозной терпимости, совершенно искренне рукоплескали его музыкальному таланту. Но те же ценители королевских пьес досадливо брюзжали по поводу очередного приказа на очередные подати на обмундирование, а главное: привлечение молодой горячей крови их родственников на бои в Саксонии и Силезии. К тому же, невозможно себя чувствовать в безопасности в прусской столице после того, как всего два года назад, осенью 1757го, австрийский генерал Хадик лихо ворвался в её предместье со своими летучими гусарами, а доверие к военному коменданту фон Рохову, тогда бежавшему, всё ещё отдаёт тухлыми яйцами, которыми его встретили по возвращении горожане. И, всё таки, в эту погожую осень, глядя на элегантные шпили домов, сонно окутывающую городские острова реку, оживленную торговлю на Фридрихштрассе, тихий уют средневековой Марктштрассе и парад шелестящих лип на королевской аллее Унтер-ден-Линден, мирным обывателям наивно хотелось верить в незыблемую благость их бытия, вопреки войне. Людвиг заранее причислил себя именно к тем, кому про угрозу просто некогда было думать. Да и разве можно ожидать чего-то дурного под этим синим небом, потрясающим своим постоянством после извечной кильской мокроты? Щедрое солнце весело подчеркивало изящество лепнины, силуэты домов, а его чуткие к сырости лёгкие впервые не лишили осенью звонкой, свободной речи. По прибытии в Академию искусств и механики, что располагалась в бывших королевских конюшнях Доротеенштадта, молодой архитектор явился к директору, художнику-графику Блезу Николя Лесюёру. Он так и не понял, чем привёл француза в восторг. То ли первый учитель французского хорошо подсобил, сходу поставив природное произношение, отчего чудак-директор беспрекословно возомнил в роду чистокровного немца своих соотечественников. А, может, совмещение инженерных и скульптурных умений здесь и вправду считалось редкостью, в отличие от Киля. Но итогом восторга явилось не только любезное представление во вверенных учебных пенатах, а переезд из гостиницы в найденную за день квартиру, и, главное, о чём и просить неудобно было — введение в городскую гильдию. Последнего Людвиг собирался добиваться упорным обиванием порогов, как было в Киле. Благодаря же впечатлению, произведенному на месье Лесюёра, доступ к практике и хорошим заработкам был открыт сходу. Его давние знания механики в архитектурном проектировании церковных сооружений, наконец-то, нашли применение, и он был впервые допущен к строительству крупного городского собора. А занятия и творческие собрания в Академии приятно наполняли новыми знаниями, которым никогда не бывает предела. В отличие от университетской системы иерархии учащихся и обучающих, здесь обучались, пожалуй, все — от юных талантов в подготовительных классах до признанных мастеров. Начинающие осваивали рисование моделей, архитектуру, перспективу, геометрию и анатомию. Опытные архитекторы, скульпторы и художники собирались в просторных, светлых помещениях, чтобы обменяться мнениями об искусстве и совершенствовать свое мастерство. Остальное же время молодой человек отдавал на поглощение всего ценного, что был готов подарить Берлин, называвшийся тогда интеллектуальным сердцем священной Германской империи. Благо, магистр, архитектор и фрайгер фон Гольцвальд в равной степени удовлетворял дворянским титулом высокомерную знать, щеголял своей образованностью перед интеллектуалами, был вхож к скульпторам, художникам и артистам. Посещенные им за первые полгода камерные концерты, оперы, пьесы и прочие культурные события, можно было бы распределить на всю жизнь, по частоте и количеству. И если одна неделя оказывалась полностью занята архитектурной и академической работой, то следующая вдоволь наполнялась развлечениями и прогулочным осмотром берлинских творений рококко, барокко и раннего классицизма. В среду он мог слушать итальянскую оперу в Королевском театре, имея в кармане билет в ложу театра гугенотов на пятницу, на субботу — приглашение на обед к негоцианту Готцковскому: королевскому собирателю картин и владелецу мануфактур, а в воскресенье собирался в гостиную к мадам Жозефин Бувье, блеснуть разумом в оживленной беседе. Интеллектуальные салоны, где придворные, учёные, артисты и дипломаты обсуждали общественные события, вплетая туда философские идеи Канта, Лейбница, Вольтера, были словно продолжением университета — разве что словесные состязания происходили за испитием чая, горячего шоколада, вина и приятными закусками. Согласно новому государственному устройству слово почти не ограничивали цензурой. Новый посетитель прослыл там "jeune homme ardent (задиристый юноша), хотя даже с такой репутацией поражался вольнодумным рассуждениям о короле и его политике.