Глава 26. Столица обнимает и пленяет

Лихорадочный образ жизни постепенно затягивал Людвига, но передышки добровольно сделать не получалось, хотя бы, чтоб сосредоточиться на изложении отовсюду нахватанных практических наблюдений в фундаментальное изложение. Ведь скоропалительно снятая трёхкомнатная квартира на старинной Нёльёндорфштрассе отнюдь не была тихим убежищем, находясь рядом с художественной мастерской. И соседи подобрались соответствующие — из круга востребованных художников: пытливых, свободных от семейных обязательств, знающих обо всех событиях в мире богемы, и любителей немедля тратить свои заработки. Приятельство с ними сложилось быстро, и привычное с отрочества обращение Вигге, или же Вигги, изменилось с чьей-то лёгкой руки на Лудс. Соседским обменом любезностями ежедневное общение не ограничивалось, а переходило в шумное застолье по поводу очередной щедро оплаченной работы: иногда на дому, чаще в заведении, коих было поблизости сразу несколько. Не привыкший быть нахлебником и скупиться, Людвиг не отставал. Накапливать доходы никак не получалось, разве что умение распределять расходы позволяло хотя бы не влезать в долги. Обсуждения искусства, подогреваясь хмелем, скатывались в досужую болтовню, где лишь один кильский гость оставался трезвым, зато чрезмерно сытым. Михаэль обиженно бурчал, что хозяин посещает трактиры, словно дома не кормят, и наивно старался из всех сил отбить охоту ходить "на сторону". Для него делом чести было приготовить французскую запеканку с телятиной красивей, чем повар Этьен Морье на Жандарменмаркт, а щуку запечь вкуснее, чем делает Ганс Линден через дорогу, что даже сорта её отличить не умеет, сухопутная его душа. Отбить охоту пока не получалось: хозяин не отказывался пообедать дважды. Кроме встреч добровольных, и дня не проходило, чтобы кто-то из новых знакомых не навестил по соседству соратника по творчеству, пытающегося привести полученные в академических стенах сведения в наукообразный вид. К концу зимы Людвига начало тяготить избыточное внимание сообщества, хотя попал туда совершенно сознательно и продолжал ценить соседей за открытость души. Вот только, в чужую душу не стоит лезть. Но приятели обожали подначивать, чуя за милю страх перед женским полом. — А я сейчас расскажу вам, что вытворяет наш дорогой Лудс. Знаете дочку владельца бани на Вильгельмштрассе? Милая такая, хоть рыженькие не в моём вкусе. — как-то раздалось торжественно за столом. Ближайший сосед по этажу, портретист и пейзажист Эрих, вертлявый, худой и смешливый молодой мужчина, славящийся длинными светлыми волосами и необычайной скоростью выдаваемых работ, бесцеремонно привлёк публику к решению недавнего кулуарного спора. — Неделю назад просилась к нему натурщицей, рассказала, что обожает скульптуру, а Лудс... угадайте? — Изваял с её ликом кариатиду? — Предложение сделал? — Нет! Спросил девицу, что она знает про Микеланджело. Она, глупышка, добросовестно поведала про цены в магазине венецианской посуды. Ну, и всё! Не угодила, побрезговал! — Да, представьте, не угодила! Я понял, что она лукавит про скульптуру! — вступил, наконец, герой обсуждения. — А почему сразу лукавит? Может, её интересует не наследие Микеланджело, а ныне живущий молодой скульптор... — Который сам не нуждается в её интересе. Так зачем это ей? — Ну, мало ли, зачем? Например, помочь в омовении. А там интерес быстро станет взаимным... Когда взоры обратились к Людвигу, тот густо покраснел, складывая из салфетки журавля — покраснел уже от самого упоминания про городские бани, которые, в отличие от закрытой университетской, раздражали бесстыдным совместным мытьём, и где приходилось изворачиваться, выбирая время, когда мало женщин. — Полно зубоскалить! Я уж как-нибудь без содействия справлюсь. И не позволю себя дурачить. Бумажный журавль совершил полёт к стене, приземлившись на высокий вазон. На следующей неделе Эрих пришёл заманивать соседа в один салон для настоящих эстетов, где дамы не только флиртуют, а готовы к любой дерзости от мужского пола. — Слушайте, довольно меня соблазнять! Я связан верностью одной девушке, в родном городе... — отмахнулся Людвиг, занятый срочными эскизами для реконструкции театра. — Её зовут Афина. Родители родом из Греции... — выдал он на последующий любопытный вопрос, представив своё первое полноценное творение на дверях факультета. Хорошо, что светский живописец не слишком разбирался в античной истории, и без присутствия скульпторов не мог ничего заподозрить. — А что так строго? Вы ведь даже не женаты пока. — Ну, я так решил... К тому же, у неё папаша суровый, лучше не связываться. Грозился пробить мне голову, если загуляю в своём Берлине. — продолжал плести Людвиг, не отрываясь от чертежа домашней кирхи. — Хм-м. Прости, но я бы и с дочкой тогда не связывался. — с сочувствием и сомнением посмотрел Эрих. Казалось, Берлин подхватил его в свою бешеную рутину, словно в воронку водоворота. Практика по строительству и ваянию должна была призвана содействовать научной мысли, однако работы лишь исправно выполнялись в срок и приносили приличные деньги, тут же уходящие на ежедневные потребности с удовольствиями — и так без конца. А всё, что не вливалось в быстрый, беспрерывный поток, оставалось где-то по берегам, до которых невозможно добраться. Спроектировать вовремя купол, верно рассчитав по методу Гука для лучшей прочности и акустики — не представляло особенных затруднений. Можно доработать и в ущерб сну, если дал обещание завершить этот купол наравне с другими архитекторами из рабочей группы, и не беда, что уложится в сроки в гордом одиночестве. Ещё не хватало, чтобы заезжий двадцатилетний выскочка задерживал признанных мэтров. Изготовить эскиз, потом модель для ваяния, оценить равновесие будущего мраморного всадника на коне и обработать камень — а куда деваться, если через месяц этот всадник должен украшать подъездную аллею в особняк вдовы-генеральши? Однако чертежи и расчёты должны были сопровождаться трактатом со своими соображениями: ну, не придумали ещё для мастеров архитектурного ремесла ни звания магистра, ни доктора. Есть философия — связь природных наук с искусствами, и будь любезен, свяжи. А на трактаты не хватало ни временного простора, ни спокойствия. По хорошему, и в практической части хотелось бы объять побольше. Вот расширить бы суровую инженерию реставрацией старины, что объединяло приложение знаний истории, литературы и физики! Старинных изваяний в Берлине было сколько угодно, в частных и королевских коллекциях. Однако пробиться к вновь разрушенному оказалось гораздо сложнее, чем к созиданию нового. Из правления университета и друзей приходили послания с призывом поскорее завершить своё исследование — в связи с непрекращающимися боями, поступавшими к прусской столице. Но как можно завершить едва начатое? Назревшее решение вырваться из водоворота на тихий берег требовало немедленных действий. Бегство в пригород казалось самым действенным выходом, но сожрало бы ещё уйму времени и сил на поиски с переездом. Первым делом молодой человек исключил лихорадочное блуждание по салонам и театрам, оставив только встречи в Академии и в гильдиях. С соседями приходилось как-то выкручиваться, чтобы сократить призывы "отдохнуть" и притом не обижать понапрасну — никто ведь не виноват, что лично для себя он обязан существовать, как часовой механизм, а иначе бы давно отдыхал в могиле... Когда во время тихого раздумья над бумагами раздавалось весёлое постукивание в дверь, Михаэль всякий раз проникал в кабинет и делал знак хозяину, после чего шёл объясняться с посетителями. Чтобы вечно занятый господин фон Гольцвальд не "спал" постоянно средь бела дня, приходилось прямо заявлять о срочной работе. В один из погожих апрельских дней Михаэль не смог сдержать настойчивость гостя и прошел следом, разведя руками. — Ага, вот ты где, вечнозанятый Лудс! Понимаю, всё понимаю — если не сделаешь за неделю эту готику, тебя подвесят на незаконченном шпиле... жизнь или смерть! А ты знаешь, куда тебе жизненно важно пойти в среду? — хитро подмигнул Эрих. — О, нет, дружище... Послушай, я ведь говорил тебе! Сейчас никаких вечеров для эстетов! Вообще никаких, с дамами или без, понимаешь? — Людвиг замахал руками. — Так уж и никаких? Вот один наш знакомый негоциант удивится! Ты так умолял найти для своей науки битую древнюю скульптуру, что всем хотелось разбить для тебя нарочно... Но, кажется, обойдется без вандализма. Эрих сделал многозначительную паузу и медленно, торжественно объявил, взмахнув длинными, широкими рукавами рубахи, словно белыми крыльями. — Велено передать тому, кто вчера отсутствовал в одном важном месте... Вообщем, Готцковский тут приобрёл кое-что ценное для королевской коллекции, на этот раз в камне. В эту среду он ждёт очень ценный багаж от раскопок в Риме, а для реставрации... одного наглого молодого голштинца! — Что?! Эрих! Вот это новость, благодарю! — ликуя от радости, он схватил художника за плечи. — Ну, конечно, если тот будет шустрым... Сам понимаешь, этот вездесущий старожил Кристен тоже начеку. Не каждая работа обещает личное внимание короля. Ну, а коль я принёс тебе благую весть, то... — Прости, но я всё равно не пойду ни в какой салон! И в баню с твоей рыженькой тоже! — О нет, зачем куда-то идти... Просто наш Вольдемар завершил целую коллекцию семейных портретов... и заказал жареных фазанов на всех, а самого краски везде размазаны... у остальных ещё хуже. Словом, вели-ка своему стражнику стол накрыть.