Глава 28. Собратья "Справедливого разума"

Едва успели уставшие путники добраться до квартиры, их неожиданно встретил горячий приём, которого даже привыкший Людвиг не ожидал. Провожая, соседи недовольно брюзжали про сорванную перспективную работу. Но теперь позвали вместе с гостем на застолье у Эриха, отметить освобождение мирного человека от ярма военного. — Должен вам пожаловаться, господин Кёллер, ваш друг нарушает все правила нашего творческого сообщества... — хохотнул хозяин стола после приветственных расспросов и тостов. — Если вы пытаетесь спаивать нашего будущего доктора философии, должен сообщить, что мы оба верны уставу нашей ложи Справедливого разума. Себи покосился на принесенные бутылки крепкого вина, которых ему показалось слишком много для собравшихся. "И куда ж ты попал, Вигге? То есть, Лудс... о боже..." Он почувствовал лёгкое раздражение, а ещё ностальгию по славным временам, когда никакие посторонние сообщества не осмеливались диктовать Кёллеру и Гольцвальду свои правила — они сами их учреждали для желающих к ним примкнуть. Ложа такая и вправду ими учреждалась в качестве модного студенческого баловства, на манер масонской. Название придумали сходу, а потом всю ночь пытались выбрать впридачу к очевидным правилам какое-нибудь оригинальное табу для участников. Дело было на каникулах, в Эйтине. Развеселившись под действием похищенной из кладовой наливки, шестнадцатилетние юнцы не нашли ничего умнее, чем запретить пьянство. По возвращении на студенческую скамью это неплохо отпугнуло случайных желающих. А для "непугливых" устав перед самым принятием смягчили исключениями. Но самим, уже успевшими стать "братьями", пришлось следовать без всяких поблажек. А потом оба так привыкли держать себя в узде перед лишним глотком, что даже находили пользу. — О нет, что вы! Трезвость, ради бога, храните, нам же больше достанется. Мы о другом... Он упорно хранит верность своей даме, которую оставил в Киле! Вы и в этом его поддержите? Эрих хитро покосился на смущённо покрасневшего Людвига и приготовился оценить ответ нового знакомого, явно неподготовленного к расспросам: а вот возьмёт, да и опровергнет уловку. Себастьян кашлянул и быстро опустил густые ресницы, изо всех сил нагоняя на лицо невозмутимость. — Я вас удивил? — Признаться, немного да. Раньше он был более ветреным. Но какой именно? Я слегка запутался в хронологии его личной жизни. В своей бы ещё разобраться. — Ну, Афина, которая гречанка. Себи шлёпнул себя ладонью по лбу, и заодно под столом двинул ногу напротив.— А, точно, та, хорошенькая! Ты ещё при мне преподнёс ей в подарок цепочку. Ну, прости, Вигге, пока доехал, и своих, и твоих подзабыл. Полагаю, всё же, твоя Афина простит маленькие мужские радости, если ты по возвращении её навестишь в первую очередь. — Ага, а я что тебе говорил! — но Эрих ещё не до конца убедился. — И неужели её папаша настолько суров, что его нужно опасаться даже за сотню миль? — Папашу? Да ну нет... Вигге, ты малость преувеличил. Подумаешь, той весной старик пару раз на тебя обрушил своё вздорное настроение. Но, правда же, откуда ему знать, что там в Берлине? Тихо двинув другую ногу, Себи озорно подмигнул и достал из-за пазухи сложенную карту города, изготовленную перед отъездом у печатника. — А знаете, что, господа... адресок подскажите, где у вас тут неприличные заведения для самых приличных людей. Если уж мой друг в кое-веки решил остепениться, так я-то ещё не готов! Не зря ведь мои денежки сохранились... Намекнув публике, что сильно устали с дороги, они, распрощавшись, поднялись в квартиру. — Угу... значит, дочурка Зевса. — прищурившись, спросил гость хозяина в воцарившемся спокойствии. — Моё почтение! — тот усмехнулся, молитвенно возведя руки. — Погоди благодарить. Думаешь, от меня отделаться, как от своих баламутов, которые ещё не поняли, что за дикое варево в твоей голове? Но я-то соображаю не только в античности, а ещё ознакомился с работой по анатомии... Так вот, у тебя перелом вовсе не в том отделе, чтобы себя хоронить монахом. — М-да... Тяжело, когда перед тобою также Dominus Magister... — пробурчал Людвиг. — Хорошо, с анатомией я мог быть неправ. — А где-то прав? Теперь понятно, зачем тебе твои богини распрекрасные. Здорово прятаться за безобидную каменную красотку, а живых отгонять, да? Но больше не выйдет! Иль, думаешь, для чего я адресок записал? И тут вальяжно развалившийся в кресле Себи весьма шустро подскочил на ноги и указал на гардероб: — Переодевайся! Его друг невольно обхватил туловище, словно выставленный раздетым на смотрины. — Давай в другой раз. Видишь ли, Себи, я, кажется, перебрал с этой картофельной aufläufe, отлежаться бы... Да и камзол выходной, боюсь, не сойдётся... — Отлежаться, вот как... Себи взял напряжённую паузу, уперевшись пристальным взглядом туда, где раньше хотя бы оставался намёк на талию. Если бы ему кто-то ляпнул, что его друг подвержен некоему слабоволию, то замолчал бы надолго, отведавши крепкого кулака. Сильная воля у Вигге была всегда и во всём: в упорном труде, мужестве, стойкости перед своей бедой, держании слова, а кому эти высокие материи не доступны, пускай смотрят, как меру хмельного даже в пиве блюдёт, кипячёной водой запивая, хотя устав тот пресловутый выдумали по глупости. Пристрастие к еде — ну да, есть такое дело. И, признаться, Себи этому в отрочестве потакал. Уж как старалась матушка на каникулах накормить их, и так удобно было носом вертеть, пока всё доставалось гостю, вечно голодному. "Кушай, кушай, детка, побольше, а ты, Себи, пример бери". Ну да, а почему бы не кушать, если ещё болезнен, да ещё эти изверги на похлёбке держали? Но... болеть, вроде, перестал, извергов лет восемь не видел, а трапезы продолжают затягивать. Это если в двадцать прежний пояс не сходится, подумать страшно, до чего можно дойти: там даже крепкого здоровья не хватит. Да ещё это монашество упёртое впридачу, что взаимно усугубляет... Это что ж получается: все вокруг его считали борцом за полноценную жизнь — а человек, напротив, борется с полноценной жизнью разными способами... Паршивый он, Себи, знаток человеческого мышления, выходит, если под носом не замечал, что слабости и страхи есть даже у того, кто после такой мучительной эпопеи на лошадь сел. И вот как на него теперь повлияешь, когда в уставе "Справедливого разума" не додумался дописать? Хотя, что ж, если адьюнкт Кёллер недавно справился с новым, чрезвычайно разнузданным поколением школяров — справится и здесь. — А знаешь ли, вижу — и не только с Aufläufe! Вот что я скажу: на другой раз лишнюю еду откладывай! Напомню, тебя посылали изучать опыт механики в ваянии и архитектуре, а не берлинскую кулинарию. Неожиданно суровое, начальственное рявканье и бесцеремонный шлепок по животу разбудил таки в будущем докторе наказанного школяра поколения предыдущего, не столь разнузданного. — Ну... я как раз собирался трактат писать... прямо завтра с утра. — промямлил невнятно Людвиг, подозревая, что при совместном проживании, да при таком напоре, оправдание ненадолго сгодится. Кажется, в этих условиях оставалось лишь одно: доказать на деле полную неудачу замысла. — Угу, с утра в воскресенье, когда предлагал мне показать Берлин. Вот что, мой дорогой Вигге. Я из кожи вон лез, поддерживая мифы древней Греции, хотя совершенно согласен с теми творцами. Так что, выросли не только твои мягкие места, но и проценты. И угрожающе нависнув чуть сверху, он прошипел нечто совсем малодостижимое: — Словом, либо сегодня ты идёшь до конца, либо я так тебя "накормлю", что неделю будешь отлеживаться... в карете. А очнёшься под одной известной парадной дверью с прекрасной Афиной.