Глава 31. Результат с тремя неузнавшими

Назревшие перемены в быту, о которых Людвиг подумывал, да не успевал осилить один, оказались легко осуществимы при горячем содействии. Совмещая показ достопримечательностей и традиционные прогулки, молодые люди за неделю нашли жильё в Шарлоттенбурге, находящемся всего в миле езды от Доротеенштадта, самого ближнего к этому пригороду району Берлина. Одноэтажный дом скрывался в уютной глубине кварталов, которые окружали увеселительный королевский дворец. Хозяев пришлось искать на торговой улице, где у тех размещались новые владения с магазином. Жена ювелира, миниатюрная и аккуратная женщина средних лет, видимо, имела какие-то свои стойкие представления о жизни холостых архитекторов. Судя по взгляду и вопросам, от которых им пришлось отбиваться, она ясно видела в своих ухоженных владениях горы мусора, пьяное застолье с развеселой компанией, а самого Людвига в постели сразу с тремя Бербель. Тот уже готов был оставить ювелиршу наедине с её воображением, но Себи начал со всей любезностью убеждать, поясняя про нужду покоя и тишины в интересах науки. Хозяйка дома снизошла, растрогалась, и назначила постояльцу арендную цену раза в два меньше, чем приходилось платить на Нёльёндорфштрассе. Провожая кильского друга обратно домой, фон Гольцвальд не без уговоров уступил своего слугу для поддержки и охраны. Мало того, что Себи напрашивался на новые путевые неприятности, став не то шальным, не то задумчивым (видимо, переполнившись впечатлениями, что не мудрено), так и Михаэль, задерживаясь в Берлине по милости застрявшего хозяина, всё заметней беспокоился о престарелых родителях. Так, на череде неоценимой взаимопомощи друзья и распрощались, за почти девять лет потеряв этому счёт, а тратить слова на устные благодарности у них вообще было не принято. Разве что некоторая церемонность в глубоко личном заставила Людвига символически выдать Себастьяну потраченное за телесные наслаждения, но для компромисса тот уговорил первые тридцать грошенов принять в подарок. Также имея в характере склонность к символизму, накануне отъезда молодой человек приобрёл у цветочницы самый красивый букет и нанял курьера. При этом, он не только задвинул подготовленное письмо поглубже в карман, а сократил предполагаемую запись на карточке до полной неопределенности, что было совершенно необычно для его знаменитого красноречия.

***

Получив доставленные цветы, взволнованная восемнадцатилетняя Амелинда вынула из потайного ящичка секретера тетрадь с черновиками стихов. Поэзии за несколько лет сознательной жизни накопилось уже достаточно, чтобы блеснуть в каком-нибудь салоне, подобно другим сентиментальным и образованным барышням из берлинского света. Но девушка всё как-то не решалась подвергнуть душевные порывы обсуждению, да и вообще, ей в салонах становилось не по себе, поскольку была очень застенчива, терпеть не могла сплетни, а баталий не переносила не то, что военных, а даже словесных, все действия, мысли и чувства доверяя обдуманному перу. Поездка с отцом к его гамбургской тёте, вначале обещавшая скуку, ещё сильней, однако, расшевелила задремавших муз, строки аж посыпались на бумагу и принесли сразу несколько работ. Удивительно родной оказалась ей водная стихия, даже не ожидала. Просторы судоходной Эльбы — ещё не море, но как вдохновляют... А ещё было озеро в Нойруттине — и тайная прогулка на рассвете, чтобы дымку застать... правда, застала не дымку, а возмутительные бесчинства на выходе. Встреченный тогда красивый юноша, который отчаянно боролся за свои права и достоинство, стал героем последнего, самого сокровенного, которое уж точно не хочется никому показывать. Слава богу, у него получилось выбраться из несправедливой, жестокой мясорубки: так сообщили слуге, который по её просьбе повторно навестил аппартаменты и разузнал об успешной миссии их приятеля-архитектора. Бесспорно, что недостойный хлопот человек не имел бы верного друга, который тут же вызволять кинется, благослови его Господь. А ещё ей, пожалуй, повезло с папенькой, что помог восстановить по названию улицы нужный адрес, хоть и строго-настрого наказал не соваться к шумной, неотёсанной богеме, а доверить Рихарду. И если вдаваться в мелочи, то ещё свезло на ветру, в сбивчивой речи, воспринять нужную фамилию. Спасибо тётушке за недавний поток преданий о соседском особняке, где впервые прозвучало "фон Гольцвальд". Вообще-то, Амелинда не просила путаных, обрывающися рассказов о жителях столетней давности: лишь отметила, что один из домов на улице немного отличается от других своим стилем. Оказалось, первый владелец, некий пожилой богатый барон, названный той самой фамилией, заказал его построить для молодой жены-гугенотки, чтобы напоминало ей родную Францию. Да, жаль, прожили они оба недолго, их единственная дочь умерла в родах, причём по прямой вине супруга, редкого мерзавца по имени Иоахим, который немедля женился на барышне, чью репутацию даже неприличной мягко назвать. Про новорожденного тётя вообще ничего не помнила: у старушки то и дело подводила память. Поэтому в перепитии из жизни теперешних владельцев Амелинде уже и вникать не хотелось, вполуха слушала. Казалось бы, чем могут практически помочь истории с неизменным "ох, я опять забыла" — однако же, помогли! Возможно, этот молодой столичный архитектор приходится каким-то дальним правнучатым племянником тому барону, однако об этом уже не узнать. Ведь по тексту послания совсем не похоже, чтобы с нею искали встреч. К большому душевному сожалению, отправитель просто выразил благодарность, не больше. "Для фрейлейн Амелинды Ренненкампф. Восхищённый вашей красотой и сердечностью случайный попутчик." Один из свежих голубых соцветий был оставлен между страницами, как раз на стихах о дорожном происшествии.