Глава 32. Затишье перед грозой

Поселившись в пригороде, в отдельные дни недели, когда была необходимость посетить Академию либо мастерские, Людвиг верхом проезжал по прямой дороге через Бранденбургские ворота, связующие город с королевской резиденцией, всякий раз дивясь их скромности по сравнению с прочими. Воображение всевозможных реконструкций в нечто более парадное развлекали его на пути. После поездки в его распоряжении оказывались сутки напролёт, когда он, хорошо отоспавшись, пересматривал привезенные из города книги, записи, чертежи, обдумывал и далее излагал заключения в связном виде. Двадцатидвухлетнего богемца Любомира Томаша уезжающий слуга срочно нашёл себе на замену — тот как раз искал себе работу, а фрайгер фон Гольцвальд не желал терять время на лишние поиски. Однако теперь оставалось лишь тихо вздыхать об утраченной с отъездом Михаэля пунктуальности, умении тихо собирать брошенные на пол черновики и подавать еду. Чех готовил какие-то невообразимые блюда и бесконечно ныл на жизнь. В своём городке в южной Богемии Томаш заложил дом соседу, чтобы поехать на большие заработки, но они всё как-то не складывались, а на участок земли с домом сосед-мельник весьма претендовал и терпеть долг не собирался. Нерасторопность, видать, уже успела подвести и в собственном хозяйстве, хотя со стороны как будто ничего не мешало этому здоровому парню возделывать пшеницу или ячмень. Да и сам слуга с откровенной простотой приводил слова этого мельника на прощанье: дескать, с такой плодовитой почвой можно и дома сидеть, а не ехать за долгим талером к "тевтонам, что вышли из зада Пилата, когда богемцы из Христова тела". И это был не единственный эпитет, который узнавал о своей германской нации молодой фрайгер, несколько обнадеживший искателя удачи тем самым талером. — Хм-м, а вот скажи мне, Любомир... Если, по-вашему, "немцы — волки на арене, мухи на тарелке, змеи на груди", да и, вообще, "вышли из зада", зачем ты в Пруссии счастья искал? Не хотел работать на себя, так нашёл бы себе чешского пана, и подавал ему эту неперченую... Это, вообще, что? Несчастного телёнка перемололи всего целиком? — Так ведь чешские паны платят мало! — Похоже, они умнее, чем я. Знаешь, мне обычно только похлёбка с рыбными потрохами аппетит убивает. Вот порой, как запах слышу, так прямо до колик воротит. К чему веду, понятно? — Уже усвоил, господин: похлёбки рыбной вам не готовить. Да я, признаться, вообще не умею с рыбой... — Думаешь, с одной рыбой? Не готовь мне больше мяса, вообще! Я, чёрт возьми, не хочу разлюбить по твоей вине свои любимые блюда! — Отзывчивый ты слишком, магистр фон Гольцвальд. — покачал головой знакомый мастер из Академии в ответ на сетования. — Слышал, у нас тоже говорят: "скорее та самая змея нагреется на льду, чем чех пожелает добра немцу". Я ж говорил, потерпи, найдём мы тебе нормального парня, не хуже твоего кильского. А этого гони в шею. Однако Людвиг никак не мог изгнать человека с крайней нуждой в заработке, хотя необязательность последнего доставляла неудобства, особенно с уходом за лошадью, из-за чего иногда задерживался отъезд. В остальном он как-то притерпелся, и даже узрел полезное в полном неумении слуги стряпать — без лишних соблазнов ему быстро удалось похудеть до состояния по приезде, и тем больше удовольствия доставляли вылазки за городским досугом. Каждый раз, оставляя логически завершенным очередной раздел, молодой человек отправлялся получить в придачу к блюду от искусного повара заслуженную утеху для тела, неустанно восхваляя Себи за его настойчивость. Оказалось, утеха стоила того, чтобы за неё платить, равно как за посещение бани или трактира. Разумеется, нужно быть совсем идиотом, чтобы представить внимание к своей особе за пределами порочного промысла от Бербель, а затем смуглой, черноглазой Ханны, и ещё двух ласковых голубоглазых блондиночек с похожими именами. И боже его сохрани, чтоб самому привязаться к кому-то из них, а особенно к первой. Бербель прямо дала знать, провожая ужасно взволнованным после первой встречи: — Приходи ещё, искусник... Только помни, ты не единственный мужчина в этом алькове. И альков здесь не один. Приятельская связь без претензий на сближение искусника вполне устроила. Иногда Бербель всё же скрашивала его досуг, вводила в некоторые тонкости, просвятила о безопасности на греховном пути — мало ли, в какие заведения занесёт, и даже рекомендовала для будущего выбора своих сотрудниц. Посетитель тоже годился для кое-какой помощи: расписал, как вести личную смету, по её запросам изложил несколько житейских цитат мыслителей, назвал известных учёных и творцов — ибо умение поддержать умную беседу повышала ценность плотских услуг. К началу осени 1760 года, благодаря управляемому бытию, научная работа его логично выстроилась и устремилась к завершению. Размышления по внедрению философских законов механики в архитектуре выходили внушительными, сопровожденные собственными чертежами церковных куполов домашней кирхи и общественного собора, и ещё бального зала в одном берлинском особняке. Отдельно прилагались природные законы для физического равновесия композиций. От реставрации Людвиг так и не смог отказаться и написал фундаментальный трактат о восстановлении статуи Зевса античным скульптором Домофонтом, глумление над антикой в религиозно-фанатичном Средневековье и спасение целых коллекций учениками Рафаэля и Микеланджело в эпоху Возрождения. И даже провёл подробный обзор учебных пособий Бальдинуччи, Бозелли, Стоуна о восстановлении мрамора и атрибутах античных героев, работ современного искусствоведа Винкельмана и его мастера Бартоломео Кавачеппи о важности литературно-исторических знаний. А вот технические способы упрочнения, присоединения отбитых частей, клеющие свойства извести, гипса, казеина, воско-канифольной мастики и белка пришлось обосновать на тренировочных образцах и чужом опыте — в частности, всё того же вездесущего Кристена, в чью пользу он упустил римскую статую. Кроме статуи, он также упустил расположение купца, который и слышать больше ничего не хотел про "взбалмошного мальчишку, что пустился в загул и навсегда потерял его могущественную протекцию" — сколько Эрих с приятелями не оправдывались. Если эти слова Готцковского и огорчали, то лишь несправедливым заблуждением о загуле — ну да мало ли вокруг заблуждавшихся? Предоставь этот выбор повторно, и его снова не будет, ибо никакая статуя вместе с королём не заставит бросить друга в беде. А что касается протекции — можно подумать, их величество Фридрих сделает за него диссертацию, ради которой, собственно, берлинское путешествие и предпринято. Отлаживать тексты, чертежи, переписывать начисто и готовиться к защите можно было уже дома, в Киле. По-хорошему, сам воздух осаждаемого Берлина кричал ему вернуться поскорее в своё мирное герцогство.