Глава 33. Тучи над городом

С севера и востока подступали русские войска Чернышова и Тотлебена, общей численностью двадцать тысяч, и пятнадцатитысячная австрийская армия генерала Ласси. В то время, как основные прусские части находились слишком далеко: король Фридрих с основной частью войска пребывал в Силезии, генерал Хюльзен стоял на границе Саксонии, а принц Вюртембергский в Померании. Бастионы по рукавам Шпрее защищали оба городских острова, окраины на правом берегу ограждались земляным валом, а лишь на левом их закрывала каменная стена. Ознакомясь с классическими возможностями укрепления ворот, мостов и городских стен, и оценив их использование на местах, Людвиг пришёл к выводу, что в случае подготовленного штурма придётся рассчитывать больше на гарнизонные войска. Оценивать же готовность войск штатскому и подавно не положено. Тем более, есть кому просветить. Ведь даже уютные вечера в салоне мадам Бувье стали похожи на военные совещания. Мирная публика в панике разъезжалась по дальним городам, либо были слишком растеряны, а их места в диспутах занимали офицеры, по разным причинам пребывавшие в столице. — Некому нас защищать, некому! Три батальона, тысяча двести душ, из них добрая часть пойманных дезертиров и пленных. Наш почтенный Фриц обожает загонять в армию силой, кого попало, ещё и на захваченных землях. Но как только здесь пальнёт первая русская пушка, любой уважающий себя саксонец немедля плюнет на знамя, под которым топтали Дрезден и Лейпциг. А какой дурак будет воевать на стороне захватчика? — мрачно провозгласил отставной старичок, уютно расположившийся под камином с чашкой. — И вдобавок фон Рохов, который снова дёру даст от первой пальнувшей пушки. Остаётся уповать на скорость курьеров, которые мчат за Хюльзеном и принцем. Их войска стоят ближе всех. И, возможно, наши славные герои: старик Левальд и фон Зейдлиц, что раны залечивает, что-то ещё смогут сделать. — столь же мрачно добавил прибывавший на излечении майор, опиравшийся на костыль. — Второй раз молния в одно место не бьёт. А людям свойственно исправлять ошибки. Благодарный за помощь Людвиг всё таки влез в защиту комменданта. Но услышать про барокко в этот раз не успел, ибо мадам Жозефин Бувье, хозяйка салона, перехватила хмурые взгляды. — Хорошо бы, вы оказались правы, фрайгер фон Гольцвальд. Попробуйте, господа, шоколад. Кажется, сегодня аромат какао зёрен стал тоньше, вы не находите? Фрайгер фон Гольцвальд, как и прочие гости, находил попытки мадам переводить разговор на беспечную тему слегка наигранными — конечно же, она боится расставаться с мирной жизнью и скрывает растерянность. А что остаётся делать очаровательной даме, если половина прежних завсегдатаев пакует вещи для побега, либо впали в меланхолию и никуда не выезжают, поскольку даже патрули на перекрестках или обозы с ранеными доводят их до обморока? Но Людвиг не мог себе позволить бежать, а на меланхолию не имел времени. Из их проекта реконструкции городского поместья, где он уже почти завершил свои чертежи для дома, выбыл мастер, отвечающий за парковые статуи. Это был далеко не единственный скульптор, покинувший столицу под угрозой осады: одни просто боялись за себя или своих детей, как всё тот же Кирстен, другие, угнетённые ожиданием разрушений, не видели смысла созидать. Оставшиеся соратники не слишком-то хотели браться за кем-то брошенное, а кому доделывать в таких условиях, как не участнику рабочей группы? Мужественный воин, обнимающий любимую жену и дитя, было неким вызовом для его музы. Одно дело — воображать себя этим воином в геройско-романтическом сюжете, и даже научиться отражать в камне мужество и страсть, а другое — вручную "передать фигурам глубокую нежность и заботу": как-то так было сказано на академическом семинаре по групповым композициям. Но если ты не способен вообразить всё, что угодно, и при этом находишь поводы в виде осады — значит, ещё не достиг нужной высоты в призвании. Дороги до начала октября развезти не успеет, а карта войны каждую неделю меняется в разные стороны. Да и вообще, сколько ещё дрожать перед той осадой? Исполнение займёт около полумесяца — и можно символически завершить берлинскую эпопею наступлением новой жизненной вехи. Пускай даже сама по себе веха ничего не значит. Двадцать один год — возраст полного взросления и самостоятельности, хотя он их и так ощущает с тех пор, как вернул свободное передвижение, а ещё — это пора вступить в наследство, то есть, накопленные за лето сто двадцать талеров из шкатулки можно перестать считать неприкосновенными и положить в карман. После выполнения в мастерской заголовочной модели из гипса и посещения салона, уже отправляясь домой, Людвиг сорвал с уличного столба листовку, где чёрным по белому призывали мирных к эвакуации, чтобы доставить своим хозяевам: возможно, с их ювелирным делом те захотят выехать из пригорода ещё дальше. — Мы будем благоразумны, спрячем товар и временно закроем магазин. Ведь в войну о ценностях одни мародёры думают. А любимый дом — это как судьба, а от судьбы не сбежишь. — пожилая женщина, помогающая супругу паковать по коробкам камни и неоконченные работы, пожала худенькими плечами. — Но вас что за важные дела держат? Вы же всё равно собираетесь уезжать? — О, не поверите, дела очень важные! У меня ведь скоро совершеннолетие. Хотел отметить по-столичному, созвать к себе всю Берлинскую богему. Пир на три дня, вино рекой, разврат, фейерверк и прочее... — словом, всё, как полагается, чтобы Шарлоттенбург этот день запомнил. — Вы неисправимый шутник, зря я селить боялась... А поводы для бурного торжества стали так редки, что уже на вакханалию согласишься. Только не спалите мне дом.