Глава 34. Громом пушек музу не заглушить

В ночь на 3 октября до Шарлоттенбурга донёсся раскатистый грохот. Добравшись наутро до города, Людвиг узнал, что в Берлин срочно потребовалось не только ему. Пятитысячный авангард русского генерала Готлиба Тотлебена, в прошлом также берлинца, занял Вустерхаузен, что находился в милях от города. К рассвету его гусары унижтожили воинские магазины в Потсдаме, а сам генерал в сопровождении казаков пошёл на столицу. Шесть или семь миль отделяло от защиты городских границ спешившие на призыв войска. А мирному творцу, что спешился у ворот Академии, предстояло повоевать с каменными силуэтами, которым предстояло по известным анатомическим особенностям отточить рельеф и ещё наполнить некими добрыми чувствами, согласно методике и общему представлению. В одиннадцать утра, как раз, когда русские солдаты осадили высоты против Котбуских и Галльских ворот, и начали артиллерийский обстрел, он взял инструменты и приступил к превращению мрамора в одушевленных людей, начав со взрослых, а уж потом на переднем фоне определится дитя — с ним забот ожидается поменьше. Иногда из города приносили новости. От заскочившего ненадолго Эриха стало известно, что посланец Тотлебена получил отказ на предложение сдать город. Оправившийся от ранений любимец короля фон Зейдлиц, и престарелый отставник Иоганн Левальд урезонили повторную панику Рахова и смогли пополнить гарнизон до двух тысяч. А уже последствия объявили о себе сами: защитники на бастионах зарядили пушки и по нападавшему противнику открыли ответный огонь. За поздним обедом в ближайшем трактире мясные котлеты подали под названием "русских калёных ядер" и принесли свежую газетную сводку. Тотлебен попытался штурмовать осажденные ворота, но пока безуспешно. Провозился с фигурами Людвиг до самого вечера, когда двое работающих с ним мастеров разошлись по домам, а их предложения предоставить на ночь кров было упущено. В сумерках пробираться в Шарлоттенбург уже не имело смысла — и пришлось устроить ночлег здесь же, благо, при мастерских имелось пара гардеробных комнат с походными койками. Заснуть, правда, так и не вышло. Разъярённые неудачей штурма, россияне принялись обстреливать ночной город из мортир, что угрожало возгоранием. Пороховые снаряды с фитилем и ядра летели безостановочно, счёт перевалил за несколько сотен. По сведениям Людвига, наибольшая дальность полёта из крупной мортиры не больше мили, однако, это не особенно обнадёживало: как раз на таком расстоянии от Галльских ворот и находится его мастерская, к тому же, сильный пожар может достать куда угодно. Махнув рукой на незадавшийся сон, Людвиг разжёг свечи и решил отвлечь себя продолжением ваяния. Оно прервалось как раз на самой ответственной стадии, ибо с этими военными новостями никак не получалось сосредоточиться. Снова взяв свой резец, он попытался вообразить некие чувства, испытанные взрослыми участниками композиции. А что, если предположить себя на месте этой семьи сейчас, когда в любой момент можно поймать ядро или погибнуть в огне? Да, стоит, пожалуй сделать воину больший акцент на силе рук, что оберегают родных. А холодному, каменному взгляду женщины следует осторожными наколами скарпеля передать тревогу за ребёнка. Главное, удержаться от воспоминаний о "дражайшей матушке" — уж лучше опасаться снаряда, что вмиг уничтожит весь труд, а то и спалит его самого вместе с инструментами. Быстро думай о добрых матерях друзей, или той же Богородице, в конце концов! Раздавшийся неподалёку взрыв пороха услужливо дал проверить предпочтение мыслей. Под сердцем ёкнуло, но тут же отпустило — да, пожалуй, опасаться снаряда менее хлопотно.

***

К утру 4 октября семь первых эскадронов принца Евгения Вюртембергского вошли в город, приближалось ещё подкрепление из пехоты, что десятикратно укрепило защиту. К вечеру основные полки под командованием Тотлебена отошли к деревне Кёпеник, а с прибытием пехоты отступили и оставленные на воротах казаки. Спустя ещё четыре дня, накануне 9 октября, дня своего рождения, Людвиг полностью завершил композицию и посчитал себя вправе отметить канун совершеннолетия приятной ночью. Ему показалось, что Бербель приложила некоторые старания, чтобы их ночи снова пересеклись — значит, ей что-то от него понадобилось. Но сперва, конечно, вопросы интеллектуальные были отложены. — Как думаешь, они зайдут сюда? — через некоторое время девушка потормошила задремавшего посетителя. Мягкость к уставшему дебютанту на дальнейшие визиты не распространялась. — Бах с Вольтером, сюда? Тебе виднее. Людвиг протёр глаза, выхватив нечто из мерного бубнения над ухом. И как эту даму, у которой он сегодня, возможно, не первый, ещё хватает на зубрёжку под свечой, непонятно. Хотя, когда бы ещё? — Да нет, я про захват Берлина. — Русская армия всего лишь отброшена, австрийцы на подходе... Любое их подкрепление может всё изменить. Так что, если боишься, лучше уехать поскорее... — Уехать? Ха-ха-ха! Из-за осады? — она весело рассмеялась. — Да это драгоценный рудник для моей священной профессии! Я собираюсь хорошенько потрясти кошельки оккупантов. Ладно, хватит тебе валяться, переведи мне лучше, как это произносится на русском? — Э-эх, на русском... — он шумно зевнул. — Давай, записывай. Но учти, я не практиковал и акцент ужасный. Бербель забрала у него немецкий образец, подсела к туалетному столику и проворно вынула из ящичка перо с чернилами. — "Сударь, — так можно обращаться ко всем, не ошибёшься, — Впервые вижу у себя такого мужественного красавца. Добавьте нежной немецкой девушке ещё пару золотых монет, на добрую память". — О, благодарю! Окончательно поборов сонливость, молодой человек покачал головой. — Не дано мне постичь загадку твоей священной профессии. За некую сумму ты вчера ублажала пропотевшего, немытого торговца, сегодня пухлого, перекошеного червяка, а завтра — "красавца" из вражеской армии, который, возможно, не оставит здесь камня целого. Как вы здесь умудряетесь забывать о собственных чувствах? — Мог бы и сам догадаться: за деньги! Барбель фыркнула и задумалась: "Да ты в своих чистеньких академических стенах видел хоть раз настоящих червяков, дурашка учёный? Лишь бы над собой поглумиться... Вот то, что душевную чистоту мараешь в грязи — это скорее. Но раз ты сам себе не знаешь цены — не запрещать же тебе таскать сюда свои грошены?" Она по очереди поднесла к постели его одежду, что намекало на завершение встречи. Но всё таки снисходительно добавила: — Однако, замечу: тот, кто сегодня, ещё и прежней суммой обходится, хотя всё кругом дорожает. Для именующего себя "червяком" удивительно, правда? — Ого, хоть где-то в этом затратном городе получается экономить. — Ну, так ведь условия неплохие: чистоплотен, терпелив, деликатен, изъяны прикрывает сорочкой, почитает доктора Кондома, да ещё полезен головой, пока не задаёт дурацких вопросов... А если бескорыстия возжелал, так для фрайгеров и магистров существуют хорошенькие благородные барышни. Парируя остротами, Людвиг ощущал, что ещё сильнее проникается духом пошлого цинизма и рассмеялся, уже завязывая платок: — Для хорошенькой и благородной условия сомнительны. А мне, кроме корысти, больше отплатить нечем. Так что, если ценишь мою голову, не ставь ей нерешаемых задач. Легкомысленно пожелав на прощанье щедрых посетителей, фон Гольцвальд вышел на улицу, навстречу дню своего совершеннолетия. То ли бессонная ночь под бомбёжкой приучила не замечать менее громкие звуки, то ли ночь прошедшая настолько отвлекла от всей суеты, что не расслышал вообще ничего, но очередные войска на улице явились для него новостью. Цокая копытами, по мостовой приближался конный отряд. Что ж, пока это ничего не значит. Входивший намедни авангардный эскадрон принца Вюртембергского также по ошибке приняли за русских казаков и устроили панику. Однако, мундиры загадочно зеленели. Он потянулся достать из нагрудного кармана очки, чтобы определить точнее, но этого уже не потребовалось. Пятеро всадников вырвались вперёд, их русская речь и незнакомые знамёна в руках наводили на более серьезные мысли, чем покупка бесчувственных телесных услаждений.