Глава 35. Письма для невольника

Николас нетерпеливо оглядывался, пытаясь из пения птиц, шуршания листвы и уханья далёких зверей вычленить звуки преследования. На девятом году своего пребывания в Африке он был вынужден перейти черту, сопроводив спасённую жертву ближе к деревне. Раньше бывало так, что едва заметный шорох оборачивался ложной тревогой. Но сейчас мелькнувшая за кустами фигура зримо и безнадёжно относилась к человеку, притом, белому человеку. Если пленницу схватят — вернут в лагерь и уничтожат при всех, чтоб неповадно было. Интересно, его самого там же попытаются растерзать или немного позже? — Элинам. — молодая женщина с признаками беременности показала на себя и затем указала длинной, двуцветной кистью в его грудь. Сперва Ники показал жест отрицания. Обычно он избегал даже оставаться в зрительной памяти беглецов, чтобы не распускать среди местных жителей ненужные слухи. Поседеть бы уже полностью, что ли — всё шляпу меньше таскать, дабы скрыть свои характерные густые "джедже". Так однажды описал его светло-рыжие пряди один кабоцерос — предатель земляков своих, что поставляет их рабами на плантации. А то ведь с этих чернокожих станется: ославят доброту белого джедже на всю округу с песнями, плясками и подношением всякой живности... Пускай, с наилучшими намерениями, однако правилами осторожности не стоит пренебрегать. Элинам в замешательстве потирала руки, с полосатыми вмятинами от снятых веревок. Родство с зажиточным старейшиной их деревни защищало в быту, но бессилен свёкор и прочие старосты народов Га и Дангме там, где царят "nɔ lε mli amɛi" . Сегодняшняя вылазка за лекарствами в дальний лес дорого стоила. Негодяи ablotsi, белые торговцы, напали из-за спины, пока собирала цветы для соболо, скрутили и крепко связали, а красные лепестки из перевернутой корзины высыпались на землю вместе с разорванными бусами. Потом оставалось обречённо ждать, когда верёвки заменят на деревянные чурбаны с цепью. И тут из-под ветвей появился другой белый мужчина, ловко обрезав кортиком путы и повёл, озираясь, за собой. Наконец, Элинам широко возвела две ладони к небу, а следом положила одну руку под сердце, чем попыталась пояснить, что вся семья помолится за спасителя верховному богу Наа. Кроме этого, женщине хотелось бы втолковать про щедрое подношение богу, а ещё семейную просьбу жрецу указать её спасителя перед всеми символами и предками в имени долгожданного малыша, который иначе бы не родился или родился бы в неволе. А иначе родственники отругают за неблагодарность. — Вижу, что будешь матерью. Пускай крепким и счастливым растёт. А моему сыну сегодня исполняется двадцать один, представляешь? Он очень далеко, за морем. Знаешь, давай, вы лучше своему Наа за него помолитесь, ладно? Его зовут... Людвиг. Из ответа молодая женщина восприняла доброжелательную интонацию, показанные четырекратно пятерни ещё с одним пальцем и через долгую паузу — некое имя. Получив то, что ей соизволили предоставить, она радостно закивала головой, взаимно пожелав на своём ганском удачи ему и потомку сразу. Опасность преследования всё ещё не отошла, и он держал оружие наготове, пока расписные блуза и юбка не замаячили поближе к первым домам. Но, похоже, соглядатай не ставил целью поймать их обоих на горячем, иначе давно бы настиг. Значит, был совсем один, нападать струсил и ограничился только наблюдением, чтобы свести счёты в другой раз. И это ещё хуже: как бы теперь не подставить других невольников... За несколько лет причастности Николаса к работорговле, список подобных беглецов и беглянок вырос до приличной полевой бригады, так и не собравшей товар для европейских гостиных и тем не обеспечившей лишнюю прибыль торговым домам. Только это вам, почтенные господа, не продажа глиняных изваяний на кильских ярмарках, чтобы работник ручного труда волновался о коммерческой выгоде. Как и обещалось, кроме привычной работы над мореходными снастями для обеспечения навигаций, пришлось ведать изготовлением и оправой деревянных колодок. За их качество мастер Калнини отвечал, трудился, как обещал, верой и правдой, а иначе никогда не умел. Пускай даже качественная работа впервые вызывала у кого-то ярую ненависть. Судя по ругательствам из трюмов, таковых было много: люди, только захваченные и закованные надзирателем, ещё не успев лишиться сил на безнадёжную злобу, изливали её также на плотника-умельца. Спалось ему крепко уже не в нежных женских объятиях (до них ли там было?), а после успеха очередной тайной миссии. Первой спасённой жертвой стал один шустрый подросток в тот самый день, когда ему вручили долгожданную почту от Мадсена. "Твоего сына забрали из дому полумертвым: запущенный плеврит, вдобавок сильное истощение, поскольку получал одну пустую баланду и лишь хвойными ветвями закусывал. От смерти спасли, теперь присматривают. Успел показать превосходную академическую подготовку, включая отдельные знания старших курсов. Однако обязан предупредить: по прогнозам докторов факультетской клиники организм после тяжкого испытания весьма уязвим, а медицина не везде всесильна. К тому же позвоночник из-за болезни запущен. Приходится молиться на его удачу, здравомыслие и божью помощь. Со своей стороны ручаюсь, что мой агент не сболтнёт лишнего, если ты передашь весточку. Или же передай общественной почтой, поскольку обвинение в убийстве снято. А теперь расскажу о том, что удалось выяснить через знакомого полицейского писаря. Сперва тебя искали повсюду, как особо опасного злодея. Но тут появился ценный свидетель. Некий доктор хирургии подтвердил, что в день убийства сопроводил Николаса Калнини прямиком в аптеку. Якобы, ложно обвиняемый пришёл к нему за помощью, поскольку микстуру для юного пациента следовало составлять по особым научным требованиям. Также твой защитник описал тебя весьма добропорядочной личностью, и потребовал обеспечить безопасность отрока Людвига фон Гольцвальд. На том следствие зашло в тупик и зависло, поскольку имелась жалоба пострадавшего фрайгера Иоахима фон Гольцвальд на зверское членовредительство, что служила основной уликой в преступлении. А докторской просьбой о безопасности и вовсе пренебрегли, поскольку указанный отрок у них числился распущенным малолетним хулиганом, дерзко противодействующим полиции. И надо же, спустя ещё два месяца в полицай-президиум поступил совместный иск от группы преподавателей за жестокое семейное истязание уже известного отрока, принятого под университетскую опеку. Дальнейшие полицейские решения уже недоступны понятию одного коммерсанта. Как по нашим датским порядкам, истязатель и клеветник мог бы запросто за решётку сесть. Но в этих мелких княжествах правосудие от всякой захудалой знати благоговеет. Фрайгера уговорили тихо забрать свою жалобу и все три дела радостно закрыли". Перечитав трижды, Николас вышел к лагерю похитителей душ, в вечерних сумерках никем не замеченный. Вообще-то, вышел незаметно сам для себя, поскольку поглядывал по сторонам через мокрую пелену. Испытывая за одного человека острую сердечную боль, а перед другим благодарственно преклоняясь, он в то же время пинал стволы вековых деревьев, чтобы излить испепеляющую ярость на гнилой, неуязвимый кильский сорняк, вовремя не затоптанный. Мальчонка, безнадёжно бившийся в сетях, показался ему примерно возраста Вигге. Хотя кто их, местных, разберёт... в любом случае, перед ним такое же создание божье, срезанное на взлёте. — Сможешь быстро убежать? — оглянувшись по сторонам, допытался Ники с помощью жестов, всматриваясь в испуганно сверкающие глазные белки. Безмолвный кивок — и гибкая чернокожая фигурка рванулась из опавших под кинжалом силков, исчезла под тенью альбиций и слилась с темнотой. А его давно хмурое лицо посветлело. Тогда он посчитал себя вправе помолиться и на одном дыхании написал письмо.

Дорогой мой мальчик!

Сообщаю тебе, что я жив. С грустью и отчаянием узнал о твоей болезни. И хотя ты теперь среди благодетельных и толковых людей, я всё равно очень беспокоюсь. Поверь, мне бы очень хотелось посещать тебя в университете и забирать на каникулы. Но пока что, к сожалению, я вынужден находиться очень далеко. Давний мой знакомый, который любезно заплатил за твою учебу, также предоставил мне интересную и прибыльную работу по сопровождению географических экспедиций. На средства богатых филантропов моя команда разыскивает незаселенные, плодородные земли в Атлантике, чтобы давать свободное убежище людям несправедливо гонимым и страдающим от неволи. Понимаю, как ты любишь истории о морских путешествиях. Но, поскольку задачи эти секретны, подробно описать не смогу, и прошу хранить это в тайне. А теперь я умоляю позвать кого-то из наставников или хороших приятелей, чтобы прочитать следующую страницу. Прости, что сообщаю это письменно, а не сам держа за руку. Фрайфрау Маргарета тебе просто мачеха. Твоя родная мама была той красивой, доброй и умной девушкой, о которой я говорил. В девичестве её звали Лаура фон Шеллендорф, она очень мечтала видеть тебя крепким, высокообразованным и счастливым. К большому нашему горю, сразу после родов её не стало, поскольку господин фон Гольцвальд проявил к супруге невнимание. Это случилось в Гамбурге. Я узнал об этом спустя годы и поехал в Киль о тебе заботиться. Желаю успехов в науках и творении, но знай, что я всегда тобой горжусь. Твоя матушка тоже могла гордиться. Не теряй мужества, слушайся докторов, почитай своих преподавателей и береги себя. Передай мой нижайший поклон герру Хайнеману, я бесконечно ему признателен.

Твой папа Ники.

Но письмо с красивой, благородной сказкой и важной тайной так и осталось лежать неотправленным. Отчаянные поступки удавалось, вроде, скрывать — до сегодняшнего дня. Хотя опасность всегда была велика: до составления нумерованной бумажной описи в стиле "отрок мужского пола, конечности сильные, зубы хорошие" с окончательным одеванием на эти конечности куска дерева с цепью, ловцы людей полагались на собственную память и зрение. Предпочтение в его выборе оказывалось юным мальчикам, девочкам и молодым женщинам с признаками беременности или сочащимся из груди молоком — таким нужнее всего было вырваться, заодно и карту можно ставить на природную живучесть и божью помощь. Спустя три года переписки сердечно порадовало очередное послание: С великим удовольствием отвечаю по твоим интересам. Известный тебе шестнадцатилетний студент с чужой дворянской фамилией показывает высокую успеваемость на факультете философии, обрёл близких друзей, занимается в архитектурной гильдии. Касаемо твоей вечной тревоги... Опасных простуд в эту зиму не случилось, лишь грудная чувствительность к сырости проявляется. К сожалению, ему уже не вырасти статным богатырём, подобным тебе. Фехтование, бег, тяжести и прочие нагрузки хребта под вечным запретом. Однако, юноша уже ездит под присмотром в седле, а быстрой ходьбой овладел столь успешно, что моему человеку за ворота удирать пришлось. Так что, к полноценной жизни на мирном поприще он приспособлен весьма недурно. И ещё пару слов от себя добавлю. Недавно мой секретарь отклонил его поисковый запрос в наше судоходство о личности одного плотника. Ты можешь беречь успешного студента от правды, чего тебе стоит его спасительная учёба. Однако, полуправда ещё никому не вредила, тем более, если тебя ещё ждут. Николас читал мудрые советы дельца, хмурился и... продолжал оправдывать прощальное обращение к себе "Papi" согласно своим понятиям. Что обязан дать ребёнку отец, если не имел удовольствия слегка подсобить в рождении? Очевидно — уберечь, обеспечить учёбу, воспитать нужные принципы. Порою он отчаянно рвался написать: произносил в уме и даже записывал — но так на полуправде и замирал, стыдясь приукрашивать своё грешное, тяготное бытие и ужасаясь от потрясения, которое постигнет при чтении даже самой аккуратной правды о Лауре. Конечно, можно не приукрашивать, то тогда выходит, что Николас Калнини — так себе воспитатель — скорее, пустой балабол, которому деньги не пахнут горем людским. Пусть даже денег хватает лишь на скромные бытовые нужды, чтобы не пасть от голода. Датчанин практической хватке не изменил. Заручившись обещанным благодеянием, Николас подписал наскоро подготовленный контракт, лишь хмыкнув от жалованья сопливого, необученного подмастерья. Отчёты о визите агентов в университет обманчиво напоминали милую, панибратскую болтовню старшего приятеля, вот только в конце неизменно прилагался список изымаемых из нищенского жалования расходов, как то: путевые траты и стоимость обеда агента в кильском трактире. Но всё это пустое, во всякие приземлённые материи, Mein Junge, тебе точно вникать не стоит, и уж, тем более, в условия, на коих в университет поступила прибыль от муранских зеркал. Довольно унижений перед кровным папашей, что вечно требовал благодарности даже за вдыхаемый воздух. Последнее письмо от Мадсена от начала осени 1759 года прибыло полгода назад. Оно кратко извещало о том, что Людвиг фон Гольцвальд завершил обучение магистром искусств, востребован в архитектурном ремесле, начал преподавать в своём университете, а его здоровье больше не вызывает тревог. В заключение Мадсен впервые не добавил своих традиционных уговоров выйти из тени и передать собственное послание. Вместо этого напустил туману, что через некоторое время отпустит из Атлантики, но пока вопрос решается, следует ещё поработать. Притом, обошёлся без выставленного счёта, а в жалованье добавил некую премию за выполненную работу. Какую именно работу, когда? В первую очередь взволновало... нет, не возможная вскоре свобода, а чувство, что датчанин чего-то не договаривает. Николас несколько раз перечитал про Людвига, больше всего беспокоясь, что причина кратости связана с ним. Хотя, учитывая пугающие откровения в первой весточке, странно допускать, что за текстом об успешной карьере и налаженном здоровье Мадсен может скрывать нечто обратное. Некогда вожделенный намёк об освобождении Николас вообще воспринял как-то бесстрастно. Перегорели, прошли те утешающие душу мечтания о том, что в один прекрасный день из этой дыры местные духи изгонят сразу всех плотников, либо судовладельца осенит, что один из них гораздо нужней в Европе. Конечно, первым делом хотелось примчаться к Вигге в университет... Выпалить бы ему неотправленную сказку о секретной географической экспедиции и навсегда забыть о былом позоре — в конце-концов, это только прошлое, а в настоящем папа Ники сгодился бы на кучу полезных вещей. Он бы снова работал на чистом поприще, где-нибудь, в Кильской мастерской или на верфях. Чего уж там, привычные мужские нужды не забывались также. В задуманном очищении бытия даже присутствовала женитьба на избраннице, милой сердцу. И отчего бы не принимать им дома одного школяра-студента, ведь Мадсен упоминал, что на выходных тот по друзьям кочует. Где-то после сорока пяти матримониальные мысли начали казаться всё более наивными, а ещё наивнее представлялся, как ни удивительно, визит к Вигге. Начать с того, какую сказку втиснуть повзрослевшему юноше, который остаётся мальчиком только условно? И как благостно принять то, что названный "папой" вовремя не открыл самого главного и пропал куда-то на долгие годы с присвоенной себе правдой о маме? Что поделать, именно сохранившийся глупый страх нанести душевный удар, а вовсе не развенчание "мезальянса на корабле", не позволял до сих пор попросить об этом датчан. Кроме того, привычная роль сильного, надёжного, заботливого опекуна вряд ли долго сгодится для безродного бродяги под полтинник, если подопечный уже независимый, успешный архитектор. А иного распределения ролей для них существовать просто не может.

***

Проводив взглядом Элинам до края деревни, Николас вернулся в гостиницу Кристианфорта, где коротал месяца между работой и рейсами на плантации, и снова задумался над последствиями пресловутой слежки, перебирая знакомых и малознакомых, которых повстречал сегодня вблизи лагеря. Добряков здесь как-то не водилось: рабовладельческий торговый форт вообще не располагал к человеколюбию, каждый боролся сам за себя. И вдруг он, встрепенувшись, мотнул головой: а чего тут думать, вообще, рано или поздно должны были поймать на горячем. Господь и так потрясающе терпелив, иль, может, наоборот, упрям: удерживает силы в стареющем теле, даже тропическую жёлтую лихорадку, и ту отводит. Но именно сейчас даёт знак, что следует заранее разобраться с долгами, а не опасаться всего подряд: потрясений, сомнительных выдумок, да всякого шороха из кустов... А там, пускай уж разбираются с ним самим, да скорее! И всё, хватит душу измученную разрывать, не осталось у него больше сил! На этом открытии корабел Калнини достал чернила с бумагой, старое письмо для школяра Вигге, и вывел уверенной рукой обращение. "Дорогой мой сынок, если ты читаешь это — значит, мы более не увидимся..." А далее, уже для взрослого магистра Людвига, изложил историю давнего путешествия до Гамбурга. За время записи Ники снова ощутил себя молодым, да так мечтательно предался воспоминаниям, что почти намекнул на неравную альковную связь. Комендант пожал плечами, получив пакет с драматическим назначением: "после моей смерти отослать в Голштинию, Кильский университет". Ну и денёк! Только что этот скользкий проныра переводчик тиснул срочное донесение лично в руки господину Ларсу Мадсену, уверяя, что внутри краткий лексикон "га": ясно-ясно, просто потрясающе срочный в Эккенфьорде! Теперь вот мастер заслуженный помирать надумал — с виду одинокий старый оборванец, а завещание расписал на толстенный конверт, словно богач многодетный. Вот уж никак не думал податель пакета с отложенной отсылкой, что это выглядит завещанием. Извечный вопрос: правильно ли потрачена жизнь, притом, что опытному и работающему мастеру нечего завещать, кроме старой истории, также не волновал. Просто судьба вела к тому, чтобы сохранить жизнь другую, намного более ценную. Да вот и другие жизни потом добавились, как сегодняшняя молодая ганка с будущим чадом. А если однажды не получилось выбирать, чем заниматься — так, по крайней мере, ясно, ради чего: чтобы кто-то "показал высокую успеваемость и быстрой ходьбой овладел успешно".